Ничего, кроме взглядов

В Джоне «Соупе» МакТавише было что-то особенное. Гоуст ни за что не сумел бы — да и вряд ли бы попытался — сформулировать вслух, чем именно было это неуловимое что-то. Быть может, дело было в глазах — они у Соупа были синие, яркие, пронзительные до странного щемящего чувства у Гоуста под рёбрами. А может, разгадка крылась в улыбке — МакТавиш любил улыбаться, широко и белозубо, практически по-голливудски, хочешь не хочешь, а губы сами дрогнут в попытке усмехнуться в ответ. Или, может, причиной и изюминкой этой его особенности являлся характер — Соуп был ярким, смешливым, лёгким на подъём. Острым на язык. Шумным. Шебутным. Иногда просто-напросто невыносимым. В конечном итоге Соуп был Соупом. Соупом с ног до головы. Бешеным сумасбродным вихрем. Хорошим бойцом. Надёжным товарищем. Шотландцем до мозга костей. Они не были очень уж близки, по крайней мере, Гоуст никогда не считал, что Джон МакТавиш относится к нему как-то иначе, не так, как к другим сослуживцам: Соуп со всеми вёл себя одинаково. Как полный придурок, если уж начистоту; но ему — необъяснимо — шло. Шло всё. Даже идиотские шутки про мальчиков и священников. Пожалуй, Гоусту их доставалось всё-таки побольше, чем кому угодно ещё в отряде, но это легко можно было объяснить. Саймон «Гоуст» Райли слыл неразговорчивым, хмурым, мрачным сукиным сыном, а Джон «Соуп» МакТавиш — клоуном с менталитетом танка, прущего напролом. И, вероятно, в какой-то момент танк этот застрял в траншее непробиваемого безразличия лейтенанта Райли, увяз намертво, обеими гусеницами. Конечно, это не устроило машиниста. Соуп не любил сдаваться. Вот почему он так на него наседал — с этими своими шуточками, и с дурацкими разговорами ни о чём, и с нелепыми подначиваниями про маску. С невинными, неуместными, исключительно лишними прикосновениями. Пытался взять крепость штурмом, не подозревая, что она уже сдалась ему без боя. Ему — и его невыносимой улыбке, делающей загорелое лицо с грубоватыми чертами, синими островками проклёвывающейся щетины и густыми тёмными бровями пугающе привлекательным. Неудивительно, что у него с такой лёгкостью выходило найти себе партнёршу для разового перепиха: яркий, широкоплечий, ладно сложенный Джон МакТавиш не мог не притягивать взгляды даже в штатском. Но Гоусту оставалось довольствоваться крохами совместного проживания на базе. — Ну же, элти, должно же тебя хоть что-нибудь пронять! — возмущался Соуп, сверкая этими своими невыносимыми синими глазами, когда Гоуст в очередной раз отделывался индифферентным хмыканьем в ответ на стереотипный анекдот про британцев, и Гоуст думал: меня проняло сильнее, чем ты можешь себе вообразить. Но никогда этого не демонстрировал. — Не хочешь выпить со мной и парнями? — зазывал Соуп в те редкие тихие вечера в штабе, когда недремлющее око начальства наконец смыкалось, и Гоуст мысленно отвечал: пригласи меня ещё раз, меня одного, только с тобой, и я соглашусь. Но никогда не просил об этом. — Тебе не надоело таскать эту дебильную маску? У тебя что, комплексы? — спрашивал Соуп, измаявшийся от безделья на очередном дежурстве, и Гоуст говорил самому себе, безмолвно и бессмысленно, в никуда: сними её с меня, посмотри, какой я — под ней. Но никогда не произносил этого вслух. Он позволял себе только взгляды. Взгляды, взгляды, взгляды — жадные, украдкой, торгуясь с самим собой, выцарапывая у собственной совести право ещё раз повторить глазами широчайшие мышцы чужой спины: напряжённые, рельефные, блестящие от пота. Соуп предпочитал тренироваться без футболки, в одних спортивных шортах, сидящих на бёдрах до того непристойно низко, что порой Гоусту хотелось сделать ему замечание. Заставить его одеться или, может, содрать эту проклятую тряпку к чертям — обнажить смуглую кожу, покрытую чёрными волосками, жёсткими на вид, разложить его на матах, вжаться раскалённым лицом в его влажную грудь… …и совершить какую-нибудь непростительную глупость. Но Гоуст только смотрел. Смотрел, как Соуп принимает упор лёжа в углу спортзала и отжимается от пола, красиво и чисто, в чётко выверенном ритме. Смотрел, как Соуп, заболтавшись, давится овсянкой и закашливается, щедро орошая стол перед собой полупрожёванными хлопьями. Смотрел, как Соуп перезаряжает M4A1, как прицеливается, как жмёт на спусковой, поражая мишень за мишенью. Смотрел — и ненавидел себя за эту малодушную