Между сменами

Самое трудное в профессии хирурга это груз ответственности, который ты несёшь за каждого больного. Не за счета, затраченных на анализы, не за бесконечные анамнезы или планы операций, а за них. За их будущее и надежды. У Бокуто этот груз тяжелее во сто крат, ведь его пациенты – дети. Про себя он часто представлял, какими вырастут его пациенты. Маленькими, высокими, с длинными или короткими волосами, их профессии, их молодость и старость, но всегда, обязательно – здоровыми. Неотъемлемый атрибут, по-другому и быть не могло. – Коллеги, всем здравствуйте, – С широкой улыбкой под медицинской маской, Бокуто залетает в операционную и подмигивает лежащей на кушетке девочке – Тебе отдельный привет, Хина, как себя чувствуешь? – Я голодна, – Она хмурится и над собой крутит игрушку ракеты – Даже попить не дали! – О, да, малышка, ты растешь, и твой аппетит просто космического размера, – Котаро присаживается на колени около хирургического стола и припускает маску до подбородка – Как только закончится операция, я сам принесу тебе вот такой кусок пиццы. Расставив широко руки, он чувствует растекающееся тепло внутри груди, когда слышит заливистый смех Хины. – Поэтому, давай, – Бокуто медленно поднялся с места и жестом попросил стоящую рядом медсестру передать ему маску для подачи наркоза – Оденем эту штуку, как у космонавтов перед взлетом, и отправимся в путешествие на планету пепперони. – Фу-у, колбаса, – Девочка сморщилась, но с радостью натянула на рот и нос маску – Давай лучше на планету гавайской пиццы. – У вас интересные вкусы, юная леди, – Котаро улыбнулся, закрепляя ремешки на её голове – Но раз уж ты, капитан, а желание капитана закон, то мы отправляемся туда. Сосчитаем до пяти, и полетим. – Не забудьте про нашу сделку, Бокуто-сан, – деловито говорит она, и только после этого соглашается считать. Наркоз поступает по трубке и начинает действовать до того, как Хина успевает дойти до трёх. Бокуто мягко смахивает с её лица короткую прядь волос и поднимает взгляд на коллег, натягивая маску обратно на лицо. – А мы с вами отправляемся на планету лобэктомии правого лёгкого, – Хлопок рук в стерильных перчатках отдался гулким коротким эхом – Давайте сделаем все быстро и красиво, чтобы Хина к вечеру уже могла поесть обещанный мною кусок пиццы. В голове Бокуто будущая Хина высокая, покрасит волосы в блонд и будет раскидывать взрывным нравом учёных на физико-математических станциях. Она приспособится к жизни без кусочка лёгкого, вместо тяжёлого спорта выберет скандинавскую ходьбу или пилатес, будет проводить время в бассейне или на природе. Ей это подходит... Но, вообще, подходит быть абсолютно любой, лишь бы счастливой, здоровой. Живой. – Ну, совята-цыплята, готовы мне помочь? – Котаро смотрит на привычно недовольного Цукишиму и на едва взволнованного Ямагучи, а после накрывает Хину не выше колен тонким пледом. – Зачем вы делаете это? – Хмыкает Цукишима. – Хина боялась, что в космосе ей будет холодно, поэтому мы заключили сделку. Я обеспечу ей тепло, а она расскажет мне о своём путешествии, – Бо просит поддать медсестру света, раскрывает нужный участок грудной клетки ребёнка – Педиатрия – это не только про операции. – А про что? – Взгляд Цукишимы острый, стреляет из-под хирургических очков. – Про обещания, – Просто отвечает Котаро, принимая из рук медсестры скальпель – Про то, что если я сказал, что защищу её от холода, то обязательно сделаю это. Если обещал пиццу, как только она откроет глаза, то я обязательно куплю ей самую огромную, которую будут продавать в столовой. Если обещал отправить её в космос, то выкуплю полёт по всей вселенной. Ведь когда я дал клятву Гиппократу, то поклялся ещё об одном, что защищу каждого ребёнка от страха. Обещание – это и есть гарантия их спокойствия. – Тогда, отправляемся в полёт? – Робко интересуется Ямагучи, и Бокуто довольно показывает ему большой палец свободной руки. Электронные часы начинают свой отсчёт ровно в три часа, и после этого время словно разгоняется, унося их на вихре неумолимо текущих минут и секунд. Перед глазами Котаро мир сужается до маленького хирургического стола, сохраняется в бьющемся сердце Хины и её подрагивающих лёгких. Всё остальное – далеко, неважно, не имеет смысла, ведь это не просто операция, а билет обратно на землю. – Скальпель, – Короткий приказ, и вот в его руку падает нужное лезвие десятого размера. Металл скользит по коже, проступают первые капли крови, но Бо старается не думать об этом, отгоняет навязчивую поступь мыслей – Отлично, дайте расширители. – Газ стабильный, сатурация в норме. – Спасибо, совята, держим тот же курс. Бригада работает как ладный механизм, – Цукишима молчит, работает чётко и быстро по указаниям, Ямагучи контролирует показатели на оборудовании, контролирует газ и пульс Хины, и не теряется даже тогда, когда приборы дают резкие скачок вверх. Они не теряются, и за это Бокуто их уважает, даже вопреки тому, что коллеги часто недооценивают работу интернов. И раз эти они находятся здесь, под крышей лучшей клиники Токио, значит явно чего-то стоят. И значит, что их можно брать собой в космос. – Мы почти заканчиваем, дайте зажимы, сразу два. Он вкладывает в стежки хирургической иглы все те пожелания о светлом будущем, о которых думал в самом начале. Судьба – чертовка, задолжала ей билетик в счастливую жизнь, вот пусть сейчас и отдаёт. – После операции надо заказать пиццу, – Бокуто проверяет шов на прочность и отходит на шаг от хирургического стола, глубоко вздыхая – И если она проснется раньше, чем я успею с едой, то обязательно отдайте рапорт маленькому капитану и отправьте сообщение на пейджер. – У вас слишком нестандартный подход к операциям, Бокуто-сан, – Цукишима аккуратно кладёт измазанные инструменты на стерильный поднос. Он не смотрит в глаза, но уголок губ под маской резко дёргается к верху, в не то усмешке, не то в раздражении. Котаро стреляет в него взглядом, но проглатывает в горле ком не озвученных колкостей. Этот очкастый всегда казался ему слишком заносчивым, и, пожалуй, ему повезло, что Кей попал под крыло интернатуры именно Дайчи, ведь сам Бокуто вряд ли бы смог терпеть его постоянный поток... Всяких слов. Ладно, он забирает свои слова обратно – в космос возьмёт всех, кроме Цукишимы. А начальству скажет, что у корабля, вообще-то, есть ограничения по кислороду. – Лучше бы ты так же уверенно верил в этих детей, как и разбрасываешься замечаниями, – Бормочет Бокуто, направляясь к выходу из операционной. Ямагучи неловко молчал, наблюдая за развернувшейся сценой, и семенит следом, переводя взгляд то с Бо, то вновь на Цукишиму, чьи брови театрально взмыли вверх. Его лицо говорит само за себя, словно вены на его лбу выписали каллиграфическое слово "цирк". Ну и пусть, ведь очкастый тогда здесь главный клоун. Сам Котаро будет волшебником, который ради детей может сотворить в больнице целый космос. А Цукишиму в лягушку превратит, чтобы много на себя не брал. Для баланса вселенной, так сказать. – Можешь идти домой, Тадаши, я и так тебя задержал, – Стягивая хирургичку как вторую кожу, Бокуто с усилием расправляет плечи и чувствует, как каждая прошедшая минута в операционной отдается тянущей болью по всему телу. Несколько простых движений, и бумажные полотенце впитывают со взмокшего лба пот, остатки усталости и напряжения. – Конкретно задержал, на... семь часов. – Нечего страшного, Бокуто-сан, – Ямагучи развязывает тканевую шапочку на голове и приглаживает дыбом вставшие волосы – Я был рад помочь вам в такой операции. Это было великолепно, но... Опасно.  Тяжело.  Страшно. Котаро не надо, чтобы кто-то произносил это вслух, все и так донельзя очевидно. Это сбивчивое "но" звучит намного громче, чем любая другая жалоба. В нем – не усталость. В нем – то неумолимое, неосязаемое и вытекающее сквозь пальцы жизни, думая о которых даже тяжело дышать. Это не слабость, и говорить о таком не ошибка. Честность, вот что внутри, ведь не каждый может признать, что боится оступится с таким хрупким грузом ответственности. Однако Бокуто не желает говорить это Тадаши. Не хочет его переубеждать в том, что является правдой – педиатрия о постоянном напряжении, это неопровержимый факт, и если он осмелится сказать ему нечто иное, то будто перекроет этим все и всех. Болезни, детей и врачей, которые борется с первым и защищают вторых. Соврет, нарисует ему облачные замки и высокие горы. Истину Ямагучи должен найти сам, если осмелится найти в себе силы не дрожать, стоя со скальпелем над телом ребёнка.  А пока он не принял для себя это решение, Бокуто остаётся лишь понимающе кивать. – Ничего, Тадаши, я тоже не сразу детским хирургом стал, – В широкой улыбке он прячет желание заползти от гнетущих мыслей под стол, и хлопает его по плечу – Первый год интернатуры я вообще занимался нейрохирургией, поэтому у тебя ещё много времени, чтобы найти себя. – А почему вы передумали?  – Знаешь, так звезды сложились, – Он неясно помахал рукой над их головами и хохотнул – В мою первую операцию под крылом педиатрии они встали ровно в рядом, составив на небе иероглифы моего имени и рядом приписку "супер-хирург-ас". Я просто не мог подвести космос после такого! Понимаешь? И с учётом глаз, с размером летающую тарелку, Ямагучи абсолютно ничего не понял, но послушно кивнул головой.   *** Сложились, конечно, не звезды, и здесь они были явно ни при чем. Разве, что в небе выложились словом "лгун", с припиской – "патологический" на конце. Интернам, да и остальному персоналу, лучше не знать, что за операционной у тебя есть хоть что-то похожее на личную жизнь. Стоит разок уловить краем уха чужие разговоры в коридорах, и уже узнаёшь, как оказывается интересно живёшь – с кем якобы спишь, с кем живешь, кому отказал и в какие смены ловили в самый компрометирующий момент. Слухи они такие...Въедливые, распространяются молниеносно и почти по воздуху, точно, как вирус, оседают, как на нулевом пациенте. Только вот от болячек подобных придумали сопутствующие меры предосторожности – прививки, маски, дистанцирование больных. А от слухов ничего нет. Вряд ли кому-то понравится кляп во рту, но порою Котаро ловил себя на мысли, что был бы совершенно не против прикупить парочку. Как сейчас помнит – первый день интернатуры, диктуют имена для проверки посещения. Двадцать человек, буквально вчерашние студенты, вдвое больше старших хирургов, несколько медсестёр и даже успели затесаться пациенты и гости, что бесцельно бродили по главному холлу больницы. И тут его фамилия, как гром среди этой идиллии.  – Я.… здесь, – Рука взмывает над головами других в робкой надежде, что это останется незаметным, но, как назло, толпа незнакомцев расступается, оставляя его будто обнаженным перед колючим взглядом Некомата-сенсея. – Значит, сын Терушимы, – Хитрая, однозначно не внушающая доверия ухмылка, как щелчок по оголенным нервам: пробегается холодной дрожью вдоль позвонка – Посмотрим, чего ты стоишь. А другие глядят волком. Причём, большим и голодным, который готов загрызть за любой повод. Хирургия – постоянное соревнование за операции, грантовые места и научные степени. В их глаза Котаро, который носит фамилию лучшего нейрохирурга Японии, потенциальная угроза. Поправка – мёртвого лучшего нейрохирурга. Поэтому, толпа нашла в себе достаточно тактичности, чтобы сдержать словесный поток желчи, но Котаро понимал, что это до первого его косяка. Он знал правила. Здесь совершенно не важно, сколько часов ты зубрил методички, сколько бессонных ночей провел в библиотеки, готовясь к очередному зачёту, и какого цвета у тебя диплом. В хирургии важно одно – достоин ли ты. Почти как молот Тора, только скальпель, который способен держать лишь избранный.  А избранным Котаро должен быть по умолчанию. Ну, или по крайней мере делать вид, что он таковым является. Он сидел под столом непривычно пустой служебки, вжимаясь в пол и стену так, словно это могло спрятать его от реальности. Пальцы крепко сжимали телефон, но экран давно погас, в отличии от головы, где раз за разом прокручивались строчки сообщения от матери. Бо врёт. Постоянно. Коллегам, близким, семье. Кажется, это реально становится патологией. Стоит обратиться к Асахи? Чтобы потом он обсуждал это с Сугой или Дайчи? А Дайчи обязательно расскажет Мичимии. Они же женаты, а в их крепкой браке даже нет слова "секрет" – все всегда общее, даже сплетни. А та расскажет медсестрам. И медсестры разнесут все по педиатрии. А те.... – Бокуто-сан? По белой плитке шаркнули синие кроксы, и о Боги, Котаро готов поклясться, что узнает их из тысячи – даже если бы они шли по потолку. Акааши опустился на колени и немного сгорбился, чтобы заглянуть под край стола. Его лицо заполонило ту холодную, тревожную пустоту комнаты, хоть пространство под столом было едва ли 75 сантиметров в высоту. У Кейджи не та идеальная красота, которую нужно ставить в рамку и под стекло, не та, которую запечатлеют в бессмертные скульптуры. Его красота – живая, проникает через сетчатку глаза, лезет через горло и оседает у самого сердца, обвивая его корнями. Кейджи необыкновенен настолько, что порою не верится о его реальности. Протяни руку, и в сантиметре дотронешься до истинного искусства. – Почему-то я знал, что вы именно здесь, – Произнёс он, заключая в своих голубых глазах беспокойство – Всё в порядке, Бокуто-сан? – Да, операция прошла успешно, – Бо отмахивается в нервном смешке и наконец выпускает телефон из побелевших костяшек пальцев – Просто мои мысли иногда выходят за пределы черепной коробки, и сидя под столом я ненавязчиво даю им понять, что пора или уняться, или залезть через уши обратно в мозг. Длинные и худые конечности Акааши складно скользят под стол, но отчего-то теснее не становится, и Котаро хочется наоборот – ближе, теснее. Уловить блики света на чёрных, как ночь волосах. Провести линии созвездий между россыпью родинок на шее, которые ползли по плечам и прятались под медицинской формой. Он был космосом, до которого хотелось дотянуться. – Ты неприлично красиво выглядишь для четырёх утра, – Ляпнул Бо на отмаш, даже не задумываясь о сказанном, но сразу же посмешил исправить ситуацию – То есть... Ты всегда такой. Просто сейчас утро, и так непривычно видеть более бодрого, чем Широфуку на посту. Но ты же знаешь, что она постоянно такая чисто из-за того, что стащила со столовой одну из кофемашин и поставила ее себе под стол! А ты в любом случае всегда... ну... Акааши не смеётся вслух. Очень редко, может быть, и люди вокруг часто называют его абсолютно чёрствым, но Котаро знает, что это не так – смех Кейджи невесомый, заключается в прикрытых ресницами глазах и подрагивающих плечах под широкой униформой, звучит прерывистым дыханием и тихим вздохом на конце. И каждый раз, когда Бокуто ловит это взглядом, то вспоминает, как все началось. Он понял, что влип давным-давно, когда Кейджи перевелся в их больницу на первом году ординатуры. Тогда Котаро просто заглянул в его глаза и провалился – вот так. Беспомощно и безвозвратно. И кажется, что навсегда. – В таком случае, предлагаю стащить у Широфуку стаканчик и для вас, – В глазах Акааши блестит почти детское озорство, и Котаро моргает. На мгновение ему думается – показалось. Потому, что постоянно сосредоточенный, спокойный и донельзя вежливый Акааши не предложил пойти на преступление против тонкой душевной организации Юкиэ. Потом трёт свои глаза, но отчего-то хитрый блеск на против не спешит пропадать, рассыпаясь в забвение от уставшего, воспаленного разума. – Предлагаешь стать твоим соучастником? – Шепчет Котаро так, словно они и вправду собираются на крупное ограбление. А чем, собственно, не преступление, как ограбление поста дежурной медсестры. – Считайте, что у нас целый синдикат, и некоторый процент кофе мне налагается за помощь в том, как вообще у Широфуку появилась эта кофемашина, – Кейджи отвечает тоже шёпотом – Не говори, что вы вдвоём её из буфета украли! – Котаро встрепенулся, с грохотом задел макушкой дно стола так, что прочное дерево пошатнулось, едва не взмыв вверх  – Аккуратней, Бокуто-сан, – На выдохе пробубнил Акааши, чтобы после добавить – И да, "украли". Ночью, на каталке. Он уставился на него, приоткрыв рот, словно на мгновение увидел Кейджи из другой реальности: бицепсы в татуировках голых женщинах, кожаная жилетка, на лице – вязаная балаклава, под подмышкой пузатая кофемашина, а позади вой сирен и мигающие красно-синие огни.  – Врёшь.  – Возможно, – Загадочно ответил Акааши и опустил взгляд на свой пейджер, пытаясь скрыть подрагивающие уголки губ – А может и нет. – Ты врёшь! – Повторяет Котаро, качнув его несколько раз за острую коленку– Или... Не врёшь. Ты же не умеешь лгать, Акааши! Боже, ты и вправду преступник! – Раз теперь вы в курсе дела, то считаетесь соучастником, – Загадочно отвечает тот. Голос Кейджи ровный, почти беспристрастный, но Бо знает, что за этим "почти" прячется нечто большее, таится в подрагивающих пальцах и этих весёлых огоньках под стёклышками очков – Вы готовы пойти на такой шаг? И Котаро согласен пить краденный кофе хоть на краю света. Ради него – все, что угодно, и даже подсудное дело. Он подталкивает Кейджи из узкого проёма стола, и рывком поднимает их на ноги. – За нами уже выехали, наряд из трех машин, – Кричит Бо так, что пустая служебки заполняется гулким эхом, и бросается к выходу, словно погоня уже началась. И Акааши бежит. Не думая, перебирает ногами в кроксах и цепляется за рукав его формы так, словно от этого зависела их жизнь. *** Но бегать по только что помытому полу было не самой хорошей идеей, и Бокуто это понял только после того, как оказался на влажной плитке — в вертикальном положении. До кофе так и не дорвался, зато прилив бодрости был обеспечен, и почему-то звёздочки перед глазами рассыпались, словно космос потряс своей чёрной гривой. – Бокуто-сан! Звезды концентрируются в тёплых руках, которые сжимают крепко-крепко, и ему кажется, что именно так появился мир. Бога точно кто-то любил, иначе у него не было бы мотивации создавать нечто настолько прекрасное. И если бы Котаро был богом... Ну, или хотя бы уполномоченным по делам мироздания, то обязательно сотворил отдельную галактику только для Акааши. Однако, на небе надо будет спросить, как отключить у цивилизаций желание к всепоглощающей ненависти и алчности.  – А ещё в этой галактике будет бесконечные речки с кофе, – Бубнит Бо, наблюдая как перед глазами расплывчатые краски собирается в цельные, фигуры. Что-то подпихивают под шею, неприятно светят фонариком в глаза и щупают по венам, в поиске пульса. – Вы мешаете мне создавать вселённую, – Котаро отмахнулся от второй пары рук, явно не принадлежащей Акааши, и нахмурился – Пульс 60 на 40, так что отстаньте. – Реакция на свет есть, связана, но бредовая речь, – Отдалённо знакомый голос доносится где-то сверху – Если это был бы кто-то другой, то констатировал 13 баллов по шкале Глазко. Но это же Бо, а значит, что все просто замечательно. Уже третьи по счету ладони, маленькие и холодные, больно ощупывают затылок, следом грудь, в районе остистых отростков, которые соединяются со спиной, а потом лезут к тазовым костям, чуть ли не сдергивая с него штаны. У Бокуто нет сил сопротивляться, только хрипло выдыхает: – Домогаются на рабочем месте, – Наконец поймав фокус, Котаро, прищурившись, столкнулся с ехидным взглядом с Тетцуро, нависающим сверху с глупой улыбкой – Доктор Сарказм, примите меры. – Не советую брыкаться, иначе я тебе точно что-то сломаю, – Кенма по-хозяйски запихнул ему руку под спину и надавил чуть ниже поясницы – Доктор Извращенец, прекратите хватать меня за задницу! – Это крестцово-поясничный переход, – Спокойно напоминает Акааши, но Бо слышит дрожащие нотки, едва заметные постороннему уху. Он медленно опустился рядом на одно колено, методично осматривает живот и пальцами разминает ткани – Органы в норме, внутреннего кровотечения нет. – Повреждений тоже, из травм максимум ушиб – Констатирует Кенма, и тяжело поднимается на ноги, отряхивая ладони и ткань на коленях – У совиной башки кости, как у мамонта.  – В любом случае, делаем КТ, – Тецуро щелкает пальцами и подзывает медбрата, который уже успел прикатить каталку  – О, боже не начинайте, – Бокуто принимает сидячее положение и брыкается всеми конечностями, когда Куроо пытается перетащить его в переноску – Забудьте, что вы врачи. Приложу к затылку лед, попью кофе и все пройдёт. – Да-да, а потом субдуральная гематома черепно-мозговой, кровоизлияние, экстренное хирургическое вмешательство и...., – Куроо подхватывает его под подмышки и дёргается наверх – Пи-пи-пи-пи, время смерти - семь утра. – Ты скорее тахикардию изобразил, а Котаро помрет молча и быстро, – С невероятной лёгкостью Кенма подбирает Бокуто за ноги, и вместе с Куроо они закидывают его тело на каталку – Там один протяжный пи-и-и-и.... Удивительно, как в таком маленьком теле помещается столько сил. Но Котаро не нашёл в себе смелости сказать об этом вслух – совсем недавно ему удалось лицезреть то, как Кенма голыми руками выправил тазобедренный сустав, и иной раз было просто страшно его разозлить. Мало ли, вообще кость вырвет, и глазом не моргнет.  – Меня вызывают, на скорой привезли мужчину с ножевым в сердце, – Акааши щелкает пейджером и подходит ближе к Котаро – Не упрямьтесь, Бокуто-сан, лучше удостовериться, что вы в норме. – Когда закончишь, принесешь мне кофе? – Спрашивает он, чуть улыбнувшись, складывая непослушные руки у себя на груди – Или... Можешь без кофе, главное сам приди, мне нужна твоё присутствие, чтобы создать для тебя вселенную. Утопию без геноцида, ущемления и речками из кофеина. – О-о, бред усилился. Всё, Кейджи, мы поехали, а ты беги спасай неудавшийся кебаб! – Куроо разворачивает его на каталке и бодро шагает в сторону лабораторий, жестом призывая Кенму идти за ним – Я сделаю КТ, только если Акааши потом в записи посмотрит, как у меня светятся нейроны! – Бодро бросает ему в след Котаро и тычет пальцем в потолок. – Он имел в виду – "выходи за меня, или я удушу себя проводом от томографа", – Фыркает Кенма, вяло перебирая ногами рядом  – О, может тогда – "Я нанесу себе колотые ножевые, чтобы ты побыл со мной подольше"?  – Вторит Тетцуро – Ты только в сердце целься, он же кардиолог. Сможешь полежать голым на его столе – О, он уже как-то лежал, но в моем отделении, – Кенма на ходу завязывает волосы в пучок, не волнуясь о том, что выглядит это не особо опрятно – Это абсолютно не помешало Бо свалить к Кейджи и в бреду после наркоза петь серенада.  – Эй! Я вас, вообще-то, очень хорошо слышу! Но в его друзьях стыда – это как искать аппендицит, при условии, что его вырезали. Да и самому Котаро не стыдно. Только если за Тетцуро, который исполняет его композицию для Акааши отвратительно фальшивым голосом. Услышав такое, даже Бетховен бы заплакала, а тот, на минуточку, был глухим! – Тебя однозначно выгнали бы из музыкального кружка, Тетцу, – Емко подмечает он, когда каталка вскоре наконец въезжает в стерильное помещение, по середине которого стоял огромный аппарат компьютерной томографии. – Так его и выгнали, в пятом классе, – Ухмыляется Кенма и ловко перекидывает сто килограммов веса Бокуто на стол пациента – Куро фальшивил и бил мальчика с переднего ряда палочкой от треугольника. – Вот поэтому в моё отделение для тебя вход закрыт, – Бокуто тычет в трясущегося от смеха Куроо пальцем и послушно ложится на литую, металлическую стойку, складывая руки на груди. Кенма напоследок хлопает его по карманам, проверяя, не завалялось ли у него всякого хлама, из-за которого КТ может отправиться на тот свет и отвлекается только тогда, когда его пейджер издал протяжный писк. – Видимо, пока кебаб насаживали на шампур, то умудрились сломать ему несколько костей плечевого сустава, – Кенма забрасывает устройство в глубокие карманы халата и поворачивается к Тетцуро – Сделай Бо снимок позвоночника и, если что-то будет не так, отправьте сообщение. – Хорошо, кис, главное не назови пациента "кебабом" прямо при нем, – Куроо оставляет на его виске короткий поцелуй и провожает с тенью улыбки, когда Кенма скрывается за дверьми лаборатории. Бокуто, оставшийся наедине с Тетцуро и жужжащим под телом аппаратом КТ, хмуро вглядывается в потолок – словно трещины на гипсокартоне могли сказать ему нечто внятное. О, если бы и так, то он давно спросил у них: "Эй, вы больше гипс или все-таки картон?" .... Ладно, кажется, после этого разломы абсолютно наверняка растеряют все свои навыки к прорицанию – Бо, – Голос Куроо звучит мягче обычного, без толики привычного сарказма – Ты слишком громко думаешь, что случилось? – Хочу, чтобы трещины мне ответили на вопросы жизни и смерти, – Вздыхает Котаро протяжно и поворачивается к другу, криво улыбаясь – Голова кипит снова. Мысли успокоились, когда Акааши меня под столом нашёл... Мы с ним поговорили, все было классно. Потом я упал, и с вами, двумя язвами с холодными, как Антарктида, сердцами, даже классно по коридорам покатались, а сейчас... – Стало на тон тише, и шум в голове стал громче, – Понимающе отвечает Куроо, качая головой – Хочешь рассказать? – Включай КТ, пообщаемся и так, – Фыркает Бокуто и прикрывает веки, когда стол медленно въезжает в главный корпус томографа, в этакую короткую трубу, в которой он чувствует себя, как размякшая листва в водостоке – Ты только убедись, что нас не подслушивают! Тетцуро послушно щелкает замком на входной двери, и сам закрывается в рубке, дистанционно включая аппарат. По одному загораются фонари, и Бо напоследок вздыхает полной грудью, ведь ближайшие полчаса у него однозначно не получится шевелиться нормально. – Ну, начнём секретничать? – Спрашивает Куроо через встроенный динамик и клацает по клавиатуре, проверяя показатель и исправность КТ – В общем, Тетцуро, я в полной заднице, – Он подбирает слова не сразу, но чувствует, как поток мыслей уносит его куда-то в даль – Причём в своей же, которую лапал Кенма совсем недавно. Ты только не смейся, ладно? Но я до усрачки боюсь своей матери. Так с детства сложилось – она меня не била, или что-то типа того, но... Она просто смотрела. Знаешь, каково это, что человек молчит, но при этом чувствуешь, будто он на тебя орёт? Это как залезть в голову и долбить черепную коробку изнутри. Как кишки в бантик завязать, и через уши вытащить. Вот такой у меня был дом. Давить морально мать умеет, а нагнетать так вообще мастер. В нашем "родовом гнезде" портреты отца в каждой комнате – это она повесила, чтобы я смотрел и запоминал, как выглядят великие. В коридоре, на кухне, в гостевой и даже в спальнях, куда ни глянь – одно и то же лицо. Я его только по этим фоткам и помню, если честно. Он скончался, когда мне было что-то около трех лет, зато знаю наизусть всю его биографию. Странно, да? Мне он всегда казался не родителем, а просто кумиром – классный незнакомец, чьи цитаты на языках каждого, но ни на грамм не отец. "Герой", "гений", "талант", прочее-прочее-прочее, и ни одного рассказа, как мы играли с ним в машинки. Кажется, после его смерти мать и поймала идею, что я должен продолжить его дело. Всегда учился хорошо, наизусть знал атлас анатомии человека уже тогда, когда ровесники едва ли выучили треть алфавита, с закрытыми глазами накладывал швы так, что даже школьные медсестры завидовали. В общем, рвал себе свой прелестный, упругий зад, но для матери все равно всегда было недостаточно. То и дело, что она просто – мать. Не "мама" или "матушка", а коротко и по делу.  Короче, написала она мне вот что. Я сам до конца не понял, глаза протёр! Потом экран, даже влажной салфеткой, а сообщение от неё как висело, так и осталось на своём месте. Пишет, мол, рада за меня, что я влюбился, и едет узнавать подробности... И да, Тетцуро, я идиот, который ловко обмолвился сестре, что неровно дышу к "кое-кому", а та уже успела доложить матери. Порочный семейный круг, не иначе! И их умозаключение пришло к тому, что я якобы встречаюсь с кем-то и... Не просто с кем-то, Тетцу, а с девушкой! И они, конечно же, дорисовали все сами ; обязательно с умная, амбициозная, интеллигентная, желательно из династии врачей не хуже, чем Терушима. То есть, её муж. Мой отец. Только вот, загвоздка, избранница эта проходит по всем фронтам – руки золотые, работает в кардиохирургии, даже матом не ругается! Но вот загвоздка, "она" почти с меня ростом, имеет набор игрик хромосом и зовут её – Акааши Кейджи. Мужчина!  И вот как ей сказать? В её с сестрой глазах это будет сопоставимо предательству – как тогда, когда я бросил нейро. До сих пор мне припоминает, что я разменял отцовское наследие ради того, чтобы по утрам мерить температуру плюшевым мишкам и лечить запоры. Видите ли, "сбежал", но преподносит так, словно я поджог все отделение! А я... Знаешь, пару часов назад Ямагучи спросил у меня, почему я ушёл в педиатрию. И что ты думаешь? Я наплел ему историю про звезды, парад планет и затмения, не хотел пугать пацана историей, как я убил пациента. Ему не объяснишь, что опухоль была сложная, неудачная коагуляция, тромб и – все. Ровная полоса на мониторе. Тадаши все равно бы не понял, да и не поймёт, пока на его руках не умрёт первый пациент. Но почти сразу, как вышел из операционной, по пейджерам дали объявление, что везёт жертв крупного ДТП. Помнишь, да? Столкнулось три скорой, от ударной силы пострадал туристический автобус, шесть гражданских машин и одна полицейская... В общем – кровавая баня. Меня отстранили от нейро и отправили помогать в педиатрию. Кажется, я никогда не рассказывал тебе, но там было даже хуже, нежели в приемной общей хирургии. Дети плакали, истекали кровью, звали родителей, а для меня это сработало не хуже, чем укол адреналина. Похоронив одного утром, за ночь я успел спасти восемь, и ни разу не усомнился в собственных силах, как всегда, это было в операциях на мозг. Тогда-то я окончательно и решил, что с концами брошу дела мозговые, и... Да, променял перспективы на плюшевых мишек и запоры. Мать тогда молчала неделю. А потом посмотрела на меня, как будто я умер. Даже спустя 12 лет она это помнит. Хоть те дети, которых я спас, сейчас живы, учатся, строят семьи. А я всё ещё предатель. Фактически, да, Тетцуро, я ей не врал. Но не является ли моё молчание уже абсолютной ложью?  Я не опроверг её иллюзии, не сказал правды о том, что Акааши мужчину, и боюсь это сделать. – До усрачки, Тетцу, – Бокуто впервые делает долгую паузу за все те долгие минуты, что был погружен в тяжёлый поток в собственных размышлений – Она моя мать, я люблю её и благодарен за то, что подарила мне жизнь. Но насколько нормально боятся того, кто тебя породил? И думать, что за каждой твоей ошибкой стоит риск нарваться на её всепоглощающую ненависть лишь за то... Что я поступил не так, как хотела она. Стол пациента выезжает аппарата и почти сразу Котаро принимает сидячее положение, разминая затекшие за тридцать минут процедуры конечности. Рядом его уже ждал Куроо, неловко перебирающий в длинных пальцах полупрозрачные снимки – Ты сейчас выглядишь как человек, который виноват в том, что родился, – Негромко говорит он, подходя ближе – А это, напомню, совершенно не твой косяк. Пластик щелкает друг об друга, когда Куроо переворачивает снимки на свету, и мгновение скрывает волнение на своём лице за ними, вдумчиво рассматривая сначала мозг, а следом и позвоночник  – Знаешь, Бо, это нормально боятся, что каждое "не так" сделает тебя врагом, в глазах окружающих, но это не значит, что тебе нужно лезть из кожи вон, чтобы казаться мистером идеальностью, – Он наконец смотрит на Котаро, пряча в понимающем взгляде тень тревоги – И твоя жизнь уж точно не ошибка только лишь потому, что ты выбираешь то, что любишь. Педиатрию. Плюшевых мишек. Акааши.  Акааши. Да, его Котаро однозначно любит даже больше, чем плюшевых мишек. И на грамм больше, чем свое отделение. И все же — это факт. Ради него, кажется, даже не страшно стать чьим-то злодеем. По крайней мере, преступниками они уже побывать успели, а одно от другого ушло не настолько далеко. – Ты прав, – Бо вязко ведёт плечами и выдаёт на своём лице подобие улыбки – Если не разберусь с этим, то мне придётся отказаться от того, что делает меня счастливым. А от мишек я отказываться не собираюсь! И от Кейджи тоже. От него – никогда. *** Каталка мягко подкатывает к ординаторской, и если бы не регулярное поскрипывание колёс, всё происходящее могло бы показаться странно умиротворённым. Куроо слегка наклоняется вперёд, одной рукой удерживает поручень, второй – придерживает Бокуто за плечо, чтобы тот не съехал. Хоть и лежит спокойно, но у Котаро та самая манера, когда, даже лёжа можно каким-то образом умудриться упасть.  Он молчит. Не потому, что нет слов – скорее, потому что они ещё не сложились в нужную форму. А Куроо и не торопит. Просто везёт, иногда одергивая каталку, когда железные колесики сталкиваются с косыми стыками на плитках. Дверь ординаторской приоткрыта, и Куроо ловко подцепляет её ногой, раздвигая шире. Объезжая препятствия в виде кофейного столика и кем-то оставленных стопок папок с анализами, он ловко пробирается вглубь комнаты, и останавливается лишь тогда, когда наконец сталкивается с диваном. Подняв Котаро под спину, Куроо перетаскивает его на просиженную обивку некогда кофейного цвета. Сейчас – благородного серого. Бо поджимает ноги, как ребёнок, которому не хочется никуда идти, и шумно выдыхает. – Сидеть можешь? – Куроо наклоняется и скользит взглядом по хмурым складкам на лбу – Сидеть могу. Стоять тоже. Бегать – больше не хочется, – фыркает Бокуто. – Никто и не просит, – Куроо на автомате тянется к шкафчику у стены, достаёт две кружки и уже привычным движением закидывает внутрь горстки чая из отдельного пакетика. Из термоса, который стоит тут с позавчерашнего вечера, плещет кипятком. Следом – к навесной полке рядом тянется за коробкой сладкого. Без этикетки, без названия – просто остатки всего по немного, что остаются, на случай. На случай, когда после аврала не хочется даже спускаться до буфета, а хоть крошка в рот попасть должна – иначе мозг перестанет работать. На случай, когда приходиться переделывать отчёты за интернами, ведь те снова наделали там ошибок. На случаи падения большой совы, чтобы подлатать его душу и крылья. Куроо в два шага возвращается обратно и садится рядом – чайное убранство размещается на столик, и хоть выглядит достаточно скудно, все равно манит горячим ароматом. Бокуто тянется за первой попавшейся сладостью, и натыкается на мармелад – мягкий, слегка растаявший от времени – и закидывает в рот. Сахар липнет к пальцам, остаётся на губах и зубах. – Ты же знаешь, что ты местная ведьма, да? – Говорит он, осторожно подцепив пальцами нагретую ручку чашки. – С чего это? – Улыбается по-кошачьи Куроо и закидывает свои косые конечности на соседнее кресло, скидывая с ног красные тапки. – Потому, что только ты можешь в отпускные скакать по горам, и собирать травки для лечебных чаев, – Бо качает утонувшие в янтарной жидкости куски растений на дне круглобокого стакана – И в пучках их сушить. Для окуривания – Договоришься, и достану чабрец, – Куроо подыгрывает чёрными бровями, как бы в шутку, а Бо отчего-то на смех совершенно не тянет. Все ещё помнят, как Тетцу подпалил Кенме волосы. – Смилуйся, у меня свежее окрашивание – Бокуто прикрывает макушку рукой поспешно, не обратив внимание на то, что несколько белых прядей скоропостижно склеились от липких пальцев  – И вообще, хватит обзывать мои травы, – Куроо делает глоток чая с лицом вселенской просвещённости – Они и вправду помогают. Котаро думается - правда помогли. По крайней мере, он чувствует себя совсем немного лучше. – Помогают, – Повторяет он, уже почти без иронии. Спокойно. И это "спокойно" ложится тонким слоем по всей ординаторской – по стенам с облупившейся краской, по столу, уставленному кружками и бумагами, по полу, на который никто не смотрит, но по которому все ходят. Бокуто безучастно кивает. Греет ладони о тёплую чашку, делает маленький глоток, будто пробует – чай, момент, себя самого. Потом закусывает губу, чуть морщится и облокачивается лбом о поджатое колено. Куроо в это время молчит, не торопит. Он просто есть рядом. И вдруг – щёлк. Тишина натягивается, разрывая уют, и связываясь в клубок неясной, вязкой тревоги. Где-то в голове мысль выстреливает резко и навязчиво, как нечто... забытое.  Телефон. Точно! Котаро поддаётся вперед, и оглядывается вокруг лихорадочно – бежит глазами по забитым полкам, мятым кроватям и приоткрытой двери душевой. Пусто. – Где он... – Шепчет себе под нос. Ладонь ныряет в один карман, потом в другой. Подушки дивана, задняя стенка стола, складки халата. Пусто. А потом вспоминает – перед КТ Кенма его уже тряс, и карманы тогда были пустыми. И на полу, когда его холоднющие ладони щупали везде, где надо и нет. Значит, с Акааши они бежали уже без телефона, а это значит... И вот тут всплывает деталь: он оставил телефон под столом. Тогда, когда забился туда от всего мира, когда Акааши его нашёл, когда тот говорил про вселенную, кофе и преступные синдикаты. Он запихнул телефон под себя, чтобы не видеть экрана. Чтобы не слышать вибрацию. Чтобы спрятать, как ребёнок прячет плохую оценку. Вот только, лист из дневника вырвать дело не хитрое, а вот как стереть сообщения – вопрос уже совершенно другой. Котаро моргает, чувствуя, будто сахар от мармелада склеивает ещё и веки, делая их вязкими и тяжёлыми. Не потому, что спать охота, просто во сне проблемы переживаются намного легче. Глаза закрыл – и темнота, а мысли поганые, чего ради, рано или поздно разбегутся по углам. Там – оно. Сообщение. Висит, словно проклятье. – Где он... – Остервенело шепчет Бо,, глядя в сторону стола, но видит совершенно не его, а под которым всё ещё, возможно, лежит его жизнь в ожидании приговора. – Телефон? – не поднимая глаз, спрашивает Куроо, перекладывая ногу на ногу. – Под столом, – выдыхает он. – Там, где я прятался. Куроо ничего не говорит. Удивлялся он раньше, а сейчас – это просто факт и данность, что Бокуто предпочитает страдать где-то по углам и на земле. Он встаёт, и подходит к слишком маленькому укрытию, чтобы туда вообще мог кто-то поместиться, а возвращается уже с телефоном в руке. На выключенный экран налипла пыль, а наклейка звезды у верхней камеры – сдернулась косым и колючим уголком  Смотрит Бокуто, а перед глазами Тетцуро словно мину держит. Одно лишнее действие, замигает экран, и все! Бух! Бах! Рванет, и оставит от ординаторской щепки да пыль. – Короче, – Тетцуро закидывает телефон в карман своего белого халата и падает обратно на диван. Пружины под ним скрипят и елозят прозябший матрас, – Заберёшь, когда посчитаешь нужным. Сейчас не забивай нам обоим мозг. Котаро слабо кивает, будто не споря, но и не совсем соглашаясь. Медленно подносит кружку ко рту, прячет лицо в тёплом облаке пара. На языке – лёгкая терпкость ромашки, немного чабреца, и ещё что-то неуловимо родное, вроде запоздалого спокойствия. Может, просто Куроо опять заварил свой фирменный сбор "для тех, кто еле держится". Они знали друг друга с самого начала интернатуры. В первый же день столкнулись у стойки поста, оба с одинаковым упорством рвались в нейрохирургию. Только у Куроо глаза тогда горели настоящим интересом – живым, дерзким, таким, каким он сам был. А у Котаро – отчаянным стремлением соответствовать. Потому, что мать говорила: "Будешь, как отец. Будешь достойным". И он верил – или хотел верить, что это достаточно веская причина. Потому они и не ладили. Куроо раздражали чужие амбиции без огня, а Бокуто бесило, что эта выскочка всегда всё понимал быстрее, знал больше и ещё успевал отпускать едкие шуточки, пока остальные старались не облажаться. Они постоянно спорили – на дежурствах, в ординаторской, в курилке, в лифте, где однажды застряли на тридцать семь минут. Однажды даже поспорили, кто быстрее наложит шов на тренировочной подушке, и чуть не порвали её пополам. Сенсей заставил сначала сшить эту подушку, а потом, для профилактики, отправил в сестринскую штопать матрасы. Сдвинулось всё после той аварии. Тетцуро тогда сказал, что Бо "по правильному переклинило: впервые без сарказма или шутки между слов, и это…. На удивление, было приятно слышать. Дружить сразу они не стали, но споры в больнице и драки за её пределами – уж точно прекратились. Теперь вот – сидят. И Бокуто не может представить свои будни без Куроо, уж больно приелись к друг другу. Ну или слиплись от сахарного мармелада  – Ты третье самое лучшее, что случалось в моей жизни. – Мне стоит спрашивать, что меня обошло, или молча смириться с бронзовой медалью? – Лениво тянет Куроо с дежурной ухмылкой, и растягивается на диване полностью, задевая головой бедро Котаро – Уж прости, но серебро досталось моему отделению, – Бокуто гордо хлопает себя по бэйджу – После ухода Фуку-сенсея, мои дрожащие плечи выстраивали все кирпичик за кирпичиком! Без меня оно пропадёт, и я без отделения – тоже. Связаны, понимаешь? – Меньше листай “Тик-ток”, – Куроо колит его своей жёсткой шевелюрой – А золото чьё? – А золото у голубых глаз, – Мечтательно выдыхает Котаро и прикрывает свои в лёгкой улыбке. В этих зрачках заключалась целые океаны – живые, бескрайние, срывающие крышу. Бокуто никогда не умел по-настоящему держаться на воде, да и доверия к стихии не испытывал. Она, дескать, поддаётся не силе, а интуиции. Но именно в этих глубинах, не тёмных, а хрустально ясных – хотелось исчезнуть без остатка. Бо плавать не умел, да и к воде тянуло не особо – в ней не было устойчивости, она не держала, а подчинялась лишь тем, кто знал, как с ней говорить. Но Акааши – знал. На его рабочем столе фоном шевелились медленные волны, а под прозрачной пленкой чехла телефона лежала фотография: кирпичный дом в Марселе, облитый утренним солнцем, с облупившимися ставнями, старым велосипедом у стены и розами, карабкающимися к балкону. Там, среди морского ветра и запаха лаванды, жили его родители – те самые, с которыми он не ссорился и не притворялся. Бокуто знал, что именно туда Акааши уезжает, когда может себе позволить короткий отпуск. Оттуда он возвращался не загоревшим – мраморная кожа всё равно не держала цвет, но с чем-то ощутимо другим: покоем, который тянулся шлейфом неосязаемого счастья – Конечно, французский мальчик всех обскакал, – Куроо бодает его колючими волосами – Когда ты его уже позовешь на свидание? О, видят звезды, Котаро пытался. Но каждый раз все шло не так, как надо – буквально из рук вон! Он пытался, честно! Один раз принёс Акааши кофе с сердечком из пенки. Получилось криво, и Акааши решил, что это жопа. Котаро покраснел так, будто это действительно была жопа, и с тех пор покупал только чёрный американо – без намёков на творчества. Другой раз он сказал: "Эй, Кейджи, у тебя красивые... эти... Ну как их?". И не вспомнил. Всё слова словно вылетели через уши, и отказались влетать обратно, потому пришлось говорить о том, что попалось на глаза первым – красивые пятна крови на хирургичке. Графичные такие. А-ля мандела. Рядом с Акааши всё шло через ж… через сердце, в смысле. Сбивалось дыхание, заплетался язык, и мозг начинал гонку за первое место по "самой тупой мысли недели". И как тут на свидание звать? Через совиную почту? – Через сов, кстати, идея, – бубнит он вслух, проводя пальцами по щетине. Пейджер у Куроо пикнул так резко, что оба дёрнулись. Тот вытащил его, бегло глянул на экран и вдруг загорелся глазами, как будто ему подарили новый набор скальпелей с автографом Гиппократа – Прикинь, у сегодняшнего "кебаба" нашли опухоль в мозгу, – Зубасто лыбиться Тетцуро и лениво поднимается на ноги. – Бинго! Кардио-травма-нейро! – Радостно вскидывает руки Бо, как будто объявил суперкомбо на аркадном автомате – Ну и кому же достанется наш сегодняшний везунчик? – Савамуре, – Куроо кривиться от имени также сильно, если бы ему на язык положили дольку лимона – Как обычно, все ценное в гнездо вороны. – Это просто несправедливость, – Бо растекается по дивану лужецей и закидывает ноги на столик – Всё дороги ведут в Рим, а не в отделение общей хирургии! Сенсей, конечно, с этим рассуждением бы поспорил – и спорил уже не раз, пока не нашёл радикальное решение. После слишком длинной череды "пациентных войн", он издал негласный, но жёсткий указ – всё, что хоть как-то попадает в категорию "смешанных случаев", автоматически сплавляется в общую хирургию. Без обсуждений, без совещаний, без театра с размахиванием руками и пейджерами. Потому что, как показала практика, иначе дело неизменно заканчивалось не лечением, а массовым мордобоем в ординаторской. Кровавые следы тех времён ещё хранились в анналах больницы. Куроо пару раз выходил из научных дискуссий с фингалами, больше напоминающими боевую раскраску, чем последствия интеллигентной беседы. Кенма же, козыряя своим положением, сказал, что они вообще ущемляют инвалидов и грозился снять свой протез и "прописать по хребту каждому, кто попытается увести пациента из травмы". Акааши, самый неконфликтный из всех, в принципе даже не влезал в эти стычки, но зато освоил другое ремесло – ночные кражи пациентов на пересменке, когда половина ординаторов спала, а он тихо переписывал истории болезни на свой стол. Кажется, именно в те времена он и утащил кофемашину с Широфуку.  Бокуто же, как педиатр, формально был вне этого цирка, и по-своему являлся персоной нон грата. Если уж дети попадали в педиатрию, то числились там до самой выписки, вне зависимости от того, с какой проблемой поступили и кто их лечил. Но в отличии от Дайчи, который держался от всего подальше, Бокуто почувствовал себя свободным арбитром хаоса. Подливал масло в огонь, скакал между врачами, как черт из табакерки, и временами помогал Кейджи устраивать молчаливые диверсии. В итоге за этими войнами всегда стоял один и тот же результат: гордая вражда, перекошенные рожи, усталый Сенсей и пациенты, которые в итоге всё равно оказывались у Савамуры в общей хирургии. Так что да ‐ все дороги в этой больнице действительно вели не в Рим, а в вороний курятник. – Значит, я пойду играть в Робин Гуда, – Мрачно отвечает Куроо, поправляя в зеркале манжеты тёмной формы – Отбирать у богатой общей, и переносить в обедневшую нейро. – Я с тобой, – Бокуто вскакивает на ноги пружинисто, и практически не обращает внимание на ноющую боль в затылке – Медицина должна знать героев! И вот ровно в тот момент, когда он радостно вскинул к потолку кулак, будто собирался клясться в небо, в дверях раздался скрипучий звук трости. Воздух словно потяжелел. Бокуто кинул короткий взгляд на Куроо, в чьих глазах читалось все то же – опасение за собственную жизнь. Толчком трости дверь отлетает так резко, что та ударилась о стену с глухим треском, оставив в штукатурке глубокий след от ручки. Некомата-сенсей вошёл неторопливо, с той ленивой грацией, что напоминала старого, прожжённого кота, которому чужды добродушие и мягкость. Он обвел обоих тяжелым, оценивающим взглядом, заиграв желваками на лице. – Ты, – Он кивает на Куроо, который, вздрогнув, встал по стойке смирно – Чего расслабился? Тебя уже второй раз зовут в отделение общей хирургии. Какого черта ты просиживаешься здесь? Тетцуро смекнул намёк не сразу, но как только нейроны в его голове сложились единой цепочкой, то встрепенувшись, пошагал к выходу, пытаясь протиснуться мимо сенсея. Некомата, конечно, дорогу уступил, но и не упустил возможности ткнуть в Куроо тростью – Сенсей! – Воскликнул тот возмущенно уже из коридора. – Быстрее двигай поршнями, Кенма и то ходит реще, – Старик прошёл вглубь служебного помещения и медленно повернул голову в сторону Бокуто – А ты, педиатрическая ошибка... За многие годы работы вместе с Некомата-сенсеем, словосочетание "педиатрическая ошибка" звучала не настолько обидно – в былые годы он как будто имел более обширный словарный запас, который позволял обзываться более изощренно. Например, на памяти Бо, самым необыкновенным погонялом было "Детсадовский недомерок", который он получил после того, как в интернатуре случайно перепутал ростомер и весы и записал в историю болезни, что ребёнок весит 110 килограммов и ростом 18 сантиметров. Некомата-сенсей тогда, глядя поверх анамнеза, прищурился, и не повышая голоса, произнёс своё вердиктное – "детсадовский недомерок".  С тех пор прозвище так и прижилось на... паре дней. Самое обидное заключалось даже не в словах, а в том, что сенсей никогда не повторялся – для каждого промаха он находил уникальное прозвище, прямо как сейчас. – Я-то думал, чего стены ходуном ходили, – Сенсей провел пальцами по подбородку – А это твоя пустая голова встретилась с полом. Да с такой силой, что этажи ниже содрогнулись в страхе. – Сенсей, да не... – Не перебивай, Котаро, – Хлестко отрезал старик, отчего Бо вздрогнул и автоматически опустил взгляд в пол. Страшно. Запрет ещё в морге. Опять. А со жмуриками на холодной плитке сидеть не то, чтобы сильно интересно – они в основном молчат. – Отстранён.  – Но... *** Широфуку не чувствовала приближающейся беды, и то странное движение в тени коридора, что улавливала краем глаз, сбрасывала на наваждение затуманенного после долгой смены разума. Она свернула к стойке поста и положила на них анкетные бланки, что успели получить за полчаса от родителей поступивших детей, и все, что требовалось сейчас – запомнить кто где лежит, у кого аллергия на клубнику и запросить проведение анализов. Но Широфуку слишком опрометчиво подумала о том, что утро выдалось достаточно спокойным и размеренным, пока из-под стойки не выпрыгнуло нечто лохматое, огромное, несуразно размахивая руками. – Этой больнице нужен новый герой! И это я! Супер-сова! Юкиэ схватилась сердце, и впервые поняла, что в тридцать лет инфаркт – не настолько далек, как ей всегда казался. Отскочив к стене одним прыжком, она диким взглядом смотрела на то, как мужчина, с большой буквой "Б" на груди и плащом из хирургической простыми, забрался ногами на столешницу и выставил руки в стойке типичного супергероя.  – Бо, какого черта! – Вскрикнула Широфуку, чувствуя, как накатившая волна страха, сжавшая грудь, наконец спала – У тебя же не допуск к работе на сутки! – На сегодня я не врач, а Супер-сова! Мне Куроо идейку подкинул! – Бокуто горделиво ударил кулаком по букве на груди и широко улыбнулся – Герой, который хранит покой пациентов в тени и бдит над медицинским персоналом! И в свободное время помогает перетаскивать пациентов из отделения в отделение. Формально, да, Котаро был отстранён на сутки по приказу Некомата-сенсея, якобы – подстраховаться после падения. Хоть результаты КТ были лучше некуда, ему запретили участвовать во всем, что касается медицины, и настоятельно пытались отправить домой. Бо, конечно, такой исход не понравился, и клятвенно обещал посидеть в ординаторской и сузить свои обязательно до документации. И он правда сидел, с умным видом разгребая кипы отчетов за последние недели. Первые пять минут. Возможно, семь, если считать момент, когда уснул прямо над тетрадью, измазав все лицо в синей песте. А потом ему стало скучно, и в отсутствие своих прямых полномочий, Бокуто придумал себе новые – под вдохновением Куроо, который сейчас толкает эгиды под гордым именем Робина Гуда. Широфуку думается, что это чертов идиотизм. Ведь не может человек в двумя высшими образованиями вести себя подобным образом, а потом опускает взгляд на букву "Б" из гофрированной фиолетовой бумаги и тяжело вздыхает. Нет, все-таки, может. – Я сообщу Некомата-сенсею, – Сухо проговаривает она – И он тебя не то, что домой, а на этаж к психиатрам отправит! На это Котаро качает головой как болванчик, и разворачивается с такой резкостью, словно смотрел не на доску с расписанием, а засек за своей спиной злодея, в готовности нанести удар. Его взгляд скользит по белому полотну на всю стену, исписанная вдоль и поперек наслоенными цветными линиями. Собственные караула бросаются сразу же, их ни с чем не спутаешь – размашистая линия скачущих в размере слов и букв, наспех выведенные красным фломастером. Чуть ниже, обозначенная зелёным – письменность больше походящая на наскальную, принадлежащая Яку, но говорить об этом ему никто не спешит, уж больно боятся отправится прямым рейсом на тот свет. Однажды Лев по глупости пытался об этом заикнуться и неделю драил морг старыми, сломанными швабрами. Дальше по доске текли заметки медсестёр и медбратьев, все как один – похожие, синие, и лишь заметки Широфуку выделялись на фоне аккуратными, вздернутыми носиками и закорючками на концах. Куда ни шёл почерк Коуши – тот словно учился не в столичном медицинском, а на горе с шаолиньскими монахами. Иначе Котаро попросту не мог объяснить, как человек способен писать жирным, подтекающим маркером настолько ровно и красиво.  Котаро хмурится, вспомнив, что здесь он не для того, чтобы рассматривать чужие дела на доске. Он делает шаг вправо, поднимает голову то вверх, то вниз и скептично щурится, когда в графе со своей фамилией, под крупно выведенным словом "операции", видит пустые ячейки на ближайшую.... – Неделю!? – С досадой воскликнул Бо, разводя руки в разные сторону – Кто отжал мои операции на этой неделе?! Ответа, конечно, не последовал – доска молчит, стены, как назло, тоже, а Широфуку тактично скрылась за экраном монитора, слишком громко клацая беспроводной компьютерной мышкой. Коридор прожевывает эхо чьих-то шагов в самом дальнем конце, жужжание лифта, тихие переговоры в сестринской, но никто так и не спешит выдать предателя. Ну, ничего, найдет и сам. Бо наклоняется вперёд и смотрит в буквы выжидающе, и хоть те, проглотив языки, держали обед молчания, все же послушно выстроились в немые столбцы и шеренги, наконец уличив виновников – Яку. Сугавара. Яку. Сугавара. И снова Сугавара ещё дважды. Вот так значит – нож в спину от своих, да ещё и не один, а целых шесть! Он схватил ближайший фломастер, красный, цвета собственного возмущения, и рисует над чужими фамилиями рожки от всей души. Может, по-детски, зато по делу. А следом ведёт стрелку к своей пустующей строке и выводит кричащее – "А МНЕ РАБОТАТЬ КОГДА?", с таким восклицательным знаком, что соседние слова чуть не разлетаются по углам пластиковой доски. И в тот момент, когда рука тянется написать угрозы об увольнении, боковое зрение улавливает кого-то за спиной. Ага, злодеи! – Вымещай злость на них, Бо, – Юкиэ закатывает глаза, когда Котаро, развернувшись, наставляет на неё фломастер как оружие, и толкает в спины материализовавшихся интернов в количестве трех штук. Мия, в комплекте два экземпляра, и Хината. Команду мечты лучше и не придумать. – Широфуку-сан, – Неуверенно тянет Шое, в попытке ухватиться за Юкиэ, да ту уже как след простыл. Только дверь лестницы хлопнула громче, чем надо. Справедливо было бы заметить, что и сам Бокуто не рад был находится в их компании – интерны сейчас довольные пойдут работать, а ему самому, кроме как обхода каждые два часа, больше ничего не остаётся.  – В ваших глазах я не читаю злого умысла, – Гремит Бокуто, размахивая маркером так, словно это священный меч, выкованный в жерле справедливости – Точнее, я не вижу в них ничего! – Это вы нас так тупоголовыми назвали? – Бесцветно тянет Осаму, сжав губы в тонкую линию – Нет, друг мой, это говорит лишь о том, что внутри себя вы ещё не выбрали путь! – Котаро вышагивает строевые то в зад, то в перед с неимоверно важным видом – Бороться со злом... Или примкнуть к нему! Последняя фраза прозвучала настолько сильно, что даже лампы на потолке пошатнулись, однако Бо размахивая «мечом-маркером», не собирался останавливаться – Зло в стенах этой больницы коварно! Оно ворует операции у честных врачей! Оно подкрадывается и крадёт пациентов из-под носа, утаскивая в воронье гнездо! Оно пишет каракулями на доске и лишает героев права на подвиги! Он ударил кулаком в грудь, где бумажная буква “Б” слегка съехала в бок, но не перестала грозно колыхаться. – А потому, совята, или вы идёте со мной в крестовый поход против этих злодейских интриг… Или станете пособниками хаоса, и тогда я… – Бо выдержал театральную паузу – ... Отправлю вас в рабство архива! Интерны переглянулись обречённо. В архив некому не хотелось, особенно после того, как Акааши-сан заставил переписать шесть последних историй болезни на латыни.  – Будем бороться со злом! – Серьёзно воскликнул Хината, подпрыгнув на месте – Долой врачебный произвол! – Вот он! Наш герой! – Бокуто обводит фломастером по плечам Шое, а потом поворачивается к братьям Мия – А вы, однолицые? Ко ли наши братья, ко ли шпионы под прикрытием? – Мы за справедливость, – Кособоко ляпнул Атсуму, на что Осаму согласно кивнул. Бо посмотрел на них так, словно только что освятил трёх новообращённых рыцарей, а коридор педиатрии мгновенно превратился в зал для посвящений. Он сделал величественный шаг вперёд, задел стопой ножку тележки, чудом не навернулся и, не моргнув глазом, продолжил, будто так и было задумано. – Отлично! Тогда отныне мы Орден Совы! – Гремит он, поднимая маркер-меч над головой – Мы поклянемся защищать святое право врача на операцию, бороться с коррупцией доски расписания и карать тех, кто крадет операции! – Клянусь! – Хината воодушевлённо подскочил и вскинул руку. Радостный Бокуто, и не менее воодушевленный Хината поскакали вдоль коридора, выкрикивая какие-то бравады в честь совиного отряда. – Ну и цирк, – Осаму нахмурился – Зато не в архиве, – Атсуму хлопнул брата по плечу и побрел следом – Пошли уже. А не то этот псих придумает, как отсечь нам головы маркером за медлительность. *** – Он выдержит краниотомию с удалением? Акааши проводит кончиками пальцев по свежему, аккуратно уложенному шву на груди господина Року – тонкая линия нитей, блестящая под лампами, выглядела ювелирно, почти как по линейке. Кенма назвал пациента "кебабом", кажется не потому, что был буквально нанизан на нож, а скорее из-за комплекции – господин Року был большим и высоким, отчего занял всю площадь и так широкого хирургического стола. Но Кейджи думается, что "три в ряд" звучало бы более лаконично. Как никак, не часто в отделение попадают пациенты, которым нужны сразу три специалиста из разных отраслей одновременно – разве, что исключением являлись аварии или массовые катастрофы, но господин Року поступил отнюдь не с места происшествия. Совершенно наоборот, ненастье застало его дома, наедине. Все дело заключалось в опухоли и, честно, Акааши даже немного боялся разбираться в этом дальше – мозг для него слишком тяжёлый орган для понимания.   