слабость, за неспособность отвернуться, за риск оказаться обнаруженным, которому он подвергал себя снова и снова, в последний момент успевая прикрыть глаза, если Соуп оглядывался, почувствовав его взгляд. Смотрел — хотя хотел бы не. Говорили, Соуп тот ещё ходок, не пропускающий ни одной юбки на гражданке. Из увалов он всегда возвращался измотанным, но довольным, с сытой ухмылкой и россыпью засосов на шее. На расспросы о темпераментной девчонке, в которых Гоуст никогда не принимал участия, отшучивался, мол, где взял, там уже нет. Только косился на него — почему-то, зачем, на кой чёрт? Пытался похвастаться постельными подвигами? Гоуст и без того мог судить об их размахе: вид Соуп после подобных отпусков имел крайне затраханный, а под глазами у него красовались мешки, проходившие лишь через несколько дней — вместе с отметинами. Должно быть, либидо у него зашкаливало. У него — и у тех, с кем он кувыркался. Гоуст никогда не хотел знать о них больше, чем нихрена, но Соуп любил потрепаться — и почему-то чаще всего выбирал в качестве невольного слушателя именно его. Может, ему нравилось, что Гоуст молчит и не перебивает. Может, он нуждался в том, чтобы выплеснуть этот свой поток сознания про очередную Марго на кого-то, кто терпеливо выслушает его. Может, он самоутверждался, хвастаясь перед менее удачливым на личном фронте сослуживцем своими достижениями. А может, он всё знал — о том, что Гоуст на него пялился, и о том, почему. Знал — и пытался мягко расставить все точки над «и». Наглядно продемонстрировать зарвавшемуся сослуживцу, что Джон МакТавиш не из «этих». Напомнить ему о том, где его место. Эта гипотеза была болезненнее предыдущих, но приходилось принимать её во внимание. И Гоуст принимал. И понимал. И кивал, когда Соуп делился с ним подробностями последней случки, «клянусь, мужик, её горло просто создано для хуя, знал бы ты, как она сосёт». Гоуст мог бы — тоже. Опуститься на колени; сдёрнуть с Соупа джинсы; взять в рот; заставить его разговаривать одними междометиями, ругательствами и стонами, хрипом и скулежом. Но Соуп переключался на очередной постельный подвиг из бурного прошлого, или на тупую шуточку, мучительно напоминающую заигрывание, или на поездку к родителям, и Гоуст лишь закрывал глаза. У Джона МакТавиша, встающего перед его внутренним взором выжженным под веками клеймом, были испятнанная шея, припухшие губы и россыпь синяков на крепких бёдрах. Но на этот раз Гоуст в точности знал о том, кто всё это ему оставил. И он разрешал себе зависнуть на этой картинке ещё на мгновение, на одну сладкую секунду, прежде чем вновь открыть глаза. Маленькое мыслепреступление. Всё, что у него было. Ничего, кроме взглядов и несбыточных фантазий. — Ты в порядке? — периодически спрашивал Соуп, словно бы чуял, что в эти моменты Гоуст был бесконечно далёк от поддержания диалога. И Гоуст думал: нет, я вовсе не. Я повёрнут на тебе, Джонни, повёрнут и проклят тобой, а ты сидишь в каких-то дюймах от меня и лапаешь меня за плечо, даже не представляя себе, как меня от этого выламывает желанием прикоснуться к тебе в ответ. Какой уж тут порядок. А потом вымученно кивал. Соуп улыбался — от уха до уха — и возобновлял прерванный рассказ. Жестикулировал, смеялся, ёрзал, врезался своим коленом в его — до череды крошечных ядерных взрывов у Гоуста в груди. — Ты уж извини, что я тебя вместо личного дневника использую, — говорил Соуп, исчерпав темы для своих монологов. — С тобой удивительно легко, приятель. Не понимаю, почему парни считают тебя отмороженным. Просто слегка охлаждённый, да? Его пальцы снова ложились Гоусту на плечо, сжимали, гладили, трогали, в синих глазах сияли тёплые искры, и Гоуст задавливал, замалчивал в себе глупое исступленное чувство, засовывал его поглубже, в развороченное, как после осколочной, брюхо, туда, где оно тихо сдохло бы, устав надеяться и болеть. Так оно, наверное, рано или поздно произошло бы — если бы не тот случай. Соуп был пьян, а Гоуст — трезв. У Соупа был повод надраться, а у Гоуста — ни единого. Соуп накидался в сопли в задрипанном баре, в который они всей командой завалились в один из отпусков, а Гоуст оказался единственным, кто ещё был способен сесть за руль после масштабной попойки в честь завершённой миссии. — Довезёшь его, лейна… лейтенант? — промямлил тогда Роуч, изрядно косящий правым глазом. Учитывая, что Гоуст уже придерживал плохо стоящего на ногах сержанта МакТавиша за поясницу, терпеливо снося его попытки высвободиться и слабые протесты, можно было и не спрашивать. Но он всё равно кивнул. Роуч показал ему большой палец и нетвёрдой походкой вернулся в бар — большая часть парней продолжала обмывать успех. Гоуст не ощущал никакого желания присоединяться к ним вновь: в конце концов, он даже не пил. Цедил весь вечер одну быстро выдохшуюся банку колы, снова и снова задаваясь вопросом о том, что он здесь забыл. Конечно, подобная постановка вопроса была некорректной. Не «что». «Кого». Соуп, в отличие от него, в питейных заведениях явно чувствовал себя как рыба в воде — глушил текилу стопку за стопкой, даже не закусывая, выстреливал одной остротой за другой, пихал всех локтями и безудержно заигрывал с симпатичной официанткой. Та улыбалась в ответ, приносила заказы за их столик вдвое быстрее, чем за другие, наклонялась ниже, чем положено — так, что из расстёгнутой блузки практически выпрыгивала упругая грудь в пошловато-красном бюстгальтере, — и, кажется, совершенно не возражала против того, чтобы продолжить знакомство в горизонтальной плоскости. Гоуст даже ждал этого, безмозглый баран. Прекрасно понимал же, что, как только Соуп встанет на ноги и свалит в уборную, чтобы по-быстрому перепихнуться с готовой на всё красоткой, для одного из них относительно приятный вечер будет окончен. А всё равно сидел на месте, как круглый дурак. С этой чёртовой банкой колы, давно нагревшейся и помявшейся в его кулаке. В мучительном ожидании того момента, когда знаменитая ебливость Джона МакТавиша в конце концов даст о себе знать. Но Соуп только заказывал ещё текилы, и выдавал ещё одну сомнительную шутку, и отпускал ещё один похабный комплимент вернувшейся с подносом официантке. И косился — почему-то — на него. Незаметно, исподлобья как будто бы, но Гоуст знал, что Соуп пялится. Гоуст ведь смотрел на него не отрываясь. Взгляды у Соупа были странные. Если судить лишь по ним, складывалось впечатление, что ему не терпится уйти; что ему — здесь, в этом баре, звон стаканов и гул негромких разговоров в котором то и дело разбавляли вспышки хохота за их столом — словно бы неуютно. Хотя, скорее всего, неуютно ему было рядом с Гоустом: когда глаза Соупа останавливались на уровне его обнажённого рта — а он сразу чувствовал, когда это происходило: губы начинало покалывать и печь, — Соуп моментально начинал казаться неуверенным и зажатым. Потерянным. Ждущим чего-то. Вероятно, пока Гоуст не уйдёт, изрядно облегчив ему тем самым задачу по одноразовому траху с работницей паба. Стоило ли звать его, чтобы теперь испытывать в его обществе подобный дискомфорт? Гоуст напрягался и торопливо опускал маску на подбородок, а Соуп суровел и отворачивался. Через несколько минут, когда Гоуст вновь решался приподнять плотную ткань, чтобы сделать глоток мерзко-тёплой колы, процесс повторялся снова. И ещё. И ещё. Нелепый, абсурдный день сурка. Гоуст знал, что Соуп частенько выбирается выпить с другими парнями там, на гражданке. С Роучем, с Ройсом, иногда с Газом, хотя того дома ждали молодая жена и грудной ребёнок. Гоуст был здесь впервые. И отчётливо понимал, что этот первый раз станет последним. Было даже неплохо — для него, — что в конце концов Соуп допился до икоты, и его было решено в срочном порядке транспортировать домой, не дожидаясь, пока он оскандалится, заблевав местный сортир. Официанточка оказалась забыта; кажется, она сунула записку со своим номером Соупу в карман пару часов назад, но Гоуст не был уверен, что тот вспомнил бы об этом наутро. Соуп вообще вряд ли восстановил бы в памяти события сегодняшнего вечера — ноги у него заплетались, а дыхание было прерывистое и рваное. Прямо Гоусту в ухо. Он никогда ещё не радовался существованию своей балаклавы с такой отчаянной силой: толстый материал скрадывал ощущения, делал медленное — в Джоне МакТавише было двести фунтов чистых мышц, он не уступал Гоусту ни в росте, ни в развороте плеч — перемещение до машины чуть более терпимым. Самую малость: потому что оставалось ещё очень, очень много того, что проигнорировать было сложнее. Оставалось крепкое жилистое тело, прижатое к его собственному, раскалённое, как жаровня, вся сотня по Фаренгейту. Оставалась тонюсенькая ткань футболки, красовавшейся на Соупе и подчёркивавшей значительно больше, нежели скрывавшей. Оставалась