Кейджи поднял глаза на Тендо. Сатори в это время вертелся на своём крутящемся стуле, словно находясь где-то далеко, но явно не в операционной. Он лениво подъехал поближе к мониторам, оттолкнувшись паучьими конечностями о блестящий пол, и наклонился к экрану, чтобы пробежаться по бегущим строкам цифр. – Ну-у... – Протянул он в своей фирменной манере, непозволительно равнодушно для реаниматолога – Гемодинамика стабильна, ЭКГ ровное, креатинин не скачет, коагулограмма терпимая... Он щёлкнул языком и вытянул руку, ткнув пальцем в ряды цифр и линий. Для самого Акааши это был почти чужой, неземной язык – он, конечно, понимал сатурацию и пульс, но дальше – только сухой поток показателей, в которых Тендо чувствовал себя как рыба в воде. – Давайте делать, чего тянуть? – Подумав, бросил Сатори, и под маской морщинки в уголках глаз собрались в его фирменную, немного кривую улыбку – Один наркоз лучше, чем два. Второй раз он может просто не дожить до индукции. Акааши задержал взгляд на Тендо чуть дольше, чем следовало, замерев с руками на теле пациента. Все врачи на его памяти имели определённое, перманентное давление ответственности за жизни пациентов – будь то ОРВИ или тяжёлая операция по пересадке сердца. Но с Тендо было иначе. Он как будто не чувствовал, что держит в руках чужие жизни. Он выглядел так, будто все это было для него чем-то… привычным, но не с той стороны, с какой должна быть привычна врачу. Он равнодушен. Но отнюдь не настолько, чтобы относиться халатно, в противном случае его бы давно лишили лицензии. Тендо спасал людей, да. Но делал это как-то… не по-врачебному. В его словах не чувствовалось тяжести решений. Он говорил так, будто речь шла не о человеке под аппаратами, а о шахматной фигуре, которую можно переставить, если видишь правильный ход. И именно это всегда настораживало остальных. Всех, кроме Акааши. Как бы парадоксально это ни звучало, его равнодушие внушало уверенность, словно спокойствие Сатори автоматически приравнивалось к удачном исходу операции. Тот всегда выполнял свою работу на все сто процентов, и работая в реаниматологии за последние несколько лет снизил уровень смертности по всем отделениями – начиная с общего терапевтического кабинета, заканчивая интенсивной терапии. – Что? – На долгий взгляд Акааши, Тендо вскинул брови и качнулся на стуле немного в бок – Прошу прощения, – Кейджи тактично отвернулся и кивнул головой больше для себе, нежели для кого-то другого – Тогда, вызовите Куроо-сана, пусть приступит к краниотомии. – А я уже здесь! – Куроо проходит в операционную почти по-хозяйски, бегло здороваясь со всей бригадой – Ну что, режем черепушку? – Да, мы решили делать все разом, – Отозвался Сатори, пожав плечами. Весь медицинский персонал ловко передвигает мебель, устанавливает нужные устройства и тихо перекидывается дежурными фразами друг с другом. Как единый механизм. – Останешься посмотреть? – Обратился к Акааши Куроо, поправляя синие перчатки на своих руках – Нет, но спасибо за предложение, – Кейджи кивнул головой и сделал шаг к выходу, выкидывая в мусорку испачканные перчатки – Я бы хотел выпить кофе. – О, тогда можешь зацепить телефон Бокуто? На посту хирургии, – Приглушенно говорит Куроо, когда его утаскивают медсестры подвязать хирургический фартук – Бо почему-то считал, что его мобильные это бомба, и я взял на себя миссию подорваться самому, и не поставить вас, и его, под удар. Акааши улыбаеться совсем чуть-чуть. Только если уголками губ и – настолько, что это скорее походило на непроизвольный жест, чем на настоящую эмоцию. Всё остальное тело стояло в обороне, словно в кольце осадных стен, которые он возводил годами. Защищаясь от имени, что эхом звучало в ушах и делало с ним самое страшное – заставляло чувствовать. С тех пор… Впрочем, с Кенмой они тогда смеялись, назвав его "лягушкой". Но за смехом спряталось другое. С того дня у Акааши появилось странное, почти болезненное отторжение всего, что начиналось на букву "Л". Будто организм сам восставал, отталкивал, как отторгают имплант после неудачной операции, думая, что это паразит. Лекции. Ливень. Лесть. Ломка. Лицемерие. Ложь. И – любовь. Самое опасное из всех слов. Тяжелее, чем любое из предыдущих. Он мог бы продолжать этот список до бесконечности, выстраивая "Л" в длинную цепочку из осколков прошлого – острые, болючие, застревающие где-то глубже, под кожей. В каждом отражалось... Разное, но неизменно боль, приходившая рука об руку с извинениями. Сначала импульс, потом – "Я больше не буду".  Снова. Снова. И снова. Любовь перестала значить что-то больше, чем это "снова" , и стало практически его синонимом. Пока не появился Бокуто. С ним все совершенно по-другому. Не так, словно переворачивается мир, а так... Как будто все встаёт на свои места. Становиться правильным.  Любовь Бокуто жила не в мнимом, маленьком слове, а кажется – что в нём полностью. В том, как он носиться с детьми по отделению, устраивая гонки по процедурной, но каждый раз чуть замедлялся в поворотах и проходах, чтобы его маленькие пациенты обязательно прибежала первыми, а он сам – трагически, доползал на руках или на коленях, но оттого сильнее зажигая в детях веселье и чувство собственной победы. В том, как помогал медсёстрам таскать тяжёлые коробки с лекарствами или переставлять каталку, будто то самое естественное занятие для заведующего. В том, как в его глазах горело искреннее, почти детское желание завести собаку, кота или птицу, и в том же мгновении – грустное понимание, что он не позволит ни одному живому существу скучать из-за его работы. Поэтому – не заводил.  Потому что любил даже тех, кого у него не было. И, конечно, в том, как он смотрел на Акааши. Этот взгляд... Не режет. Не требует. Не пытается сломать. Напротив, держал на плаву надёжно, как руки, в которые можно упасть без страха. Это была любовь не над пропастью, а над океаном. Океаном обожания – чистым, глубоким, в котором можно утонуть и не испугаться. Но Акааши боится…Нет, совершенно не Бокуто, которого страшиться лишь стол, под которым тот привык прятаться – а любви. Заживают только хирургические швы. Ровные, точные, без изъяна. А раны на душе – не затягиваются. Они остаются. – Эй, багет, – Окликает шутливо Куроо в усмешке – Всё хорошо? – Он сегодня подвисает, – Сатори ставит нескладные, острые локти на стол у аппаратов – Тебе бы кофе выпить. И-и-ли чего покрепче? Акааши оставляет реплику Тендо без ответа и лишь кивает Куроо перед тем, как полностью покинуть операционную – Au revior, Куроо-сан, – За секунду до хлопка двери бросил Кейджи и тяжело вздохнул, остановившись около раковин. Это было так давно... Но абсолютно точно уже не имеет смысла. Прокручивая в пальцах телефон Бокуто, который услужливо отдала ему старшая медсестра, Акааши медленно побрел в сторону лифта. Кабинка остановилась, дверца лениво отъехала в стену – и его встретил привычный шум. Не громкий или раздражающий, а тот особенный, свойственный только этажу педиатрии: лёгкие, шаркающие шаги, свойственные только детям, бегающие во все больших заботах медсестры, громкий смех и такой же громкий плач. Акааши шёл по коридору и видел, как из-за процедурной вывернула девочка с капельницей, упрямо убегающая от взволнованной матери. Чуть дальше – мальчишка с гипсом, на котором другой ребёнок, явно на несколько лет младше, очень увлечённо рисовал что-то отдалённо напоминающее сову. В одной из комнат отдыха стайкой собрались подростки чуть постарше, перебрасываясь в больничных пижамах историями и свежими сплетнями. Все это невольно заставляло задумываться о Бокуто. О том, как он здесь всегда казался частью всего происходящего – будто был включён в эту систему, как лампы под потолком или трубки в стенах.  Акааши сжал пальцами телефон в ладони сильнее. Бокуто говорил о работе так, будто она не рядом с ним, а в нём самом. Что стены – живые, потому что помнят голоса детей, потолки – потому что отражают их смех, а полы – потому что держат на себе каждый первый шаг. И все здесь имеет голос и память, стоит лишь остановиться на мгновение и прислушаться. В коридоре пробежала стайка детей с бумажными самолетиками, за ними семенила санитарка с беспокойством в лице. Один самолётик упал прямо под ноги Акааши, и мальчишка, споткнувшись, поднял глаза на него. – Простите, – Пискнул и убежал раньше, чем Кейджи смог ему что-то ответить. Акааши наклонился, поднял самолётик и развернул. На листке было выведено криво: "СОВЫ ЛУЧШЕ ВОРОН". Он невольно покачал головой, пряча бумагу в карман халата. Да, Бокуто непременно это понравиться. Сказал бы, что дети правы всегда, и спорить с этим бессмысленно. – О, ты наконец пришёл, – Широфуку окинула его беглым взглядом и толкнула по скользящему дереву стакан кофе – Помогай, а то от интернов не останется и живого места. – Что-то случилось? – Акааши делает глоток и благодарно кивает  – Твой благоверный совсем крышей поехал после того, как Сенсей-Некомата его отстранил, – Юкиэ смахивает с лица усталость и машет пробегающей мимо маленькой пациентке Акааши только вздохнул, чуть прищурившись, и направился к ординаторской. За дверью слышались крики, возня и странные звуки, напоминающие одновременно и детский плач, и птичий вой. Он неторопливо толкнул дверь и замер на пороге, разглядывая развернувшийся кадр. Бокуто, в нелепом костюме их простыни и фиолетовой буквой "с" на груди, лежал на диване, раскинув руки в разные стороны. – Доктор, а доктор! У меня сопли текут, голова болит, свет режет глаза и тошнит! Тошнит по страшной! Я умру?! – Кричит он надрывно, издавая наигранные звуки рвоты. – Гипергликемия? – Растерянно сказал Хината, сжимая в руках справочник по инфекционным заболеваниям.  –Неправильно! – Взревел Бокуто, и, схватив плюшевого медведя с подоконника, метнул его в Осаму – Следующий! Осаму, поморщившись, пытался сохранять остатки спокойствия –Может быть… ротавирусная инфекция? –Нет! – Бокуто театрально скатился на пол, подёргался, как будто у него начались судороги, и закричал ещё громче – Я превращаюсь в дракона! – Это точно психосоматика! – Невпопад воскликнул Атсуму, ткнув пальцем в параграф – Тут написано! –Психосоматика - твоя ленивая задница, вот что там написано! – Бокуто с неожиданной прытью вскочил на ноги и, расправив плащ, пробежал круг по комнате – Я умирающий ребёнок, вы обязаны спасти меня! Быстро! Какой у меня диагноз?! Они зашуршали справочником, а Бокуто уже свалился на пол. – У меня очень скандальная семья! Если я умру, они подадут на вас в суд, а потом...! – Бокуто-сан, – Спокойно позвал его Кейджи Бокуто замер в позе, словно застыл на середине крика. Его глаза скосились на Акааши, и вся драма в одно мгновение сдулась, как проколотый шарик. – Кейджи, – Протянул он с виноватой улыбкой, не вставая с пола, а наоборот, устраиваясь там поудобнее. Интерны, заметив спасение в лице старшего хирурга, выдохнули так, будто только что выбрались из-под обстрела. Осаму тут же захлопнул справочник, Атсуму поднял руки вверх, как будто сдавался, а Хината вообще проскользнул к двери, прижимая к груди несчастного плюшевого медведя, успевшего повидать многое. – Менингит, – Сказал Акааши ровным голосом и опустился на корточки рядом с Бокуто – Я прав? – С точностью до точки, Акааши, – Улыбается Бо и стреляет в интернов взглядом – Поняли? Это Кейджи диагноз мне поставил только по звукам рвоты, а вы полчаса тут стояли! – Вы обещали нам со злом бороться, а не... вот это, – Хината хмыкает немного обиженно  – Менингит и есть зло, воспаление мозговых клеток лечить тяжело, – Вмешивается Акааши и кивает в сторону выхода – Свободны. Идите в 7 операционную, там Куроо опухоль удаляет. Никто из трёх не стал спорить, и спустя мгновение в ординаторской застрял лишь звук гудящего кондиционера, да скосившийся на бок коричневый мишка. – Я совершенно бесполезный, – Вздохнул Бокуто, постучав пальцами по чистому полу – У меня забрали операции, отстранили от работы, и даже интерны сбежали от меня, как от менингита.   Грузные плечи опустились вниз, и под потолком словно заелозили тучи. Бывают же такие люди, которые умеют зажигать пространство вокруг себя – их смех заразителен, энергия захлестывает, подхватывает других, и всё сразу кажется проще. Но стоит им хоть немного погрустнеть – и краски вокруг блекнут. С Бокуто было именно так. И резко вдруг под потолком забились грозовые тучи, в чьих клубах мелькала не опасная, но печальная молния. – Вы не бесполезный, – Акааши поправил край права, нелепо сползшего по плечу Бо, и задержал руку чудь дольше, чем требовалось – Отделение постоянно нуждается в ваших силах, просто сейчас все очень хорошо понимают, что вам нужен отдых, Бокуто-сан. Всё слишком.... – Странно, – Бокуто замер под невесомым касанием Акааши, и скосил взгляд на свой телефон в его руках – Всё из-за этого чертового кирпича. Утопить бы его в аквариуме! Бокуто представляет, как мобильник уходит на песчаное днище и наконец заглушает надоедливый писк входящих сообщений. А потом поднимает глаза на Акааши. Бездонные. Он уже говорил, что тоже хотел бы в них утопиться?  – Вы с самого утра такой, – Акааши скользит рукой по его поедплечью вниз, и почти касается крепко сжатых пальцев – Что случилось? Ах, да что там пустяк… если бы Акааши только знал, что в голове у Бокуто сейчас рвутся сверхновые, сталкиваются планеты и летят искры, потому что рядом стоит человек, ради которого хочется, кажется, перекроить всю вселенную заново, и одновременно – в груди давит тот чёртов телефон, где висит непрочитанное сообщение от матери, мол "Сын. Разговор. Любовь. Надежды". И все внутри от этого рушится, ведь как разорваться между двух сторон? Туда, куда тянет, и там, где ты должен быть. – У вас в глазах кризис, – Акааши улыбается мягко-мягко, как улыбался только ему в одинокой тишине – Можете не говорить, но... Вы явно бежите от проблемы. А бегать всю жизнь невозможно.  Любимая философия от Кейджи. Прямая, как листок бумаги, да правдивая до последнего ударения в слове. Бокуто аккуратно берет телефон в свои руки и жмёт на экран два раза. На дисплее загорается те самые сообщения от матери – сухая, безжизненная сахара. – Я просто не хочу грузить тебя всем тем, что тут шумит, – Он стучит пальцем по лбу и едва не слышит, как мысли в голове начинают разбегаться сильнее. – А я был бы не против помочь, – И Кейджи тянеться ближе. Его горячее дыхание опаляет похолодевшую испарину на лице, и вместе с самим Акааши замирает, в одном коротком, ничтожно сантиметре и…. Этот сантиметр будто сжимается в бесконечность, в пространство, где Бокуто чувствует, как его собственное сердце готово пробить грудную клетку и выскочить наружу, потому что ему и холодно, и горячо, страшно, радостно... Как будто галлюцинации при температуре выше сорока. – Мы уже говорили с Куроо, и пришли к выводу, что я должен бороться, – Бокуто сжимает челюсть и кивает серьёзно самому себе, нежели Акааши, который хоть и не улавливает смысла, качает головой в ответ – За всех. Он нажимает на всплывающее окно сообщений от матери, и вновь пробегается взглядом по коротким строчкам "Я буду в Токио к концу недели. Нам надо поговорить о твоей девушке, Мита все рассказала" "Встретимся в Оттоке, пятница, 19:00. Найди время для семьи" Котаро мнется. Отвечать не хочется – совершенно, но сидящий рядом Акааши, на полу, рядом, как светоч надежды и его клятвы бороться.  "Хорошо, мам. Я буду" *** Мышцы туго обтягивала неприятная ткань чёрного костюма, и Котаро нахмурился, глядя на свое отражение в зеркале. Он выглядел неправильно. Словно натянул другую кожу, а та, что предназначена верно, сиротливо висела в шкафчике неживой оболочкой.  – Всё не настолько плохо, как ты думаешь, – Кенма почти заботливо укладывает ему волосы назад, и хмурится, когда несколько непослушных прядей вновь выбиваются из причёски – Всё пройдёт хорошо. Котаро дернулся подбородком, будто хотел кивнуть, но вместо этого лишь уставился в отражение вновь. Слово "хорошо" казалось ему каким-то чужим, неправильным – как этот костюм жуткий, как скованные плечи, как холодное ощущение предстоящей встречи. – Хорошо – это когда дети в отделении смеются. И операция прошла гладко, – Пробормотал он – А тут... Тут не хорошо – Это всё равно часть жизни, – Кенма не стал спорить, и лишь тихо вздохнул, наконец отступив на шаг назад, рассматривая Бокуто с ног до головы – Не только операции и игры в процедурной. Котаро делает также – взгляд лижет по зеркалу, где на груди застрял красный кол на белом полотне. Галстук душит неприятно, почти как удавка на шее. Да и весь этот образ – словно сколоченный из брёвен гроб. Лежи и не дергайся. – Спасибо, что ты здесь, – Выдавил он скомкано, опустив плечи – Ты ведь мог и не приходить. – Мог, – Кивнул Кенма, словно это не имело никакого значения – Но Куроо сказал, что ты наверняка сейчас накручиваешь себя до посинения. А у него операция срочная, поэтому здесь я. Котаро сжал кулаки сильно, что аж побелели костяшки пальцев. Секунда – и взгляд вновь устремлен в зеркало. Там незнакомец в костюме, нелепо серьёзный, чужой. Похожий на отца отдаленными очертаниями былой славы. – Слушай, – Кенма вздыхает тяжело и преграждает отражение настолько, насколько позволяет его рост – Чтобы не произошло на этом ужине, не позволяй своей семье вбить в твою голову, что ты чего-то не достоин. Кенма схватил его за подбородок и развернул в сторону стены у рабочего стола. Кабинетом Бокуто почти не пользовался – он всегда больше жил на этажах отделения, то в педиатрии, то в операционных, то заглядывал к кардиохирургам, в частности, полюбоваться Кейджи. Здесь же он появлялся лишь на бегу, и сам толком не понимал, зачем ему вообще это помещение. Скорее формальность, обязательный атрибут заведующего – вроде знака статуса, который придаёт видимость солидности. – Выше смотри, идиот, – Фыркает Кенма, дергая его голову к верху – Что там весит? О, много чего. Несколько дипломов, формальные грамоты с пустыми подписями, фотографии, пожелтевшие от времени письма родителей пациентов. Рисунки, наклеены почти до потолка, где у каждого то большие головы, то выпученные глаза, но оставалось одно, неизменно – он сам, с детьми. – Ты очень даже достоин, Котаро, – Вздыхает Кенма и медленно отпускает его из крепкой хватки – Там доказательства. Не заставляй меня перечислять каждое. Некоторое время он смотрит молча, разглядывая каждую рамку по новой, будто не его все это, а совершенно другого человека. И все же, эти вещи указывали на обратное – имена, благодарности, лица, все это сидело глубоко в памяти, и всплывало живыми картинками воспоминаний. – Если вечером выйдет совсем уж хреновым, – Кенма протягивает Бокуто ключи от машины и его телефон – Приезжай к нам. У них дома тепло. По уютному захламлено, ведь Куроо не любит выкидывать вещи – все копит, мало ли, пригодится. Гудят мониторы, материнские платы, и постоянно кипит чайник, даже тогда, тогда его выключают.  – Можно я к вам перееду? – Переезжай, потеснишься с горшками Тетцуро – Кенма пожимает плечами. Зелёные друзья Куроо – не такая уж и плохая компания, чтобы на неё жаловаться, потому Котаро ловит себя на мысли, что и вправду всерьёз задумался об оккупации площади своих друзей. А что? Коллективом жить намного веселее! Распихав вещи по карманам пиджака, он скомканно попрощался с Кенмой, что уже был поглощен игрой в нинтендо, и вышел из кабинета. В коридоре – тепло и неуютно, пусто. Большинство детей увели на ужин или на вечерние процедуры, оттого привычный гул словно застрял во времени, ожидая, когда стрелки часов упадут на кособокую семёрку, чтобы асе вновь ожила привычными красками. Напоследок Бокуто раскидывает указания медсестрам, прощается с сонной Широфуку на посту, и скрывается за створками кабины лифта. Загорающиеся цифры медленно текли друг за другом также, как неумолимо текли секунды предстоящей встречи с матерью. Отчего-то – страх медленно стянулся под полы, оставляя после себя послевкусие неизбежного диалога. Как бы то ни было, рано или поздно это должно было произойти. *** – Я с тобой не разговариваю. Бокуто демонстративно хлопнул дверью машины громче, чем надо, и хмуро покосился на сестру. Мита, стряхнув пепел под свои лакированные туфли, фыркнула – лишь в такие моменты, раздраженная, и совсем немного обеспокоенная, сестра больше всего походила на их мать. Хмурость ложилась в складку между бровями и отстреливала каждого из-под тёмных, как ночь, глаза. – Прости, Котаро, она вытягивала из меня клещами, – Пробубнила она, сделав крепкую затяжку тонких ментоловых сигарет. Тех самых, которые она курит ещё с юношества  – В следующий раз, хотя бы, предупреждай, что наговорила матери о моей несуществующей девушке, – Он проверил замок на машине и покосился взглядом на ресторан. Оттока – заведение с особым фарсом, где даже пахло чем-то искусственным. Каждый миллиметр этого заведения был наполненный кривой игрой на скрипке, вылизанных официантов с прямыми спинами и блюдами, несоразмерными с большой тарелкой. Даже вода там не вкусная, хотя казалось бы – набрана с крана. – Ты говорил, что влюбился, – Настороженно уточняет Мита, выкидывая окурок в мусорный бак – Причём, достаточно давно. – Не уверен, что теперь тебя это касается, – Он положил руки сестры в изгиб собственного локтя, больше из привычки, нежели искреннего желания, и двинулся в сторону резных дверей   – Не говори, что ты дуешься, – Мита впивается в руку острыми, наманекюренными пальцами  – Я не обижен, это во-первых, – Котаро закатывает глаза и дежурно улыбается швейцару у двери – Во-вторых, я расстроен. Это разные вещи. Внутри пахло полированным деревом и чужими духами, такими густыми, что хотелось кашлянуть. Хрустальные люстры мерцали холодным светом, и в нём всё вокруг выглядело ненастоящим: лица гостей, официанты с лиловыми галстуками, даже столы, заставленные стеклом и серебром. Котаро шагал, чувствуя, как галстук снова душит, как будто специально напоминая, что он – не в своей тарелке. Мита держалась ближе, чем хотелось, отчего её взгляд чувствовался яснее – пристальный, изучающий, словно сестра хотела залезть в его мысли до того, как сам Бокуто успеет их осознать. Но читать, увы, там было нечего. Чистейшая пустота. У углового столика, в окружении двух высоких бокалов воды и блюд с несъедобно аккуратной едой, уже сидела мать. Освещённая лампой над головой, она показалась ещё строже, чем обычно. Рядом – их младшая сестра, Юри, нервно крутившая в руках телефон. Увидев его, она расправила плечи и сдавленно улыбнулась, будто облегчённо. Мать же не улыбалась вовсе. Только слегка приподняла подбородок, и этого хватило, чтобы Бокуто почувствовал себя снова школьником, получающим выговор. – Ты опоздал, – Её голос прозвучал скрипуче, как сухая ветка под ногами. – Пробки, – Коротко ответил он, хотя знал – оправдания не нужны. Она их все равно не примет. Юри скользнула в объятия Котаро, но вскоре, под короткое хмыканье матери, ушла в сторону туалета – под предлогом помыть руки. Мита же плавно села с боку, вальяжно подозвав официанта к себе, как бы видом давая понять, что и она оставила его на незримое рандеву с матерью совершенно одного. – Как твои дела в Сеуле? – Котаро сел напротив матери и выпрямил спину  – Сносно, но ничего интересного, – Она отмахнулась и сделала глоток воды – Пока ни один студент не выделился особыми качествами. – Ты с ними строга, мама, – Попыталась сгладить углы вновь вернувшаяся Юри. Она села за стол и незаметно провела ладонью по плечу Котаро, как бы поддерживая  – Нет, с их интеллектом, на уровне примитивно одноклеточного, я отношусь к ним крайне лояльно, – Она нервно дернула плечом на реплику дочери, и с секунды позже перевела тему – Лучше расскажи, как дела у тебя, Котаро. Девочки со мной на связи постоянно, а ты, к сведению, постоянно пропадаешь. – Большую часть времени я работаю, – Бокуто медленно разрезал кусочек мяса на тарелке ножом и вилкой – Быть заведующим отделения трудно. – Трудно – это операция на разобщение артериодуральных фистул, а не жидкий стул и жёлтые сопли, – Холодно бросила она, и словно по сердцу резанула  – Мама, – Аккуратно шепнула Мита, но в ответ лишь получила короткий, резкий жест рукой, словно приказывая не лезть. – Держу в курсе, я провожу операции разного спектра, которые не уступают нейрохирургии, – Бо положил приборы на край тарелки – Мои пациенты ничем не отличаются от других. – Пациенты, – Эхом повторила мать, словно пробуя слово на вкус, и тонко усмехнулась – Ты всё ещё живёшь чужими детьми, а о собственном будущем думаешь? Котаро приподнял бровь, но промолчал, решив дать ей выговориться. Перебивать все равно не имело смысла. – В твоём возрасте мужчина должен строить семью, – Продолжала она – Хорошо, ты заведующий отделением, условно уважаемый врач. Но без жены рядом и без наследников всё это пустая витрина. Юри едва заметно закатила глаза, спрятавшись за бокалом. Мита же отвернулась в сторону живого оркестра, но по её беспокойно пальцам, что сжимали салфетку, было видно, что и ей также некомфортно. – Расскажи, кто твоя избранница, – Подытожила наконец мать, отправляя в рот кусочек стейка – Надеюсь, она достойна. – Для тебя нет достойных, мам, – Бокуто сжимает челюсть до едва слышного хруста – Ни за за этим столом, ни за ним. Воздух за столом становился тяжелее с каждой минутой, будто над ними висела не люстра, а глыба камня. Слова матери падали, как железо, ровно, холодно и безжалостно, и каждое било в грудь сильнее предыдущего. – Ты всегда был слишком эмоционален, – Сухо ответила она, даже не подняв глаз от тарелки – Это твоя слабость, Котаро. Я думала, годы в больнице научат тебя сдержанности. Но нет. Ты всё тот же мальчик, который бежал плакать, если у него что-то не получалось. – Я не мальчик, – Голос его дрогнул, но уже не от страха, а от ярости – Я взрослый мужчина, который спасает детей! Детей, мама, от смерти! — Тише, – Прошипела она, смяв в руках салфетку – Ты ведёшь себя смехотворно, твоя реакция... неподобающа! Котаро резко встал, с неприятным скрипом отодвигая ножки стула об полированный пол. – Я не собираюсь и дальше продолжать разговор, если ты будешь меня унижать! – Котаро…, – Юри подняла ладонь, будто хотела остановить его, но он не дал ей вставить ни слова. – Я не понимаю, чего ты от меня ждёшь? Что я всю жизнь буду терпеть такое отношение к себе? Что брошу все, ради твоей прихоти и желания? Уйду в нейрохирургию, заведу жену и троих детей, ради того, чтобы быть достойным, как отец? – Котаро чувствовал, как спину облепляют чужие, любопытные взгляды, но ему было абсолютно на это плевать.  Слишком много накопилось. И терпеть – уже…больше ничего не имело смысла. – Я не отец, не буду им, – Бо сдернул со спинки стула пиджак, случайно задевая бокал с водой так, что тот опрокидывается и топит в тарелке кусочки мяса – Смирись. Её лицо не дрогнуло. Губы вытянулись в тонкую линию, глаза полыхнули холодным блеском, в котором не было ни гнева, ни сочувствия — только оценивающий расчёт, от которого хотелось сжаться до размеров пылинки. – Значит, ты признаёшь, что тебе нечего предложить, – Тихо, почти с презрительной усмешкой произнесла она – Ни дому, ни имени, ни мне. Только пустые слова и эмоции. И себе, видимо, тоже  Котаро тяжело выдохнул. В груди колотилось так, что казалось – сердце вот-вот пробьёт рёбра и вырвется наружу. – Для себя я выбрал работу, которую люблю. Человека, которого люблю! Не того идеала, что в своей голове выбрала ты, а его... настоящего, – Бо вздохнул тяжело и взлохматили причёску, что так старательно укладывал Кенма – Акааши лучше любого твоего "идеала" Мита разжала пальцы рефлекторно, и та с грохотом упала на пол. Юри тихо вдохнула. Мать же замерла на долю секунды. Лишь ресницы её дрогнули — единственный признак того, что слова сына задели её глубже, чем она готова показать. – Он, – Повторила она и едко усмехнулась – Ты… смеёшься? – Нет, – Отчеканил Котаро – Впервые я говорю с тобой честно. Он бросил на стол несколько больших купюр, и не оборачиваясь, пошёл прочь. Собственные шаги отдавались словно эхом, хоть в ресторане – полно других звуков, где затесались тихие перешептывания, звон хрустальных бокалов и почти говорящие, осуждающие взгляды. Позади поднялась Юри, будто хотела пойти следом, но мать бросила короткий, ёмкий приказ – Сядь. И она опустилась обратно. Бо не осуждает, ведь иногда слишком тяжело сказать ей "нет", но не означает, что это и вовсе – невозможно. *** Свободная рука тянется к кружке чая, которая совсем утратила собственный жар, оставаясь лишь еле уловимым отголоском тепла на глянцевой поверхности керамики. Акааши делает глоток – горький, терпкий, почти безвкусный, и морщится. Он не замечает, когда кофе остывает. Как правило, он не замечает многое, если голова забита работой.  На столе перед ним – три снимка, планшет с заметками и тонкая папка с анамнезом. Порядок действий был обычный, всего-то – интубация, доступ, контроль кровотока, нейромониторинг. Всё, как всегда. Только случай особенный. С посттравматической аневризмой слишком высокие риски, потому стоит быть предельно аккуратным, и подумать о действиях наперёд. Музыка играет тихо, где-то с коридора – старый джаз, чуть хрипловатый, словно записанный на потрёпанную плёнку. Акааши не помнит, когда включил его – возможно, еще когда вернулся с больницы несколько часов назад. Но эти ритмы не мешали думать, совершенно наоборот. Они задавали хорошую атмосферу. Наверное, хорошим решением включить эту композицию завтра на операции. Чайник на кухне вздохнул – тихо, ровно, как будто понимая настроение хозяина. Когда он успел его поставить на огонь?  Акааши поднялся, разминая едва затекшие мышцы, и задержался взглядом на распахнутой форточке. Холодный ветер, чьё завывание сопровождалось гулкими ударами дождевых капель о железный козырёк, нервно колыхал шторы в разные стороны, навевая некоторую тревогу внутри. Он волновался о Бокуто. О том, как проходит его "таинственная" встреча с семьёй. Бо рассказал немного, и связывать его нервную речь воедино было несколько тяжело, но Кейджи думается, что лишь бы с ним все было хорошо.  Он налил кипяток в новую кружку, бросил туда чайный пакетик, наблюдая, как тёмное облако медленно расползается по воде, превращая прозрачное в насыщенно-янтарное. Пар на секунду заволок очки, и Акааши снял их, провёл пальцем по переносице, чувствуя, как от усталости ноет лоб. Поставив кружку на подоконник и присев на край стола вместо того, чтобы вновь упасть на стул, Кейджи вновь обратил свой взгляд на дождливый пейзаж. Мокрый асфальт мерцал, как ртуть, и в этом ритме было что-то завораживающее, почти гипнотичное. Музыка лилась мягко, ровно, заполняя пустоту квартиры. Когда он только переехал сюда – в чужой, дождливый Токио – квартира казалась временным периодическим ночлегом, а не домом. Слишком чистой, слишком правильной. Белые стены отдавали эхом, мебель выглядела чужой, даже воздух был непривычно плотным, будто пропитан новым началом, к которому Акааши явно не был готов. Теперь, конечно, здесь жилось иначе. И паршивая погода больше не казалась чем-то непривычным, лишь наоборот – он научился находить в ней нечто привлекательное. Особенное. Как и вся атмосфера вокруг, наполненная кусочками от других людей. Горшки Куроо в прихожей, тянущиеся очередью по стенке до самой спальни, Кенмины чертежи на полке в гостиной, и мази для протезов где-то на полках спальни, забытая Бокуто толстовка на спинке кресла, его по дурацки смешной магнит с совой на холодильнике, шампунь для крашеных волос на бортике ванной, потерянный, но почему-то в количестве лишь одной штуки носок. Даже джаз этот – тоже Бокуто. Потому, что любит его больше всего.  Дом определяет не место, а то, что в него привносят люди. Порою, даже те, кто здесь не живёт. Квартира Акааши к больнице ближе всех, и сейчас, спустя много лет, привык к постоянным визитам друзей и коллег, но все же почувствовал сильную дрожь, когда в дверь постучали.  Без объявления или короткого смс, как было всегда, а просто – гулкий стук по ту сторону, где кончается безопасность собственной территории. Старые привычки взыграли свое, когда ноги медленно, непослушно повели к коридору, а ладонь замирают около глазка. По ту сторону стоял Бокуто.  Мокрый до нитки, с потемневшими прядями, прилипшими к лицу, и взглядом – тем самым, слишком тяжелым. Кейджи щелкает замком почти не думая, затягивая Бокуто, вместе с налипшей уличной сыростью  – Что... что такое? – Нужные слова находятся на сразу, и с кончиками языка срывается то неумелое, единственное, что приходит на ум  – Представляешь, вот же совпадения, – Бокуто нелепо улыбается и смазывает с лица влагу – Я впервые отстоял личные границы, а судьба решила меня за это наказать. Машина заглохла, и пришлось толкать её до обочины, а когда хотел позвонить Куроо, чтобы тот меня забрал то увидел, что телефон сел. А зарядку забыл ещё в ординаторской! Ну и... пришлось идти пешком. Я хотел поймать машину на дороге, но как я понял, никто особо не хотел брать мокрого и грязного парня в свой сухой салон... Хотел пойти сначала домой, потом до Кенмы и Тетцуро, но из головы почему-то вылетел их адрес, представляешь? И я... кажется, даже свой забыл, но не суть важно! А потом огляделся и понял, что ты недалеко и подумал, что... может, смогу зарядить у тебя телефон? Акааши обхватил его ладонь – холодную, влажную, чуть шероховатую от долгого пребывания под дождём. Кожа дрожала под пальцами, и Кейджи не сразу понял – от холода ли это, или от чего-то глубже, от внутреннего шторма, что качался в омутах его беспокойных глаз. Он слегка сжал его пальцы, будто желая через касания заглушить дрожь и перенести её на себя, лишь бы Котаро хотя бы на мгновение стало немного легче. – Пошли, не будем стоять на пороге. В ванной комнате тесно. Самому Акааши иногда бывает здесь до невыносимого неудобно – казалось, японское градостроительство и архитектура совершенно не предусматривало ситуации, что в коробочке из резной, белой плитки, да между ванной, раковиной и стиральной машиной могут вообще появиться люди. Но сейчас казалось, что им двоим здесь не настолько плохо, даже наоборот – словно здесь концентрируется маленькая вселенная, только для них двоих. – Здесь..., – Акааши нехотя отпускает ладонь Бокуто и тянется к антресоли, раскрывая одну створку – Полотенца и сухая одежда, я думаю, она будет несколько мала, но... – Я уже благодарен за то, что ты меня впустил, – Бокуто виновато улыбается и смахивает с лица мокрую прядь волос – Не говоря о том, что позволяешь марать свои вещи. – Вот сходите в душ, и ничего не будет грязным, – Кейджи кладёт на стиральную машину аккуратные стопки и смотрит на Бокуто последний раз перед тем, как покинуть ванную комнату, плотно закрыв за собою дверь. Он остаётся один, на мгновение прислоняется к стене, чувствуя, как в груди нарастает странное, противоречивое волнение. Шум воды глухо доносится сквозь дверь – ровный, монотонный, как дыхание пациента под наркозом. Акааши ловит себя на том, что считает секунды. Просто чтобы отвлечься. Просто чтобы не думать о том, как быстро в нём просыпается тревога, смешанная с теплом – как давно он пытается отгородить себя от этих чувств? И сколько было тщетных попыток с того дня, когда в его жизни появился Бокуто? Пар начинает вырываться через щель под дверью, заполняя коридор едва уловимым запахом шампуня и чего-то тёплого, домашнего. Он идёт почти на автомате, шаги глухо отдаются в пустом коридоре, и каждая мелочь будто звучит громче обычного – скрип пола под ногой, шорох ткани, лёгкое постукивание дождя о стекло. Всё кажется замедленным, как будто мир затаил дыхание. На кухне по-прежнему гудит проигрыватель – из него доносится заливистый свист саксофона. Акааши убирает со стола снимки и рабочие документы, аккуратно складывает документы в папку – движение за движением, не спеша. Это как во время операции. Всё должно быть на своих местах. Порядок помогает дышать. Он открывает шкафчик, достаёт аптечку. Несколько секунд рассматривает блистер с таблетками от простуды, словно решая, нужно ли их предлагать, или будет слишком навязчиво. Такая глупость, и все же... Кейджи кладёт их рядом с кружкой – пусть решит сам, нужно оно или нет. Чайник закипает в очередной раз, и Акааши заливает в чашку свежую заварку – крепче, чем для себя. Чайный пар расплывается облаком, оседает на стекле очков, на пальцах, на воздухе – напоминая, как легко тепло может растворяться в пространстве, если его не удерживать. Когда вода в ванной стихает, Акааши чуть дольше, чем нужно, задерживает ладони на кружке – будто проверяет, не остыл ли чай. А потом слышит, как за дверью ванной тихо скрипит пол. Бокуто переступает порог в развалку, неуверенно, будто молча спрашивая разрешения у окружения быть здесь. Он замирает в паре шагов от Акааши и смахивает рукой беглые капли – рукав футболки немного натягивается на его плече, впиваясь в кожу и словно всем видом указывая на то, что слишком мала Котаро. Ну, или Кейджи слишком мало уделяет внимание тренажёрному залу – Бокуто..., – Начинает Акааши, теряя на языке то, что хотел сказать. Не простудился? Как ты? Останься? У меня есть зарядка на телефон? Столько вопросов невозможно уместить лишь в пару фраз, да и будут они уместны? Будто слишком лишние, глупое, чтобы прозвучать вслух. – Это Льюис Армстронг? – Бокуто кивает ему за спину и губы растягиваются в той привычной, тёплой опорной улыбке – Я же говорил, что тебе понравится джаз. – Он не может не понравиться, – Акааши подталкивает Котаро к свободному стулу – Пей чай. И там блистер антигриппина, думаю... Но Бокуто не садится. Его пальцы едва касаются спинки стула,и вдруг он, словно перестав что-то сдерживать, делает шаг вперёд. Один, второй –и пространство между ними исчезает. Тёплые, большие руки обхватывают Акааши резко, почти судорожно, будто в нём одном сейчас заключён весь воздух, которого не хватало. Прижимаются крепко, до боли в рёбрах, до звона в ушах. И в этом движении – не просьба, а отчаяние. Акааши не успевает даже вдохнуть – чай всё ещё в его ладонях, и горячие капли проливаются на пальцы, на пол, мочит рукав. Но не чувствует боли. Только тепло, что передаётся через ткань, через влажную кожу, через дрожь, которая пробегает по телу Бокуто и передается через объятия к Акааши – Прости, – Слышится у самого уха шепотом, – Прости, я... – Пожалуйста, не извиняйся, – Кейджи ставит кружку обратно на стойку, и своим дрожащим рукам неумело хватает за широкие плечи – Не за то, что ты просто есть. – Знаешь, я сегодня как дурак ругался с матерью на глазах всего ресторана, – Тёплые пальцы выводят кривые узоры на спине – Раньше мне было бы стыдно за это, а сейчас... Я не жалею, что так поступил. – Не знаю, что ты ей сказал, и тем не менее, это абсолютно точно заслуживает гордости, – Акааши мягко улыбается, когда Бокуто опрокидывает голову ему на плечо, и позволяет ладонью коснуться его влажного затылка. Сердце гулко стучит в грудной клетке, а мысли и язык бегут слишком быстро, чтобы теперь выдавать нечто внятное связное, и будь Акааши пациентом собственного отделения, то точно поставил бы себе 9 по шкале Глазко, вызвал у медперсонала код "синий" и назначил амиодарон внутривенно. Но здесь, сейчас – ни игл, ни кнопки экстренного вызова, лишь оголенные чувства.  