его болтовня. Всякий бред. Этим охрипшим голосом. Фильтра между языком и мозгом у Соупа и в трезвом-то состоянии не наблюдалось, так чего ожидать от его поддатой версии? — Элти… пчму… мы уходим? — заплетающимся языком выговаривал Соуп, пока Гоуст конвоировал его по узкой для них двоих лестнице. И заваливался вправо, и вис на нём безвольной тряпочкой, как огромный плюшевый медведь. — Тебе уже хватит, — терпеливо отвечал Гоуст, стараясь не дышать: от Соупа терпко-пряно пахло алкоголем, потом и отдушкой дезодоранта, и от этого запаха у Гоуста всё сжималось и пульсировало в животе. Совершенно неуместно. — Мжет… я хчу… остаться, — капризно заявлял Соуп, пыхтя ему в челюсть, и Гоуст скрипел зубами, чтобы не сорваться, не вмять его в стену, не приложить башкой о кирпичную кладку, не навалиться — сверху, всем телом, чтобы перестал уже, ради всего святого, провоцировать, чтобы заткнулся, пожалуйста, Джонни, просто держи свой грёбаный рот на замке. — Перехочешь, — выплёвывал он, вместо этого ускоряя шаг — и тут же замедляясь: спотыкающийся МакТавиш больше мешал, чем помогал. — Ты, бля, ткой мдак, — сипел Соуп, еле шевеля обычно подвижными губами. — Но гря…чий. Как можно… быть тким… хлодным козлм… и при этм… Гоуст сглатывал и прикрывал глаза, прежде чем грубовато встряхнуть его: Соуп терял берега стремительнее реки в половодье. Наконец удалось погрузить его, не сопротивляющегося и приятно тяжёлого, в машину. Соуп развалился на пассажирском сиденье, широко расставив ноги. Джинсы у него были узкие — практически в облипку, — и Гоуст нарвался взглядом на вздыбившуюся ширинку, как на пулемётную очередь. По уровню ущерба тоже было похоже: его передёрнуло, сердце вломилось в рёбра с отчаянной силой умирающего, в паху знакомо и стыдно заныло, яйца заломило глухой тоскливой жаждой. К счастью, Соуп к тому моменту уже закрыл глаза и отрубился, так что инцидент остался незамеченным. Только усевшись на соседнее место и стиснув пальцами руль, Гоуст осознал, что не знает, куда ехать. Как-то не додумался спросить адрес Соупа у Роуча — а сам МакТавиш, уже тихонько похрапывающий себе под нос, вряд ли был способен вспомнить собственное имя. Пьяное животное. Гоуст зачем-то протянул к нему ладонь в чёрной перчатке — но так и не прикоснулся. Пальцы зависли на расстоянии каких-то дюймов от небритой щеки. — Придурок, — глухо и болезненно сказал он, не зная, кому из них адресует эту характеристику. И отдёрнул руку. Пришлось везти Соупа к себе. Полчаса пути по пустынной ночной трассе. К концу маршрута Соуп проснулся. Продрал глаза, подслеповато щурясь, выглянул в окно, когда Гоуст припарковался. Пробубнил: — Эт не мй дом. — Да неужели, — пробормотал Гоуст, вылезая из машины и хлопая дверью. — Пять баллов за критическое мышление. Уже на улице он постоял немного, не двигаясь, часто и неглубоко дыша. В маске было душно, а на душе — паршиво. Он предпочёл бы привезти Соупа сюда при других обстоятельствах, но других обстоятельств не было и быть не могло. И почему только оно так тянуло-то? На этот раз Соуп взбрыкнул. Когда Гоуст вытаскивал его наружу, МакТавиш мотнул головой, заехав затылком ему по челюсти — до искр из глаз, — и буркнул: — Пчму мы здсь? — Потому что ты пьян, — устало сказал Гоуст, придерживая его, чтобы не рухнул оземь: очередной марш-бросок едва не привёл к падению лицом вниз. — А я понятия не имею, где ты живёшь. Соуп озадаченно моргнул и, очевидно, задумался — раз уж позволил отбуксировать себя до ступенек, больше не сопротивляясь. А уже на лестничной клетке, перед дверью квартиры, пока Гоуст пытался попасть ключом в скважину в кромешной темноте, снова обмяк, навалился на него всем телом, всем весом, всем своим головокружительно-острым запахом, и Гоусту стоило усилий не покачнуться вместе с ним. Справиться с внезапно дрогнувшими пальцами. Втолкнуть Соупа в густой мрак прихожей. Предупредить — запоздало: — Не наступи на кота. — На кго? — изумился Соуп. Гоуст не ответил — лишь захлопнул за ними дверь, тоже оказавшись в прихожей, в пугающей близости от часто, с надрывом дышащего Соупа, и щёлкнул переключателем. Свет с непривычки резанул по глазам болезненно сильно. Судя по сдавленному ругательству, Соупу тоже разом стало слишком ярко. Тот переступил с ноги на ногу, слепо озираясь, и Гоуст придержал его за предплечье, не дав врезаться в вешалку. Кота в коридоре не было. Должно быть, дрых в спальне, в ворохе одеял, исключительно индифферентный к наличию или отсутствию в помещении других постояльцев. Гоуст и хозяином-то ему не был — не в полной мере. Большую часть времени за котом, как и за квартирой, присматривала соседка, которой Гоуст исправно переводил ежемесячную оплату за неравнодушие. Вот её кот, наверное, любил — а к Саймону Райли относился с вежливым безразличием, лишь изредка приходя поспать у него под боком. Может, он просто был как Гоуст. Может, он просто не умел по-другому. Соуп, пошатываясь, поплёлся вперёд. Не спросил разрешения, не уточнил, где что находится. Гоуст разулся, последовал было за ним, но МакТавиш, обнаруживший ванную, удивительно торопливо для пьяного человека скрылся за дверью. Вжикнула ширинка, и сразу после раздалось журчание упругой струи. Гоуст мысленно понадеялся, что Джонни протрезвел в достаточной степени для того, чтобы не промахнуться мимо унитаза. А впрочем, это было не так уж и важно. Он просто уложит Соупа спать. Постелит ему в гостиной, а утром отправит восвояси — и больше никогда не согласится на предложение выпить. И кто только его за язык тянул? Почему в этот-то раз решил рискнуть? Повёлся на глаза умоляющие? Понадеялся, что для Соупа оно что-то значит — его присутствие? Полный кретин. Гоуст вздохнул, потёр почему-то ноющую грудь и направился на кухню — после колы во рту пересохло, хотелось пить, может, тогда удалось бы продышаться, чтобы лёгкие перестало жечь. А потом, как Соуп отрубится, помыться. Соскоблить с себя его запах, его близость, одуряющую тяжесть его тела. Избавиться от этого, как от порочных и стыдных свидетельств собственного помешательства. Из ванной доносился плеск. Гоуст включил свет, налил воды в щербатый стакан, закатал маску до переносицы. Сделал глоток, принёсший лишь кратковременное, очень недостаточное облегчение. Вероятно, стоило свалить это на Роуча. Уехать в одиночестве, предоставив Сандерсону самостоятельно конвоировать Соупа до такси. Да. Должно быть, так было бы лучше. Правильнее и проще. Без этой выматывающей, абсолютно лишней пульсации в горле. Без надежды, которой ему никто не давал и которая всё равно проросла в нём неубиваемым сорняком. Соуп сказал, что он… — Элти? Гоуст вздрогнул и облился. Обернулся — рывком. Соуп, теперь стоящий значительно ровнее, чем прежде, мялся на пороге. Лицо, шея и даже горловина футболки у него были мокрые. Видимо, умылся — и чуточку пришёл в себя. Достаточно для того, чтобы осознать, где и с кем находится. — Джонни, — глухо отозвался Гоуст и поморщился: ласковое словечко обожгло язык. — Я… — Соуп замялся. Его лихорадочный воспалённый взгляд блуждал по обнажённой части лица Гоуста, и, когда тот небрежно обтёр губы, Соуп зачем-то повторил глазами движение его руки. Вряд ли понимая, как это выглядело. — Прости, я что-то… перебрал. Теперь он говорил довольно чётко. Гоусту малодушно захотелось вернуться к тому Соупу, который запинался и глотал гласные. К Соупу, который не мог идти сам и висел на нём, перекинув руку через его плечи. К Соупу, который назвал его горячим. Пьяный бред, ничего кроме. Но Гоуст сам бредил им так давно, что, в конечном итоге… — Всё нормально, — сказал он вслух, торопливо поставив стакан на столешницу — ещё немного, и точно выронил бы, выдав своё волнение с потрохами. — Просто ложись спать. Я разложу тебе ди… — Можно, — вдруг перебил его Соуп с чем-то очень похожим на отчаяние, — мне воды? Гоуст вцепился зубами в изнанку щеки и отрывисто кивнул. Пока он наливал воду — в тот же стакан, из того же графина, — сердце у него заходилось истерическим скрежетом, но движения, к счастью, остались уверенными и твёрдыми. Гоуст умел держать себя в руках — это было славно. Гоусту понравилось держать в руках Соупа — это было паршиво. Пока он возился, тот добрался до кухонного стола и теперь опирался на него, вжимаясь задницей в столешницу и опираясь на выставленные назад руки. Поза была почти развязная, практически непристойная, и у Гоуста запершило в горле. Стакан опустился на стол в считанных дюймах от чужих пальцев. Длинных и крепких, мозолистых, с аккуратными коротко подстриженными ногтями. У Соупа были красивые ладони. У Соупа было красивое всё. Гоусту стоило отвернуться, уйти, отыскать в шкафу единственное сменное постельное, организовать Соупу спальное место, подрочить в душе, в конце-то концов, пока