Бокуто дышит ему в шею неровно, чуть шумно и быстрее обычного, едва в шаге до аритмии, и все же... Такое тёплое, живое дыхание, от которого кожа под воротом домашней футболки замирает, а после – разгорается яркой огненной вспышкой, разливаясь по всему телу. – Я рассказал ей о тебе, – Голос Котаро срывается на бессвязный выдох – О том, что я.... Ты... Акааши чувствует, как мышцы под его ладонями напрягаются, стягивая плечи Бокуто в густой тревоге. Он стал как будто на метр меньше, и так происходило всегда, стоит в его голове зароится мыслям быстрее. – Что я... провалился в тебе. Полностью и окончательно. Тишина падает мгновенно – плотная, вязкая, почти звенящая. Слова Бокуто будто замирают в воздухе, висят между ними, отбрасывая зыбкие тени на всё вокруг –на мягкий свет потолочной лампы, на заварочный чайник, на стол, где поблескивает снимок МРТ. Акааши не двигается. Его дыхание замирает, и сердце словно на эти секунды перестаёт качать кровь. Клиническая смерть в чистом виде. Бокуто первым осознаёт, что тишина непозволительно затянулась. Даже Армстронг, кажется, умолк, подавившись нотами из джазовой трубки. – Прости, – Слова вырываются с надрывом, и Котаро делает шаг назад нерешительно, будто каждое неправильное действие обрушит на их головы не только отголоски спокойствия, но и даже сами стены – Прости, я не должен был... Я, наверное, сказал это слишком прямо... Или слишком рано, или... Черт, Кейджи, не молчи, пожалуйста. Когда-то, кажется, даже слишком давно, Акааши уже слышал эти слова. Почти те же – что звучали как присяга, как признание в том, что без него жизнь будто бы теряет смысл. Поначалу все казалось прекрасным – чужие руки на спине, ласковый шёпот и обещания, звучащие едва ли не как молитвы у святого лика. Таким он и видел Кейджи – идеальным, единственным и драгоценным. И ведь всегда хорошее кажется просторным садом, но стоит лишь дойти до границы, которые стоят намного ближе, чем кажется глазам влюблённого, то становится ясно, что вокруг даже не золотая клетка. И не прутья – ведь там хотя бы есть щели. А пропасть. Тогда это тоже называлось любовью. Только сейчас Кейджи ясно понимает, ведь в тех словах не было настоящего желания упасть — там было желание толкнуть. Толкнуть его, да засосать глубже и заставить потеряться в глубинах зависимости. Уже на дне Акааши верил, что это и есть тепло. Что его нужно заслужить, удержать и быть осторожным, ведь одно лишнее действие – и оно словно утекает сквозь пальцы. Он думал, что так и должно быть: когда любишь, то учишься не раздражать, не спорить, не мешать. Но потом... Стало хуже. Намного хуже.  Для осознания потребовалось целых четыре года. Длинная дистанция, но она ясно дала понять, что подпускать к себе кого-то ближе протянутой руки – ошибка. Допускает ли он ее сейчас, желая, чтобы тело вновь ощутило сердцебиение Бокуто? Его сбивчивое дыхание где-то в изгибе шеи? Его пронзительный взгляд, где теплилась не ненависть, и даже не обожание, а буря смиренного отчаяния – будто в каждом взгляде он молил о праве остаться рядом, просто... Быть? Нет. Не допускает. Котаро не ошибка, и даже не исключение из правил. Он – особенный.  Притягивая Бокуто за шиворот своей же футболки, в голове Акааши проскальзывает лишь тихое спокойствие, словно именно в этот миг прошлое не имело абсолютно никакого значения и старые шрамы, пульсирующие где-то в груди, наконец затянулись, стоило ощутить чужие сухие губы своими. В смазанный поцелуй он пытался вложить все те трепетные надежды, что так долго прятал под сердцем. Всё то, чему не позволял вырваться наружу рядом с ним – нежность, потребность, усталость от одиночества и все это вырвалось именно сейчас, в одном дыхании. Акааши чувствовал, как на ткани дрожат собственные пальцы. Или, может, это трясет самого Бокуто? Тот отвечает на поцелуй едва уверенно, будто не может решить в голове – правдив ли этот миг, или очередное наваждение воспаленной фантазии? Акааши не знал, чем это станет для него – началом конца или чего-то нового, ошибкой или спасением, но одно он знал точно. Рядом с Бокуто – он не чувствует страха. *** Льюис Амстронг окончательно давится саксофоном где-то между тем, когда Акааши тянет его в спальню, и моментом, когда в глазах Бокуто распадаются планеты. Он закрывает веки и чувствует, как Кейджи улыбается в поцелуй, и теперь готов поклясться, что это – единственное, что абсолютно точно хочет ощущать до конца своей жизни. – Котаро, – Отрывисто проговаривает Кейджи, и Бокуто, будто услышав своё имя впервые, тянется ближе. Он сосредоточенно разглядывает чужую белую шею и капельки пота в уголках ключиц – Что такое? – Шепчет Бо, поднимая взгляд и чувствует, как чужая ладонь сжимает его волосы где-то на корнях  – Пейджер Посторонний мир, как всегда, выбирает худший момент, чтобы напомнить о себе. На прикроватной тумбе упрямо орёт пейджер. Потом второй. Потом, кажется, даже телефон. Но Бокуто, воодушевлённый миссией века – понять, какого оттенка сейчас глаза Акааши при тусклом свете лампы – напрочь игнорирует рабочие вызовы. Больница без них не взлетит явно. Да даже если и взлетит, ничего! Некомата-сенсей ещё в способности взвалить трудности на свои могучие, сильные плечи. И ведь расправь он их, убрав сутулость от трости, то в шире был бы даже больше, чем сам Бокуто или даже Куроо. – Котаро, – Уже требовательней проговаривает Кейджи и высвобождает из чужой хватки одну ладонь, которой тянется к прикроватной тумбе  – Кто бы это ни был, я откручу ему голову, – Бокуто смазано целует его под ребром и смотрит по-детски разочаровано, как Акааши, жмуря глаза от зеленоватого цвета, беглым взглядом пробегается по экрану пейджера  – Код жёлтый, – Он принимает сидячее положение резко, тяжело вздохнув – Взрыв в ресторане, в больницу везут раненых. В своей голове Котаро слышит шестерёнки, и вся та атмосфера, которую пытался выстроить Амстронг, дождь и чай – в мгновение рухнули. Сухая статистика в голове сложила одно к одному, приняв решение экстренно переключить тумблер управления с "гражданский" на "врач". Абсолютно точно, что в педиатрию попадут не меньше десяти детей, из них половина точно будет нуждаться в экстренном медицинском вмешательстве. Всё до неправильного привычно, отточено – но все же ноет где-то в груди. Потому что “взрыв” – это не просто следствие. Это кровь на детских кроссовках, это запах гари, это чужие руки, судорожно цепляющиеся за халат. Это – плач. Всегда. Акааши рывком поднимается на ноги и вытягивает из шкафа одежду не гляда, кидая что-то на кровать Бокуто, а что-то в спешке натягивает на себя. – Они испугаются, – Вырывается вдруг непроизвольно, и Бокуто покачиваясь, слепо начинает одеваться следом – Если там действительно был взрыв, если всё загорелось... Он не договаривает. Акааши знает. Акааши всё знает – и потому молчит, просто протягивает руку, чтобы коснуться его лица почти невесомо. Это короткое касание едва заметно, но оно словно возвращает Бокуто в реальность. – Да, – Спокойно говорит он тем самым тоном, который всегда внушал уверенность – Но ты сможешь помочь им. – Только что хотел, чтобы ночь была длинная, – Котаро проводит шершавыми пальцами по ладони Акааши, слабо улыбаясь – И она будет. – Мы обязательно поговорим позже, – Эта фраза звучит не как обещание, а как утверждение, и Бокуто становится немного легче. Когда Кейджи говорит таким тоном, все как будто становится понятным, будь то рецепт шоколадного латте, законы квантовой физике, или короткое предупреждение о том, что теперь все между ними не останется неозвученным. – Но сейчас нам пора идти. Акааши тянется и поправляет растянутый ворот бесформенного свитера на шее Бокуто, и улыбается – по крайней мере, старается выдавить ту тень улыбки, которая скрыла бы ужас от предстоящей тяжести. Они врачи. Это факт и данность. В этом нет ни случайности, ни оправданий, только выбор, сделанный когда-то осознанно и без права на обратный путь. И всё же – привыкнуть к тому, что за спасённой жизнью всегда стоит десяток тех, кого не удалось удержать, невозможно. Кровь на руках всегда будет видно, как ты не пытался её смыть. Собираясь на очередную жатву, Котаро по-особенному ощущал себя жнецом. *** – Палаты с 702 до 710 заняты стационаром.  Маркер громко чиркнул по пластиковой доске – 711 и 714 заняты под экстренных пациентов  Кривая красная дуга замкнулась в круг – Кабинеты МРТ, ЭКГ, рентгена и ультразвука. Фломастер зачеркнул ровный столбик с 715 до 718 – Операционные с 720 до 725 заняты под травматологию и ожоговую  Поставив галочки над последними записями, Бокуто развернулся на пятках к персоналу, обведя их внимательным взглядом.  – Итого… что мы имеем? Яку чуть наклонил голову в бок, словно пытаясь поймать взглядом хоть одну разумную линию среди хаотичного графического бедствия на доске. – Мы имеем то, что художественная карьера тебе не грозит, – Хмыкнул он и сделал вид, что тщательно изучает кружки, стрелки и подозрительные крестики – Серьёзно, Котаро… это схема эвакуации? Или карта сокровищ? – Это называется оперативный план, – Важно поправил Бокуто несколько огорченный за такую низкую оценку своего творчества, – Очень стратегический. Очень продуманный. Гениальный! – Так..., – Протянул Коуши, делая шаг вперед, – Настолько продуманный, что палата 713 отсутствует. Я её как-то не вижу между 712 и 714. Он ткнул пальцем в пустое место, где логически должна была быть хоть какая-то отметка, но там красовался только размазанный след маркера, больше походящий на череп с пустыми глазницами. – Потому, что 13 – страшная цифра! – Бокуто взмахнул рукой, словно пытался отогнать зловещие мысли – А нам не нужны проклятия, день и так тяжёлый. Котаро верил, что все в этом мире несёт за собой знаки. Хорошие или плохие, но тем не менее – подобным образом сама вселенная давала их. В той операционной происходили страшные вещи, и открывать её сейчас, даже в самую гущу аврала, Бо был явно не намерен. В последний раз вон, там Кенма чуть дух не испустил! И скальпели летали в разные стороны! Даже вопреки тому, если ему придётся оперировать в коридоре на коленях, он всё равно не хочет ее открывать. – Короче, вывод строится на другом, – Он махнул перед глазами рукой, будто отгоняя навязчивые мысли – Педиатрия забита. Свободных операционных нет ни на нашем этаже, ни на других. Пострадавших много, а мест ни черта. – Я связалась с соседними клиниками, они будут готовы принять оставшихся детей, – Широфуку покачала ногой, сидя орлом на стойке своего поста – Но фельдшеры говорят, что тяжёлых в любом случае будут вести к нам. Мы ближе к эпицентру трагедии. – Можем совместить стационар, сократить его до двух на время аврала, – Коуши проводит пальцем в воздухе, очерчивая дуги будто поверх записей Бокуто – Пусть интерны следят за детьми, медсестры нужны на операциях и в приемной. – Сократить стационар до пяти? – Яку скривился так, будто Коуши предложил пересадить детей на подоконник – Они там устроят бои без правил – Зато освободится место под тяжёлых, – Пожал плечами Коуши. – Нам надо где-то разместить поток, а он растёт непозволительно быстро. – Поток растёт быстрее, чем моя зарплата, – Пробурчала Широфуку, спрыгивая со стойки – Ещё новость: везут не только детей. Взрослые тоже есть – пожарные, водитель автобуса… – Взрослых пусть принимают у себя, – Бокуто отрезал сразу, махнув рукой – Мы физически не вывезем всех. Пусть Некомата-сенсей потрясет под травму кардиологию или общую, а детей примем всех, никого не будем перевозить в другую клинику! Яку хмыкнул, но не спорил. С этим у них всегда было единство, однако улавливая в глазах бригады некоторое непонимания, Котаро рассеянно почесал затылок. – Ладно, давай предметно, – Он вздохнул, а потом, щелкнув маркером, начал выводить более человеческим почерком ниже – с 702 по 707 стационар, интернов туда же. 708–714 распределяем детей по состоянию. Медсёстры- по ротации. – Освободили несколько палат, уже хорошо, – Хмыкнул Сугавара, кивая – Выделим одну под полевую операционную? – Хоть две, если понадобится, – Котаро кивнул и хлопнул в ладони – Итак, птички мои, действуем по плану быстро, жёстко и беспрекословно! Персонал и вправду разлетелся по углам этажа сразу же, принимаясь распределять пациентов по указанным палатам. Даже интерны, кажется, впервые поняли собственные задачи и не мешались под ногами. Бокуто думается, – тем лучше, сейчас он не то, чтобы сильно в состоянии играть с ними в хорошего доктора. – Эй, Котаро, – Окликнул Яку – Чего такой хмурый? В авралы ты обычно грустный, а не злой, случилось что? Бо насупился. – Вот именно, что ничего не случилось! – Фломастер с грохотом улетел за стойку поста – Ни-че-го! А могло случиться такое... такое! О "таком", конечно, приличные люди не распространяются – по крайней мере, в стенах отделения педиатрии. И все же, Бокуто не было стыдно за то, что у него есть потребности взрослого человека! Которое хорошо совмещаются с потребностями другого взрослого человека... Но чёртова авария поставила огромный крест на дальнейшем осуществлении, на ближайшие так сутки трое. – Оно и видно, – Ухмыльнулся Яку и резко дёрнул за ворот хирургички Бокуто. Его тон снижается на порядок ниже, чтобы любопытные медсестрички не смогли уловить заговорщицкий тон – У тебя засос на шее. Котаро отпрянул, словно этот шёпот окатил его кипятком, и машинально дёрнул ворот хирургички выше, пытаясь прикрыться так, будто это могло стереть улики с реальности. – Это боевое ранение! – Воскликнул он несколько растерянно – Это... дети! На меня напали дети! Хотели отгрызть мне сонную артерию! – Детки людоедки, – Яку тихо усмехается – Не парься. Ты мой друг, но меня не волнует, чем ты занимаешься в свободное время до тех пор, пока ты сам не расскажешь. Он сделал короткую паузу, наблюдая за тем, как медицинский персонал перемещает пациентов по указанным палатам – Ну, или пока наше вмешательство не станет необходимым, – Мориске похлопал его по плечу – А с учётом твоего разъяренного вида, вечер шёл явно прекрасно. Бокуто хотелось прыгать от того, насколько это и вправду было великолепно. 5 лет Акааши был недосягаемым объектом его воздыханий и тут – в самый ответственный для них момент, когда наконец планеты встали в ряд, чтобы космос смог открыть им истины, в людском, посредственном мире случаются коллапсы, которые приходится спасать вопреки всему. Вопреки планам, желаниям, усталости – все это уходит на второй план. Меркнет.  Где-то сейчас, Котаро просто уверен, Кейджи уже спасает чьи-то жизни. Запускает чужие сердца, чтобы собственное могло бится в том же ритме – не теряя ни сил и ни времени, и лишь немного, совершенно чуть-чуть, во что Бо хотелось верить очень сильно, жалел, что это самое время ускользнуло из спальни слишком быстро. Так резво, что кажется никто за ним не смог бы угнаться. И это было по-особенному правильно. Они попросту не были врачами – все здесь, если бы их первой любовью была бы не медицина. А уж потом обычно, мирское, но такое чертовски важное. Бокуто чувствует, как напряжение на секунду отпускает – тёплая, почти невесомая улыбка ложится между лопаток, сглаживая острые края тревоги. Но покой не держится долго – его сносит быстрее, чем тот успел переступить порог больницы. Пейджер коротко вибрирует, возвращая в реальность. Три скорые. Двое детей. Женщина с сотрясением. Мужчина – осколок бетонной плиты вдавлен у основания черепа. – Говорят, это последние, – Широфуку, не отрывая взгляда от экрана, нажимает клавиши на посту и с сухим стуком возвращает трубку на место – Мальчик без сознания, отравление угарным газом. Девочка… хуже. – В каком смысле "хуже"? – Бокуто резко и беспорядочно тыкает по кнопке лифта, будто может заставить кабину двигаться реще. – Она в истерике. Кричит, вырывается и не подпускает к себе никого, – Широфуку перехватывает его запястье, отводя руку мягко, и в ту же секунду, словно издеваясь, лифт раскрыл створки. Бокуто, скрипя зубами, шагать во внутрь и жмёт на первый этаж. – Сколько лет? – По внешним признакам восемь, может девять, – Отмахивается Юкиэ – Я говорю, ее еле поместили в карету скорой помощи. Один фельдшер вообще получил от неё по лицу Сомнений не было – у девочки шок. Причём, той самой формой, с которой справляться было целым испытанием. В крайний подобный раз ребёнка пришлось усыплять насильно, и это явно не тот опыт, который Бокуто хотел повторить еще раз. Совесть мучила долго, даже после успешно выполненной операции. Они конвоем выкатываются на первый этаж приемной, и Котаро вертит головой в разные стороны. Кучка санитаров нетерпеливо скучковались у распахнутых дверей въезда для карет скорой помощи, медсестры – роились между пациентами, ловко лавируя между врачами и семьями пострадавших. И люди. Слишком... изысканные, словно попавшие сюда случайно. Это все выглядит так, будто две картины столкнули холстами – скрипнули рамы, смазались и перемешались масляные краски, перекидывая портреты героев из бального зала в захламленный барак. Вот так это выглядело. Красная и чёрная акварель марала мужчине дорогой смокинг, разъела манжеты и, кажется, оторвала запонки, ведь от них остались лишь будто торчащие в разные стороны нитки. Уголок подрамника оторвал женщине в велюровом платье каблук, и кажется это горе волновало ее больше, чем то, что врачи спешно волокли ее в стационар. Наманикюренные пальчики размазались бугрящимися волдырями, но даже так она продолжала сжимать каблучок от туфельки. У другой дамы закоптились стразики на сумке, а она сама – сидела целёхонькая, да причитала, что нынче художники в той Галерее, где висел их пир, стали теми еще шарлатанами. Мимо них пронесли официанта – лиловый галстук свисал на шее сиротливо на фоне того массива, что осталось от нижних конечностей. Котаро хочется ему помочь, по инерции. Но к нему уже бежит более искусный скульптор и Бо уверяет себя, что тот поможет ему больше, чем никудышный педиатр, сравнивающий жертв с живописью.  Лиловые галстуки, теперь чёрно-серые от копоти. Белые рубашки в саже. Другой парень держит руку под неестественным углом, губа разбита, взгляд стеклянный. Лиловые галстуки. Бокуто замирает на полушаге. Мир снова обретает глубину – и одновременно с этим вновь проваливается. Лиловые. Галстуки. Ресторан. Высокие бокалы. Слова... Они ругались. Ругались? Имело ли это смысл сейчас, когда мама или сестры могли сейчас лежать в реанимации, здесь или... В морге. Он не чувствует, как начинает идти быстрее, обгоняет и оставляет Широфуку и Яку где-то за спиной. Не слышит, как кто-то его окликает. Зрение выхватывает лица, выискивает знакомые черты среди крови, копоти и слёз. Не она. Не она. Не она. Каждая женщина с тёмными волосами на долю секунды становится матерью, и сердце каждый раз падает куда-то в живот, прежде чем разум успевает отменить приговор. Не Мита. Не Юри. Не мама. Здесь их нет. Почему их здесь нет?! – Дорогу! – Кричит фельдшер, заезжая с каталкой в холл – Женщина, 56 лет, подозрения на черепно-мозговую травму. Бокуто бросает взгляд в их сторону и чувствует, как облегчение перекликается со страхом. Это мама.  – Мам! – Кричит он почти отчаянно, как кричат дети, когда теряются в толпе незнакомцев, и отталкивает подбежавшего врача. Руки дрожат так, что едва могут нащупать пару синих перчаток внутри халата – Расступитесь, я в порядке, – Отрезает она холодно и поднимается на ноги под неодобрительные вздохи бригады – Лучше займитесь делом! – Мама..., – Озадаченно сипит Бокуто и тянет руку вперёд, стирая с ее лба закоптившуюся струйку крови – Котаро, – От ее тона несёт арктическим холодом, и точно так же - от действия, когда женщина отпрянула не то по инерции, не то от отвращения – Что ты здесь делаешь? – Работаю! – Воскликнул Бо, разводя руками в стороны нервно – Дай тебя осмотрю, пожалуйста, у тебя кровь и... – Тут есть более квалифицированные специалисты. От её слов внутри что-то не ломается – застывает. Как вода, схваченная мгновенным морозом, но от этого не больно. Больше... привычно. Так странно. Все вокруг надеется увидеть близких, а в ее глазах – лишь жалость, что Бокуто до сих пор ходит по этой земле. Руки Котаро всё ещё вытянуты вперёд, пальцы в перчатках испачканы чьей-то чужой кровью, и только сейчас он понимает, что стоит посреди приёмного, посреди криков, носилок, бега, сирен – и выглядит совершенно не как врач. Маленький. Неловкий. Лишний. Фельдшер рядом раздражённо поправляет фиксатор на её шее. Медсестра тянется проверить зрачки. Кто-то уже спрашивает данные. Система снова приходит за своим. И она охотно уходит в неё, командуя врачами, мол, знает больше, чем они, а Котаро отступает. Конечно.  Что же остаётся? – Вы ее сын, Бокуто-сан? – Одна из медсестёр кидает на него беглый взгляд – Позже пришлю вам оповещение на пейджер о состоянии вашей матери. Он хочет сказать что-то едкое. Что-то острое. Что-то жёсткое. А с уст срывается лишь выдох. Жалкий и тихий, на вкус как безнадега и полное... разочарование. Двери распахиваются снова. На каталке везут что-то громко кричащее. В сущности, Бокуто чувствовал себя сейчас именно так, и если бы крик не был вызван шоковым состоянием, то точно бы присоединился к девочке. Она была взлохмаченная – каштановые кудряшки торчали как ветки лысого, дикого дерева в разные стороны. Чёрное платьице порванными кусками свисали к ободранным коленкам и смотрелось непозволительным мешком на такой очаровательной принцессе. Он думает, что обязательно подарит ей новое и купит корону, как только поможет бедняжке. – Высоко! – Кричит она, срывая голос и лёгкие на сипение и отчаянные хрипы – Высоко! – Бокуто-сан! – Пытаясь перекрикнуть малышку, отчаянно тянет Фукунага, фельдшер – Помогите! Девочка захлебывалась слезами, ее грудь – вздымалась вверх и вниз беспокойно, словно вот-вот, и она вовсе перестанет дышать. Гипервентиляция. Котаро метнулся к ней. Девочка кричит – высоко, значит надо сделать так, чтобы было наоборот. Дернув штангу между ножками каталки, он медленно отпустил кричащую девочку к самому полу, а сам встал на колени рядом, заглядывая в заплаканное, пыльник личико. – Так лучше? – Спрашивает он беспокойно, разглядывая раны и ушибы на деле ребёнка. Ее подрагивающие губы замирают в гримасе крика и ужаса, но с языка больше не срывается крика. Она замолкает, и лишь одинокие всхлипы разряжают образовавшуюся тишину. – Я знаю, что тебе сейчас страшно и это не то место, где ты бы хотела быть, – Бокуто улыбается ласково – Но это место по-своему замок, понимаешь? Здесь помогают всем, особенно принцессам.  Глаза девочки ясные. Голубые. Она напоминает Акааши до боли в сердце, и Котаро сжимает пальцы в кулаки сильнее, лишь бы не дотронуться и так до хрупкой малышки – сентиментальность сейчас явно ни к чему. – Я упала, – Всхлипывает девочка, закрывая лицо руками – Там было высоко! И больно... очень больно! – Я знаю, знаю, – Бокуто мягко отводит ее ручки вниз – Ты позволишь мне тебе помочь?  Девочка кивает неуверенно. В ее теле все еще застряли сомнения. – Я не хочу, чтобы было высоко, – Она смотрит наверх и хмурится болезненно – Обещайте, что... я не упаду? Бокуто хочет сказать, что сделает для этого все, что возможно. Хоть слетает в космос, хотя недавно уже был там, но... Голубые глаза тонут в своих же пучинах. Пелена в них утаскивает девочку за собой, и ее тело, изнеможенное от аварии в том чертовом ресторане, падает. – Код синий! – Кричит он на весь холл так, что содрогаются двери и окна.  Котаро вскакивает на ноги и медлит лишь ту секунду, в которую с собственных уст должно было сорваться то самое обещание. Он жестом преграждает путь санитарам, которые хотели поднять злощастную каталку обратно на ножки, и тянется к каталке сам. Он обещал ей. Обещал не делать того, чего она так боялась. Бокуто тащит каталку прямо так – почти прибитую к земле и согнувшись в три погибели, он распихивает людей в сторону и уползает за ближайшую ширму. Разрывая остатки ткани грязного платья, Котаро начинает действовать. Руки пляшут сами собой. Шуршат упаковки шприцов, бинтов и ваты. В нос бьёт противные аромат спирта, но и тот - намного слаще, чем металлический запах крови маленькой девочки.  К счастью – базовая вентиляция лёгких помогла восстановить дыхательных ритм и предотвратить тахикардию быстро. Тем не менее, обнаружившийся острый осколок стекла в левом боку, под сборками платьица, не давал расслабится так быстро. Нужна была операционная. – Одна свободна. Кардио, – Влетевшая за ширму Широфуку нахмурилась, оценивая ситуацию. – Что делаем, шеф? Бокуто держал пальцами осколок так, чтобы тот не проник дальше и не проткнул находящийся прямо под ним часть желудка. Кровь текла как песочные часы, давая понять, что - эй, думайте, иначе девочка умрёт прямо на полу приемной. – Не успеем. Несите все сюда. – Здесь?! –  Широфуку уже разворачивается выполнять. – Здесь! – Рявкнул в ответ Бокуто зная, что позже будет винить себя за такой грубый тон – Мы не доедем до кардио, понятно? Осколок в миллиметре от желудка. Малейшей движение – это конец. Юкиэ сорвалась с места, и зная, как она бегает, Котаро не сомневался – сегодня ни одна принцесса не умрёт на его руках. В компании нескольких санитаров они привезли все нужное оборудование. Кровь продолжала сочиться между его пальцами тёплыми, вязкими толчками – уже не струёй, а медленным, упрямым течением, которое не остановится само. Каталку даже не пытались сдвинуть. Её просто развернули поперёк прохода, и вокруг за несколько секунд вырос неровный треугольник из ширм. Ткань не спасала ни от шума, ни от запахов, ни от чужих взглядов, но обозначала границу – здесь сейчас идёт борьба. – Бокуто-сан, – Неловко втиснувшийся Ямагучи помог натянуть на Бо маску и шапочку и сам, в готовом мундировании, припал на колени рядом  – Мне как раз нужна была твоя помощь, Тадаши, – Бокуто улыбнулся и обратился к Юкиэ – Свет прямо. Переносную лампу воткнули между их плечами, луч упал резко и беспощадно. Бокуто стоял согнувшись, почти нависая над ребёнком. Каталка была слишком низкой, спина начала тянуть уже через секунды, но это сейчас не имело значения. Маска легла на лицо девочки. Мешок амбу зашуршал – чужие руки качали воздух в её лёгкие. – Сейчас ты делаешь вот что, Тадаши, – Бокуто смотрит на него уверенно – Качаешь воздух, следи за ритмом и показателями, будь на подхвате. Ямагучи кивает так резко, что шапочка съезжает на лоб. Он поправляет её плечом и перехватывает отсос из рук медсестры. – Отсос неглубоко. Мне нужен обзор, а не тоннель до позвоночника. Трубка дрожит первую секунду, потом рука фиксируется. Кровь уходит, открывая рваные, тёмные ткани. Бокуто убирает одну руку, чтобы взять зажим – и тут же возвращает пальцы внутрь, удерживая осколок и ткани вокруг него, не давая стеклу сместиться. Мешок шуршит размеренно. Руки Ямагучи качают воздух в её лёгкие. Грудная клетка поднимается неровно, и тем не менее. – Пульс 148, – быстро откликается Широфуку – Давление падает, но медленно. – Пока терпимо, – Бокуто даже не смотрит на монитор – Она не дышит сама, значит кислород мы контролируем. Главное – кровь. Салфетки меняются одна за другой. Металл щёлкает коротко, точно. За ширмой кричат, грохочут каталки – бдесь это будто под водой. – Свет правее. Тень от руки. Луч бьёт вглубь раны. – Вот он… Часть осколка стекла блестит под тканями – прозрачный, смертельно спокойный. Он заводит инструмент вдоль стекла, освобождая путь. Не тянет – подготавливает выход. – Сатурация? – Держится… 92 на мешке. – Хорошо. Значит мозг живёт. Работаем. Бокуто почти ложится на каталку, чтобы линия движения была прямой.  – Сейчас будет больше крови. Это нормально.  Он говорит это, потому что знает, как выглядит этот момент со стороны и понимает, что Тадаши, с такими квадратными глазами, явно был бы рад любому предупреждению. – Раз… два… Осколок выходит. Кровь заливает по запястья, проскальзывая во внутрь перчаток – Давление 78! – Салфетки сюда. Дави, Тадаши! Ей не больно – она в отключке. Зажим. Второй. Пальцы глубже, на ощупь, по памяти, как в учебнике анатомии. – Источник…, – Сипит он себе под нос, прикрывает веки лишь на мгновение – Вижу. Мелкий сосуд. Не канал, все в норме. Он отпускает собственное тело в этот момент, позволяя мозгу отдохнуть, а рукам – отдать то, чему учились с самого детства. Игла. Узел. Шов. – Желудок цел, – Он проверяет соседнюю стенку и улыбается, бросая косой взгляд на сиротливый осколок стекла, валяющийся под ногами – Все в порядке. – Давление в норме, – Юкиэ кивнула – Можем ее перевести? – Да, только каталку придётся поднять, – Бокуто вздыхает тяжело – Давайте договоримся, что ей об этом не расскажем, ладно? Обменявшись кивками, санитары помогли поднять каталку и раздвинуть ширму. Шум, который Бокуто не слышал за эти долгие полчаса, настиг его лавиной разномастных голосов и лишних звуков. Это... раздражало. Как же быстро привыкаешь к тихим операционным. Давненько он не проводил операции в полевых условиях... Тадаши помогает подняться на ноги. Колени предательски ноют, а спина, как бы обещая напомнить о себе позже, стреляла при каждом шаге так, будто позвоночник в эту же секунду вылетит сам. Это что, просить Кенму размять его бедные конечности? Ну уж нет, этому костолому только повод дай! Будет свои приемчики из интернета на нем пробовать – на пациентах ведь нельзя, а Бокуто так, расходник.  В операционной они заканчивают достаточно быстро. В дренаже и накладывании финальных швов нет ничего волшебного – это та самая скучная, нудная часть, которая дает перевести дух и наконец собраться с силами перед самым ответственным рывком. Послеоперационное восстановление будет серьезным, и работа психологов, в данном случае Асахи – в этом случае просто необходима. Родители девочки нашлись сразу же – они ехали за скорой, но попали в пробку, и прибыли к тому моменту, когда операция была уже успешно окончена. Прямо в приёмной мать Хитоки, так зовут ту маленькую принцессу, пыталась всучить Бокуто пару крупных купюр, но тот вежливо отказался и попросил их ожидать пробуждения дочери прямо в палате.  Что там деньги, когда на кону стояла целая жизнь и исполненные обещания. Ну и... Он немного спешил. Операция у Акааши на разрыв сердечно-сосудистого клапана кончалась с минуты на минуту, и хоть Котаро был рад провести время в компании радостных родителей, ему натерпелось вновь поцеловать те желанные, мягкие губы, от которых его оторвали несколько часов назад. Проводив госпожу и господина Токоми до лифта в педиатрию, он вздохнул полной грудью и на мгновение прикрыл веки. Это было сумбурно. Слишком много событий на несколько квадратных метров, чтобы голова Котаро могла переварить все в нечто более структурное. Кажется, теперь ему будет просто необходим массаж, новая хирургичка и... – Кофе, – Акааши улыбнулся. В маленьких морщинках около его губ притаилась вселенская усталость, и одновременно с этим - удовлетворение. Он Протянул Бокуто пластиковый стаканчик с ароматным чёрным кофе и – боже, сам Котаро был готов поклясться, что именно в этот момент над чёрной макушкой загорелись божественные огни. Взмыл вверх нимб, и ангелочки из щелей потолочных плинтусов загудели в золотые фанфары. Кейджи научился читать его мысли, кажется, еще с того самого дня, когда сам Бокуто почувствовал, что место под его сердцем стало немножко меньше – туда Акааши начал перетаскивать свои ракушки с моря и старые джазовые пластинки. И теперь у него, как у последнего дурака, постоянно все было написано на лице. "Мистер-очевидность", скрывающий свою любовь на протяжении последних... Миллионов лет? Он делает глоток и продолжает смотреть выжидающе, а Бокуто только и думает о том, как хочет сцеловать с его губ остатки кофе, схватить и утонуть в его глазах глубже. Подальше от всего того, что окружает их сейчас – какая там больница, когда перед ним стоит целая вселенная? И Котаро делает это. Делает отчаянный шаг вперед, наплевав на людей вокруг и целует Акааши так, что под собственными закрытыми веками расцветает целая жизнь. Это не взрыв или буйство красок – это так, словно все встало на свои места. Стало правильным. – Кажется, я еще ни разу не сказал, что люблю тебя, – Бокуто чувствует, как на лице расцветает глупая улыбка – Надо наверстать упущенное  – Я понял это и без слов, – Акааши пальцами касается прядей укладки, которую так никудышно испортил дождь на голове Бо, и убирает их чуть в бок. Это такое самобытное действие. Словно так было всегда, а не началось... буквально сейчас? Так просто и легко, что Котаро, стоя в коридоре больницы, прямо в эту секунду начинает задаваться вопросом – как он вообще жил без этого раньше? Без того, что Акааши так близко, трогает его и наконец смотрит так, как ему всегда этого хотелось – с открытым обожанием. Как он вообще мог дышать? – Я буду повторять это много, много раз, – Выдыхает Бокуто – Хочешь, на стенке напишу? У меня с собой маркер, даже два! – Обойдёмся без вандализма, – Кейджи смеется тихо и бархатно, едва сотрясая воздух. Он вновь касается подушечками пальцев контура скулы Бокуто, будто пытаясь запомнить каждую черточку его лица – Мне не нужно, чтобы ты что-то доказывал, я просто... je veux être près de toi. Котаро обезоружен. Полностью и навсегда. Даже если Акааши обозвал его или еще чего похуже, звучало это просто великолепно – с таким мягким, тягучим акцентом, будто слова не произносятся, а ложатся на кожу жжёным сахаром. С таким урчанием, от которого внутри всё становится жидким и тёплым, как мёд, оставленный на солнце. Бокуто вообще не знает французского. Ни слова. Абсолютный ноль. Но если это "же ву" означает что угодно, связанное с тем, чтобы Кейджи продолжал вот так смотреть на него – он согласен. Он подпишет контракт. Маркером. Фломастером с блёстками. Кровью. Всем, что завалялось в кармане халата.  В голове происходит полный бардак. Он сказал что-то красивое? Это точно про любовь, сто процентов. А может он сказал, что ему нужно больше пространства и меньше слюнявых поцелуев? Мало ли, у Акааши фобия узких пространств, а Бо вон какой, широкий – всего Кейджи закрыл и прохода не дает.  – Я не понял, – Бокуто сглатывает, и голос у него вдруг ниже обычного, хрипловатый от переполности собственных чувств – Но запомнил. Попозже в ординаторской найду французский разговорник и... Какое там последнее слово было? Ту... – Je veux être près de toi, – Повторил Кейджи тише – Я сказал, что хочу быть рядом с тобой. Вот она крайняя. Бокуто чувствует, как через уши свистит пар. Это разжиженный, вскипевший мозг выходит конечным агрегатным состоянием. Быть с ним... рядом? Просто? Без всяких стандартов или требований? Нет! Теперь требования есть – он должен защитить Кейджи. Быть осторожным с ним. Стать для него лучше. Выучить французский, ну или хотя бы запомнить, в каком расположении полоски на флаге Франции.  – Громко думаете, – Акааши проводит пальцами по выбритым скулам Бокуто – Спокойно. А ему от этого еще хуже. Пожалуйста, скажите хоть кто-то этому парню, что если он продолжит трогать Котаро "так", то в больнице явно произойдёт взрыв! – Я не думаю, что в данном учреждении стоит заниматься подобными непотребствами. О. Мать. Твою мать. Котаро сдвигает Кейджи себе за спину одним движением руки – которым обычно защищал детей от противных санитарок или пытался плечами скрыть огромную капельницу. – Что ты здесь делаешь? – Равнодушно спрашивает он и тем не менее не может скрыть, как дрогнул собственный голос  – Пытаюсь поговорить с тем, что осталось от моего сына, – Она дернула головой, смахивая с лица прядку из растрепанной причёски  – Я все тот же, – Котаро сглатывает – Это просто ты строила лишние надежды. – Надежды, – Сухо отзеркалила мать – Это твои обязанности.  Акааши выскочил из-за его спины с холодным, профессионализмом – словно только что вывалился из операционной. Он поправил халат больше из-за привычки, нежели из нужды, и сделал шаг вперед. – Прошу прощения, – Тёмные брови спустились к переносице – Вернитесь в отделение, в которое вам дали направление лечения. Данный отсек принадлежит медицинскому персоналу кардиохирургии, пациентам здесь находиться запрещено. – А вы, значит, тот самый, – Мать вздернула нос. Бокуто чувствовал себя маленьким и ничтожным. Он переводил взгляд с матери на Акааши и наоборот, ощущая, как по позвоночника вниз бежит холодок. Он мечтал, что однажды познакомит двух самых важных людей в его жизни, но не так, нет. Не когда оба знают друг о друге лишь самое лестное и сейчас, стоя в коридоре, находятся в конфронтации. У матери – вьются на голове злые змейки. Не как когда Котаро приносил из школы двойки или путал части тела из книжки по анатомии, а так, будто секунда – и все вокруг превратится в камень. У Акааши в глазах застыли бескрайние озера в острых льдистых глыбах. Все такие же – голубые, и тем не менее теперь кажущиеся во сто крат опаснее. А Котаро сейчас просто умрёт. Вот тут, на плитке, ляжет ничком и руки на груди сложит. Только гвоздички осталось принести. – Ну и ну. Прямо искры летают. Стук трости Некомата-сенсея казался на удивление приятным и звучал как настоящее спасение.  Старик выплыл из соседнего коридора и шагал лениво, но собранно. Хоть годы брали свое, и тем не менее даже с сединой он казался страшным – авторитет шагал впереди и давил сильнее испепеляющего гнева матери. – Кого я вижу, – Сенсей улыбнулся, собирая морщинки в уголках губ – Кико. – Ясуфуми, – Мать снисходительно кивнула головой в приветствие. Насколько Котаро помнил, они были знакомы. Так давно, что его самого тогда не было и в планах – Сенсей-Некомата был другом отца, но сам Бо, до того, как придти в эту больницу, видел его лишь раз. На похоронах. – Сколько лет мы не виделись, – Старик встал между ними и материю, немного выпрямляя сутулые плечи – Не успела переступить порог моего царства, и уже на молодёжь накинулась? – Не хочу пренебрегать твоей добротой, и тем не менее у нас с сыном и его другом личный разговор, – Акцентируя последние слова, она скрестила руки на груди недовольно – Да ладно тебе, дорогая, – Сенсей подхватил ее под локоть – Оставь жизнь детишек, уж лучше пойдём попьём чаю. Под конвоем настойчивости Некомата-сенсей поволок мать к лифту, а сам, обернувшись, бросил через плечо – Я позабочусь о здоровье твоей матушки, Котаро, а вы с Кейджи отдохните, – В зелёных глазах блеснула хитринка, и Бо, кажется, на долю секунду увидел на его спине крылья.  Ангел хранитель, не иначе! *** – Да что ты делаешь!? – Кико вырвалась из крепкой хватки в тот же миг, как двери лифта сомкнулись, и кабина медленно, под весёлую музыку, поползла наверх  – Помогаю тебе сохранить отношения с сыном, покуда не сделала еще хуже, – Строго ответил Некомата-сенсей, нахмурившись – Уж не тебе то лезть в чужую семью! – Фыркнула в ответ она, закатив глаза так, что те едва не застряли в глазницах. И все же, чувствуя от Кико недовольство за целую версту, ни от одного глаза бы не ушло то, как нервно подрагивают ее пальцы. Когда лифт остановился, сенсей двинулся вперёд, зная, что Кико последует за ним. Казалось, в этой ситуации у неё просто не оставалось выбора.  