его безумие, его голод, его бессмысленное и ни разу не взаимное желание не выплеснулись через край. Но Гоуст зачем-то поднял глаза выше — и вздрогнул: МакТавиш пялился на него незнакомым, внимательным, цепким, совершенно не соуповским взглядом. Абсолютно трезвым. Гоуст прокашлялся. — Твоя вода, — проскрежетал он. Соуп кивнул, но стакан не взял и глаз от него не отвёл. Такие, чёрт возьми, синие. Душу вынут и прокрутят через мясорубку. Живи с ней потом как хочешь, латай и сшивай из ошмётков. Гоуст сделал глубокий вдох, судорожно поправил балаклаву и шагнул к двери. Оно догнало его в спину, это хриплое: — Один вопрос. Он замер, как был, в шаге от спасительного полумрака коридора. — Да? — вышло нейтрально; значительно спокойнее, чем Гоуст себя чувствовал. Соуп молчал, только сверлил взглядом его лопатки. Гоуст знал это: по ощущению покалывания и жара, по рефлекторным волнам мурашек, по каждой своей клеточке, бунтующей против бездействия. Хотелось рвануть к нему, и вмять в этот сраный стол, и вгрызться губами в губы, и стать — хотя бы на эту ночь — тем, кто заставит Соупа захлебнуться сбившимся дыханием. Тем, после кого Соуп вернётся довольным и сытым, опустошённым, вытраханным. Но вытраханным себя ощущал только Гоуст — в самое нахрен сердце. — Ты смотришь, — сипло сказал Соуп у него за спиной, когда он почти собрался с силами, чтобы всё же уйти. И Гоуст перестал дышать. — Постоянно. И я не понимаю. Ты же… я просто… Сбился, замешкался, растерялся. Гоуст вцепился зубами в нижнюю губу с такой силой, что, кажется, прокусил её насквозь. — Это не вопрос, — ровно проговорил он, глядя прямо перед собой. Соупу понадобилось ещё одно нескончаемое мгновение, чтобы пробормотать: — Почему? Гоуст соскрёб в кулак остатки мужества и обернулся. Соуп смотрел почти умоляюще, тёмные брови изломались трогательными домиками, совершенно не сочетающимися ни с его короткой стрижкой, ни с крупным, подтянутым телом. — Почему, — прошептал Соуп еле слышно, — ты всё время… смотришь так, будто я тебе… Гоуст на мгновение прикрыл глаза. Соуп-из-его-головы, вставший перед его внутренним взором, улыбался уверенно и призывно, предвкушающе, нетерпеливо. Так, как он мог бы улыбаться, раздвигая перед Гоустом ноги; подминая Гоуста под себя; сжимая его в себе и натягивая его на себя. Так, как он, вероятно, улыбался своим любовницам-однодневкам. Саймон Райли не тянул на грудастую официантку из паршивого бара. Ни на кого, в ком Соуп мог бы оказаться заинтересован. Не стоило и пытаться. Но, когда он медленно, на негнущихся ногах, приблизился к МакТавишу, тот не отпрянул, не дёрнулся, не отвернулся. Лишь рвано, прерывисто выдохнул. Гоуст замер на расстоянии каких-то дюймов от него. Соуп смотрел растерянно, невыносимо болтливый рот был приоткрыт, губы влажно блестели — наверняка прошёлся по ним языком. Значит, нервничал. «Какая к чёрту разница? — мог бы ответить Гоуст. — Это ничего не меняет». А вместо этого стянул с головы балаклаву. Соуп уже пару раз видел его без маски. Это были незапланированные, крайне непродолжительные ситуации, в которых Соуп оказывался не в то время и не в том месте, и вряд ли он успел запомнить так уж много подробностей его лица за те секунды, что потребовались тогда Гоусту на то, чтобы вернуть балаклаву на место. Нет. Нет, не запомнил — судя по расширившимся глазам. С практически затопившим синюю радужку зрачком, болезненно, головокружительно чёрным. — Потому, — очень тихо произнёс Гоуст, роняя маску на стол, рядом со стаканом, — что я не могу не. Соуп смотрел на него, не говоря ни слова, не отрывая лихорадочно блестящих глаз, долгую секунду, которой, несомненно, должно было хватить на то, чтобы осознать смысл и подтекст его слов. И, когда секунда эта истекла, а Соуп подался вперёд, Гоуст зажмурился, ожидая — заслуженного, закономерного, здравого — удара. А дождался — пальцев, стиснувших вдруг его плечи; яростного напора искусанных губ; мокрой ласки языка, пробравшегося в его рефлекторно приоткрывшийся рот; шёпота — сдавленного, на грани с рыданием или со стоном: — Твою-то мать, Саймон. Ты хренов дебил. Я же не знал. Как я мог… я даже не был уверен, что я тебе правда… Гоуст не успел спросить, что это должно было означать, что всё это должно было: бёдра Соупа приникли к его собственным, толкнулись, вжались, притёрлись, грубой джинсой к грубой джинсе, и он задохнулся, потерялся, растворился в этом соприкосновении. Руки отреагировали быстрее разума: легли на чужую задницу, подтягивая — ближе, Соуп пошатнулся на краю стола, глухо охнул, но устоял. Он был горячий, ошеломительно горячий даже через одежду. Горячий и твёрдый — там. И Гоуст вдруг подумал: плевать. Плевать на всё, даже если это просто нелепая выходка, жажда экспериментов, влияние алкоголя. Один раз, Джонни. Один грёбаный разочек. А после — хоть в Ад. Оторвался от него. Отступил на шаг. Ещё успел заметить мелькнувший на чужом смуглом лице страх, а потом… Холодный пол врезался в колени, пальцы дёрнули вниз язычок молнии, и шлейки чужих джинсов, и резинку боксеров. Перед лицом покачнулся, влажно шлёпнув по животу, налитой член с поджавшимися тяжёлыми яйцами в окружении курчавых тёмных волосков. Толстый, крупный, с бордовой головкой и рельефными выступами вен. От Соупа едва уловимо пахло его мылом. Похоже, умыванием дело не ограничилось. Как долго Гоуст торчал на кухне со стаканом, думая о всякой ерунде? И зачем Соуп?.. Нет. Нет, это можно было выяснить в другой раз. Когда-нибудь никогда. Гоуст прерывисто вздохнул и обхватил ствол у основания. Проворачивая кольцо пальцев вокруг. Направляя — к себе. — Г-Гоуст, что ты… — изумлённо начал Соуп и вдруг осёкся, и замолчал, и задрожал под ним — его губами, языком, движением ладони. — Б-боже, ты же не… «К сожалению, я — да», — подумал Гоуст с чем-то вроде животной тоски. И взял в рот. И помог себе рукой. И спрятал зубы. И позволил члену — твёрдому, ровному, восхитительному члену Джона МакТавиша — скользнуть глубже, в расслабленное горло. Макушку обожгло болью: Соуп схватился за его волосы с такой силой, что на глаза навернулись слёзы. Гоуст мотнул головой, насаживаясь глубже на член, и Соуп ломано выговорил, отдёргивая руку: — О, чёрт, прости, я… Заткнулся, охнул, затрясся — над ним, перед ним, в нём, — когда Гоуст сглотнул. Заскулил, когда Гоуст практически выпустил член изо рта. Заорал, когда Гоуст снова взял — по основание, до саднящего ощущения заполненности и удушья. А потом Соупа понесло. Соупа — и Гоуста вместе с ним. — Блядь, какой же ты… — чужой шёпот ласкал уши и — одновременно — расцарапывал, разворашивал, выворачивал наизнанку всё, что было у Гоуста в груди. Чужая трясущаяся ладонь скользила по его затылку, цепляясь за короткие пряди, но снова и снова выпуская их из захвата, будто Соуп в последний момент разжимал пальцы. Бёдра у него мелко дрожали, дрожал он весь — распалённый, потный, горьковатый на языке. — Горячий, т-твою же мать, и узкий, и… Господи, я так давно этого… «Ты так давно этого — что? — хотелось спросить Гоусту. — Ну, что, Джонни?» Но он не спрашивал. Только двигал головой, и отстранялся, и вылизывал твёрдый текущий член, и брал его в рот снова, и сглатывал, и пропускал глубже, ещё и ещё, подстраиваясь под неровный ритм движений, на которые Соуп — воплощённая порочность потемневших до черноты глаз — всё-таки сорвался с беспомощным сдавленным стоном. А затем его снова дёрнули за волосы, вынудили отпрянуть, подняться на ноги, внезапно ватные, подтянули — трясущимися руками — к себе. Содрали с него джинсы. Вцепились пальцами в бёдра — больно и сладко, не жалея силы. Стояк Соупа прижался к его собственному, кожей к коже, Гоуст потерянно вздохнул и уронил голову ему на плечо. Укусил, едва в кровь не разодрал — когда Соуп обхватил оба ствола ладонью. — Тише… — голос у Джонни дрожал и сбивался, будто и он тоже летел в какую-то пропасть, не имеющую дна, летел без подстраховки и парашюта, в прыжке чистой веры. — Тиш-ше, элти… Саймон… дай мне… я хочу… Гоуст знал, чего он хочет. Надеялся, что он будет этого хотеть. Ещё успел одёрнуть себя мыслью о том, что это могло значить нечто совершенно другое — не то, что породило его разгорячённое, изголодавшееся сознание. Но, когда Соуп вывернулся из его хватки — в какой момент Гоуст вцепился в его задницу, вминая его в себя? — когда оттолкнул, когда небрежно стянул с себя футболку, когда переступил с ноги на ногу, стряхивая с щиколотки джинсы, обнажённый и невозможно, непростительно красивый, когда запрыгнул на край стола, небрежным, с оттягом, движением приласкав толстый член… — Иди… сюда, — Соуп дышал часто и неглубоко, глаза у него были больные и воспалённые — совершенно сумасшедшие. — Ну же, Саймон. Иди сюда и вставь мне. …Гоуст — умер, кончился, распался