Отворив дверь своего кабинета, он жестом пригласил гостью сесть на диван, а сам взял с полки некоторые вещи для осмотра. Хоть он не занимался обычными осмотрами, да и чего таить – выходил на операции крайне редко из-за состояния здоровья, но в рабочем кабинете всегда хранил то, что могло так или иначе помочь. Некомата сел рядом с женщиной и с выверенным профессионализмом потянулся к ссадинам на висках Кико – их надо было осмотреть и убедится, что более серьёзных травм не было. Конечно, Старик не сомневался, что персонал общей хирургии сделал все верно, осмотрев её еще несколько часов назад, и тем не менее осторожность в таких делах всегда имела место быть. – Они и вправду похожи, – Вдруг бросил он, ощупывая участки черепа. Кико невольно дернулась не то от неприятных болевых ощущений, не то от слов. – Нет, – Ответила она сухо – Абсолютно ничем. В тебе говорит гиперболизированное чувство утраты. – Если бы ты проводила с сыном больше времени и интересовалась его жизнью, то увидела совершенно обратное, – Буркнул сенсей и убрал руки, чтобы неспешно достать вату и обработать ее антибактериальным раствором  – После смерти Терушимы я только и надеюсь увидеть в Котаро хоть каплю того, что было у него, – Женщина качнула головой, будто отрезая собственную боль. – Тогда ты явно смотришь не туда, – Сенсей провел ватой по мелким порезам – Котаро самоотвержен и добр. Он эмпатичен к людям и порою даже к вещам. Из-за этого местами инфантилен, и тем не менее это не мешает его профессионализму. Это ты в нем видела? Ох, конечно, видела. Видела и надеялась, что это пройдёт. Пыталась стереть, заставить быть твёрже и не смотреть на этот мир так, будто в нём есть только самое хорошее, и плохое – что-то эфемерное, что-то далёкое. Будто даже если оно и есть, то как по законам любой книжки со сказками, его обязательно победит добро. Котаро такой с детства. Он часами мог смотреть на плывущие в небе облака и жалел стрекоз, когда тех ели уличные коты, но даже тогда не мог винить этих самых кошек, ведь их тоже – было жалко. Терушима тоже такой. Был, вернее. И где он теперь? Такой молодой и перспективный, с большими амбициями, он ушёл из-за того, что не выдержало сердце. Потому, что жил с душой на распашку. Был самоотвержен и добр настолько, что не дожил до рождения единственного наследника всего-то одну несчастную неделю. – Ты не виновата, – Некомата положил на ее плечо ладонь и немного сжал, как бы давая ощутить собственное присутствие  – Мы оба знаем, что виновата, – Кико поджала губы – Я хотела как лучше, а вышло то, что уже не в силах исправить. Как бы сильно она ни старалась, все будто специально выходило из-под контроля, и банальное желание защитить сына от невзгод обернулось все большим горем. И Кико даже успела не заметить, когда в жизни своих детей стала даже большей угрозой, чем весь окружающий мир. – Мы настолько далеки друг от друга, что я упустила тот момент, когда Котаро начали нравиться мужчины, – Кико закрыло лицо руками и громко вздохнула.  Ее ли это вина, что сын, в желании сбежать от гнета, специально шагнул с правильной дорожки? Ушёл из нейрохирургии, отказался переезжать в Сеул, найти жену, продолжить род? Не мог ли тот подростковый максимализм сохраниться внутри Котаро ненавистью? – О, Акааши, – Сенсей усмехнулся, но звучало это несколько мягко – Не думаю, что это то, насчёт чего стоит переживать.  – Азия не та часть света, где такое считают нормой, – Кико скрестила руки – Я... Боюсь, что это сделает ему хуже. – Тут уже пусть сам решает, – Мужчина улыбнулся одобряюще – Котаро уже взрослый. Кико опустила взгляд в пол. О муже она скучала каждый день, но именно в такие моменты его ей не хватало больше всего. Может, если Терушима был жив, всего этого получилось бы избежать. Но что сделано, то сделано – и как бы она не уговаривала себя отпустить, призрак несбывшихся мечтаний и потерянного счастья наступал на пятки. – Ты как никто другой знаешь, как неуловимо время, – Некомата улыбнулся грустно, будто прочитав ее мысли – И, если ты не хочешь потерять детей так же, как потеряла мужа, нужно действовать сейчас. Мите было три, Юри – и того меньше, всего год, когда скорбь матери захватила ихтвихрем. А Котаро и вовсе вырос в ней. Они – единственное, что осталось от Терушимы. Близкое и далёкое. – Я ужасная мать, – Заключила Кико сухо, почти без эмоций – Нет, – Старик качнул головой – Тебе просто было тяжело. Они знают это, но боятся сказать это вслух. В этом была огромная доля истины, как бы сильно ни хотелось этого признавать. – Знаешь, сегодня Котаро оперировал девочку прямо в коридоре, – Вдруг сказал Некомата с тёплой улыбкой – А за пять часов до этого пересадил печень мальчику с циррозом и удалил опухоль у трехмесячного младенца в группе риска. И он продолжал говорить. О диагнозах, операциях, детях – о том, что всегда казалось ей чем-то далёким и чуждым. И она слушала. Слушала и думала, как же много упустила и чего так в упор не видела. *** Они прячутся за постом педиатрии и третий раз включают кофе машинку. Только с кружки пьют поочерёдно. Вторую Бокуто разбил случайно – она просто выскользнула из рук почти сразу, как за матерью и сенсеем захлопнулись дверцы лифта. Теперь ни кружки, ни здоровых пальцев – их обожгли брызги кофе. Не сильно, ожоги не останутся явно, но больно было. Скорее, даже обидно. Кружка была жёлтая. Он любит жёлтый. А еще любит, когда Акааши ранки обрабатывает на дрожащих руках. И тепло его – тоже любит. Которое прижимается вот так близко, бедро к бедру, и греет. Хоть ощущения жгучие, как от того кофе, но от них не хочется уворачиваться – наоборот, только подставляется ближе. Это форма мазохизма. Надо спросить у Асахи. Он цитирует Фрейда наизусть. И много умных штук знает. Наверняка, в его толковых книжках в кабинете есть что-то про странный фетиши. Кофеожогофилия? – Что? – Акааши поднимает на него взгляд. – Я сказал это в слух? – Бокуто улыбается криво и заталкивает смущение на доныко кружки, к остаткам чёрного кофе. Кейджи улыбается, и лепит на его костяшки пластырь с феей. Иных в педиатрии не водится. У них во время поставки командно-пропускной пункт – все цветное оставляют, все блеклое в отказ. – Ничего страшного, – Он мотнул головой и всунул в кофе машинку капсулу. Поднявшийся густой пар улетает куда-то в сторону вытяжки и тем не менее, оседает на стеклышках очков Акааши. Носит их редко – в частности тогда, когда на ночных сменах мылится взгляд, а от линз глаза слезятся сами собой. Бокуто считает Кейджи в них красивым, но лучше, конечно же, без них – ведь где это видано, чтобы океан запечатывали в стекляшки? Котаро тянет за перекладину и Акааши, мотнув головой вниз, позволяет их снять. Так намного лучше. Душки между пальцами кажутся гладким и обтекаемыми, и Бо думает, что именно такие чувства дает ему Кейджи – даже тогда, когда просто находится рядом. И вот в этом "рядом" – вся проблема.  Он смотрит на снятые очки в своих пальцах и вдруг думает, что это вообще-то нечестно. Потому что если он – прозрачный, как вода в стакане, где всё видно с первого взгляда, то Кейджи – как чёрный кофе в кружке: смотришь и не понимаешь, сколько там сахара, пока не попробуешь. Бокуто щурится, разглядывая его лицо без стеклянной преграды. Морщинки у губ. Маленький шрамик у виска. Прикрытые ресницами глаза. И мысль выстреливает сама собой. Он морщит нос – слова неприятные липнут к небу – Слушай, – Начинает он, запинаясь от того, что мысли в голове бегут быстрее языка – Ты мне давно нравишься. Ну... так давно, что наши интерны тогда еще даже школу не закончили... Типа. Прилично, да? Он машет рукой, будто отмахивается от собственных формулировок. – Разве, это не было видно? Я же..., – Бокуто переводит дух – Я же даже дышал по-другому, когда ты входил в комнату. Это вообще сложно не заметить. Я громко думаю, я краснею, я ломаю кружки. Это же очевидно! Наверно... И взаимно, так? Но вслух Котаро этого не говорит. Может потому, что знает ответ, или просто хочет на это надеяться – иным образом, зачем тогда все то, что было. Акааши вздыхает в унисон тому, как клацает кофемашина. Похолодевшие пальцы опускают руку Бо и тянется к сиротливой кружке, но глоток не делает – замирает. Бокуто видит, как внутри него поднимается шторм и остро ощущает потребность в троститерапии. Хлесткие удары сенсея по хребту привели бы в чувства. – Дело не в том, что вы мне не нравитесь или в том, что я не видел, – Медленно говорит Кейджи, будто бы слова подбирая – Я видел. И отвечал настолько... насколько мог себе позволить. Это – не то, что хотелось услышать. Ни отказ, ни согласие. Что-то среднее между полной и абсолютной тревогой. Акааши касается шрама на лице, поднимает взгляд на Бо и выглядит таким... Потерянным. Словно он не здесь и смотрит не на него, а куда-то в пустоту – где заканчиваются стены больницы и начинается грань зыбких, туманных воспоминаний.  – Я не хочу говорить об этом, – На его лице появляется хмурая складка – Но и не хочу, чтобы это влияло на то, что у нас есть сейчас.  – Я тебя не понимаю, – Бубнит Бо. Он правда-правда ничего не понял, хотя очень сильно хочет.  – И не надо, – Акааши отпихивает кофе машинку в сторону, подсаживается ближе и вот так, в таком положении, у Котаро почему-то отпадают любые сомнения. Он бедром чувствует его тепло и млеет от того, что чужое дыхание обжигает кожу где-то у шеи. – Не используй на мне всякие колдовские штучки, – Ругается Бокуто почти шёпотом, ведь голос предательски надлупливается в самый ответственный момент – Я расскажу, – Обещает Кейджи так же тихо – Но не сейчас. Я не готов. Бокуто понимает. И одновременно боится. Кому, как не ему знать, как прошлое делает больно? Он смотрит на шрам у виска Кейджи и вдруг понимает, что и сам же тоже не сразу рассказал про свои такие же - только те, что глубоко. Про мать. Про этот вечный страх. Про то, как ему казалось, что, если он станет идеальным – всё наладится. С учетом текущего положения дел и дураку ясно, что конечно – не наладилось. Он выдыхает шумно и почти сердито – но злится не на Кейджи. На него никогда. На себя. За то, что опять мысли текут не туда, куда надо и бегут быстрее, чем мозг может это обработать “Не сейчас” – это не “никогда” Это просто... Не сейчас. Бокуто очерчивает косую линию скулы Кейджи, невесомым жестом заставляя посмотреть на себя, а не в ту промозглую, вязкую жидкость собственных мыслей – Ты буквально спас меня от смерти под дождем и защитил от матери, – Улыбка слетает с губ ободряюще – Поэтому ты не думай, что я не отвечу тем же. У меня в ординаторской плащ супергероя, так что кто бы не сделал тебе больно, я наваляю ему, хорошо? Акааши смеется. Так тихо и гулко, что едва сотрясает воздух и ту незримую, но ощутимую пелену уюта, что окутала их вместе с бегающим по полу сквозняку. – Хорошо, – Слетает с его губ с новым смешком – Только условимся на том, что твою мать я могу побороть только словесно. Лезть с кулаками к престарелой даме - низменно. Бокуто хотел сказать что-то еще, но руки действуют намного быстрее – он хватает Акааши, притягивая его ближе, и запечатывает все сомнения в поцелуе, со вкусом кофе и отголосками тревоги. Решили ли они хоть что-то? Абсолютно нет. Секреты остались там, где и были – под пыльными цепями и замками где-то в глубинах разума. Чувства, что так желали быть озвученными, остались лишь шепотом навязчивых мыслей. И Котаро, между сбивчивыми поцелуями, обещает себе разобраться со всем позже. Через пару минут, часов или дней – сейчас это не так важно.  Сейчас он хочет дать им обоим то, в чем они нуждались больше слов – друг друга.  Он больше не хочет избегать этого. Да и Акааши, верно, сказал – что у них есть сейчас. По меркам Котаро, эти слова уже равняются к признанию в любви. – У меня..., – Сбивчиво шепчет Кейджи куда-то ему в шею – В ординаторской лежит плеер с песнями Льюиса Армстронга. – Классно, – Бо улыбается – А Тейлор Свифт есть? – Котаро, – Акааши старается казаться грозным, ткнув пальцем ему между ребер, и тем не менее не может спрятать улыбки в уголках красных губ и... О.  Понял! – Плеер не проигрыватель, – Бокуто трет ушибленное место едва виновато – Но ничем не хуже! *** Цветные рыбы медленно кружились в зарослях водорослей и пускали пузыри на пластиковый ананас, воткнутый в рыхлое, песочное дно детьми несколькими днями ранее.  Бокуто приложил ладонь к стеклу – внимания ноль. Рыбы продолжали курсировать по встроенному маршруту. Постучал пальцем – все равно никакой реакции. Тем и лучше. – Ну что, гуппи, тест вы прошли, – Серьёзно проговаривает он и отодвигает крышку аквариума – Стрессоустойчивость максимальная, вам бы хирургами тоже поработать. В этот момент завибрировал телефон, и на экране жирным высветилось "Мать". Надпись мигала с упорством некоторое время перед тем, как Котаро бросил мобильник в аквариум. Правда, гудеть теперь стал весь аквариум. И тем не менее, рыбы даже не шелохнулись! Со дня взрыва в Оттоке прошло несколько дней, и столько же – с последней встречи с матерью. Несмотря на то, что та провела некоторое время в палате нейрохирургии на подозрение черепно-мозговой травмы, анализы не выявили серьезных повреждений, и почти сразу Мита забрала ее к себе домой до того момента, пока мать не почувствует себя достаточно хорошо для возвращения в Сеул. За это время они поговорили лишь раз, и это было... Странно. Она извинилась, и впервые это звучало настолько искренне, что Котаро задумался о том, чтобы прямо сейчас абсолютно и полностью ее простить. Но к счастью – успел себя вовремя отдернуть. Обид он не держал, и тем не менее... Пока слишком тяжело оставить все позади.  Потому вот теперь промышляет убийствами мобильника путем утопления. Сейчас, правда, немного жалеет – у него, вообще-то, там был рекорд в “Маджонг”, но теперь, видимо, в него будут играть только рыбки. Да и плевать, купит новый, он же для чего-то деньги зарабатывает. Старый все равно после прогулки под ливнем стоял одной ногой в цифровой могиле. Решение идиотское и импульсивное – согласен. И обязательно расскажет об этом Асахи, с которым теперь регулярно проводит профилактические сеансы терапии. Он то, в сущности, и натолкнул Бокуто на некоторое радикальное выставление границ – не больше одного звонка в неделю, а мать уже трезвонит шестой за день – и подал мысль о семейной психотерапии. Мита и Юри, в сути, были только за. Мать немного попричитала, ведь как педиатрию, так и дела головные она не считала серьезным ремеслом, но под давлением детей, все же, согласилась. Сам Котаро, конечно, нервничает, но радуется от той мысли, что сеансы будут проходить онлайн, и... Мало ли, если что-то выйдет из-под контроля, то он спокойно сможет устроить поездку в аквариум и ноутбуку. Садясь в кресло, Бокуто поморщился. Вот что значит – геройствовать красиво, а расплачиваться по-взрослому. Оперировать ребёнка на полу приёмного, где двери хлопают каждые тридцать секунд, сквозняк гуляет как у себя дома, а с улицы тянет влажным холодом, потому что, на минуточку, лил дождь – идея была отличная. В тот момент. Очень драматичная. Очень самоотверженная. И результативная, прошу заметить! Девочку выписывают уже завтра. Но теперь спину тянуло так, будто в позвоночник забивают гвозди, и колени стреляли при малейшем сгибе, как бы напоминая «Эй, тебе уже не восемнадцать!». И это ещё не считая того, что к первому отстранению – тому самому позорному, когда он умудрился эффектно поскользнуться в коридоре – добавилось второе. Если первые два били по здоровью, то последнее пронзило честь Котаро насквозь. И теперь даже в Супер-сову не поиграешь. Там в плаще скакать надо, а сейчас – он едва может встать на ноги без последствий. Приходится сидеть за столом и с умным видом чиркать что-то в отчётах до тех пор, пока у Кенмы не выдастся свободная минутка, которая для Котаро в последствии превращается в персональный ад. У интернов начался цикл по физиотерапии, и кто, как не застуженный педиатр, сможет так же хорошо послужить учебным манекеном? Вот Кенма и решил совместить приятное с полезным – выполнение учебного плана и профилактику лечения для лучшего друга. Хотя в моменты, когда Кенма скручивает его в рогалик, Бо так не кажется. Поглядев на пейджер, Котаро взвыл.  Кенма отправил напоминалку, что занятие начнётся через десять минут. И смайлик такой гаденький поставил, что Бо пожалел, что вообще когда-то загрузил на пейджер эти пиксельные рожи. И тем не менее, посчитал своим долгом в ответ отправить такую же мерзотную гифку – так сказать, взаимная перестрелка. Успокаивало одно – после сеанса у костолома, он со спокойной душой поедет вместе с Кейджи домой. Обременять Акааши уходом за временным инвалидом было неловко, но того, кажется, все устраивало… Более того – устраивало подозрительно сильно. Они теперь почти не расставались. То ночевали у Бокуто, где царил абсолютный бардак, то перебирались к Кейджи – и там было тише. И чище. Ближе к больнице, всего десять минут пешком, что для Бокуто сейчас равнялось спасению позвоночника. Квартира Акааши пахла кофе, книжной пылью и чем-то лёгким, морским. И теперь – совсем чуть-чуть, самим Бокуто. И поначалу он чувствовал себя как школьница, которой внезапно разрешили сидеть за одной партой с кумиром. Просыпаться и видеть его первым. Засыпать и знать, что он в соседней комнате чистит зубы. Слушать, как он ходит по кухне босиком. Это было почти слишком хорошо. Иногда Кейджи говорил по-французски. Не специально. Просто… срывалось. Короткие фразы под нос, когда он что-то искал. Или, когда листал телефон. Или, когда был уставшим. Один раз Бокуто случайно услышал, как он разговаривал по фейстайму с родителями. Голос стал мягче. Интонации – другими. И Бо поймал себя на том, что стоит в коридоре и слушает, как идиот, не понимая ни слова, но отчаянно желая понимать. Вдруг там – что-то важное? Вдруг там то самое, о чём он «не готов» говорить? От того и тревожно. И тогда в голове Бокуто щёлкнуло: если он не может залезть в прошлое Кейджи, он может хотя бы выучить язык, на котором это прошлое звучит. Он уже гуглил. Смотрел, в каком порядке полоски на флаге Франции, и вроде как запомнил, что они в вертикальную полоску, а не горизонтальную. Потом скачал приложение с зелёной совой, и честно прошёл первые два урока. «Bonjour» и «Je t’aime» он учил особенно тщательно. Произносить вслух было пока стыдно, тем не менее – оставлять записки на рабочем столе Акааши никто не запрещал. И пока спина ноет, у него есть время лежать с телефоном и повторять – «Je veux… euh… être… près…» Чёрт, надо записывать! А ещё он решил, что когда вылечится – по-настоящему, будет готовить. Круассаны. Или что там ещё едят французы? Луковый суп? Какие-то запечённые штуки с неприличными названиями? Он пока не в теме, но уже смотрел видео, как правильно сворачивать тесто. Пробовал на пластилине из игровой. Получилось похоже на подушку безопасности, но намерение ведь тоже считается. Он хочет, чтобы у Кейджи было стойкое ощущение, что Бокуто готов услышать то самое «не сейчас». А самое главное – понять и принять. И всё же иногда, когда Акааши замирает слишком надолго, глядя в окно, или замолкает на полуслове, внутри Бокуто что-то сжимается. Он знает этот взгляд. Когда поднимается шторм. И не лезет. Учится ждать. И если для этого нужно выучить французский, освоить круассаны и пережить ещё пару сеансов у костолома – ну что ж. Супер-сова временно без плаща. И тем не менее – строит стратегические планы из гнезда.