на атомы. Как он мог не пойти? Не навалиться — всем телом, сверху, болезненно застонав, когда Соуп обвил его поясницу сильными ногами. Не подтянуть его за бёдра к себе, вздёргивая, прижимая, вынуждая раскрыться. Не проехаться лихорадочным толчком по нежной коже под яйцами, в последний момент опомнившись в достаточной мере для того, чтобы прохрипеть: — Тебя же нужно… — Не нужно, — перебил его Соуп, блеснув порочными, призывными глазами. И протяжно застонал, когда Гоуст стянул перчатку и на пробу втолкнул палец в — господибоже — растянутую влажную дырку. А затем — сразу — второй. Тугие мышцы сжали до боли, Соуп всхлипнул и полез целоваться, бормоча ему в губы в перерывах между жадными столкновениями языков: — Я… с-с-су-у-ука… пару месяцев уже… жду… когда ты… перестанешь быть… настолько… пиздогла-а-а… Последнее слово осталось неоконченным: Гоуст вынул пальцы, поудобнее перехватил его под бёдра и одним торопливым, размашистым толчком засадил сразу на всю длину, и Соуп взвыл, натурально — заорал, стиснул его мускулистыми голенями с такой силой, что Гоуст едва не отъехал, ещё немного — и всё закончилось бы, не успев начаться. Дьявол, у Соупа внутри было жарко, как в Преисподней, жарко и узко, восхитительно, до скулежа, может, Гоуст и заскулил, насаживая его на себя, укладывая на стол, вынуждая елозить потной задницей и спиной по гладкой поверхности; может, и закричал — тоже, задавая размашистый нетерпеливый темп, натягивая, вгоняя по самые яйца, до шлепка, вот так, Джонни, Господи, ради всего святого, твою же… А Соуп — этот абсолютно готовый под него Соуп — хватался за его плечи, и прогибался, и подмахивал, и взрывался воем, когда Гоуст засаживал ему под правильным углом, и частил, задыхаясь, сбиваясь, путаясь в словах: — Всё ждал… когда же ты… приревнуешь и… сделаешь хоть что-то… кроме этих взглядов… боялся… надеялся… грёбаный ты уб-блюдок… так смотреть… и нихера… не… Гоуст затыкал его жадными поцелуями, и цеплялся пальцами за крепкие бёдра, и толкалсятолкалсятолкался, до помешательства, до нехватки кислорода, до… — Б-б-боже… …разрядки, пришедшей, когда Соуп закричал и стиснул его в себе — оглушительной, выломавшей его изнутри, лишившей мышц и костей. Осталось одно это ослабевшее, ватное тело, обрушившееся на чужое; тёплая узкая глубина; трясущиеся ладони Соупа на его спине. Поцелуй — дрожащий — куда-то в висок, возле шрама. Соуп ещё обнимал его ногами. Ещё сжимал в себе — упоительно сладко, Гоуст мог бы кончить вновь только от этого. Лицо у него было покрасневшее и горячее. Наверное, такие лица были у них обоих. — Что теперь? — хрипло спросил Гоуст долгие минуты спустя, когда они оба, наскоро ополоснувшись от спермы, завалились в постель и спугнули безымянного кота. Диван в гостиной так и остался не разобранным. Гоуст лежал на кровати, Соуп пристроился на его плече, по-хозяйски закинув ногу ему на бедро, и выписывал вензеля вокруг пересечённого крупным рубцом соска. Это было приятно. Это было… больше, чем Гоуст когда-либо мог рассчитывать. …но, как оказалось, меньше, чем Гоуст хотел. Откуда в нём взялись эти собственнические замашки, это нежелание — только не теперь — делиться кем-то, кого он даже не воображал своим до этой ночи? Джонни молчал. Это было тревожное, неуютное молчание, растянувшееся на целую вечность. И в течение этой вечности Гоуст думал, что, возможно, всё это было ошибкой, в которой Соуп уже начал разочаровываться. Что, если Соуп вернётся после очерёдного увала с засосами на шее, он его просто-напросто пристрелит. Что у него нет на Соупа никаких прав — но почему-то омерзительно сильно хочется, чтобы они у него были. Что Соуп не мог не понимать этого всего, когда… — Ну, — сонно сказал МакТавиш наконец, потеревшись колючей щекой о его грудь, — теперь мы ляжем спать. А утром ты расскажешь мне, откуда у тебя взялся ебучий кот, а я тебе — об одном тупорылом посте с заголовком «Как понять, нравишься ли ты парню», который я откопал на Реддите. Гоуст издал неопределённый звук. Соуп, судя по голосу, ухмыльнулся. — Тред полное говно, — проникновенно сообщил он. — Надо было сразу штаны перед тобой снять и жопой повернуться. И оно бы там как-то… сам… пф… мхм… Гоуст зажал его рот ладонью, пресекая поток болтовни. — Спи, — приказал устало. И вдруг подумал: а был ли Соуп в самом деле так уж пьян? Впрочем, это уже не имело никакого значения.