Навстречу ветрам

      — Вы… вы срываете нам сроки. Вы понимаете, что так не делается?       Алёна кивала китайским болванчиком, думая о своем. Редактор что-то грозно вещал, для убедительности хмуря седые брови — ему давно уже за шестьдесят, пора бы уйти на покой, но кого он будет строить у себя дома? А тут целый офис молчаливых жертв, на которых грех не поругаться. Она и сама виновата — не сдала статью в срок, да ещё и Милка заболела, пришлось сесть на больничный на неделю, клятвенно пообещав поработать на удалёнке. Мелкой-то хорошо, в саду были только рады её отсутствию, а вот Алёне, разрывающейся между уборкой, готовкой, стиркой, сбиванием температуры дочери, да еще и статьёй, пришлось тяжело. Игорь ворчал, что опять он в семье единственный кормилец, и что жене, видимо, понравилось сидеть дома, у него на шее. И стукнуть бы его сковородкой, но ведь не только в нём дело. Что исправит открытый конфликт, если скандалы — только вершина айсберга? Ну останется она одна на улице с ребёнком, и что тогда?       Утихнув, редактор поворчал напоследок и вышел, громко хлопнув дверью, а Алёна устало опустилась на стул у окна, глядя в серое питерское небо за окном офиса. На столе валялись остатки порванных распечаток её статьи, неуклонно догорал дедлайн, а жизнь была похожа на бесконечный тёмный тоннель без пресловутого света в конце. Впору в петлю лезть, но почему-то сил не было даже на это — оставалось только цедить давно остывший кофе (будто бы адреналина в жизни недостаточно) и предаваться грустным мыслям. Начальник наверняка ждал, что она тут же кинется исправлять накарябанные в блокноте замечания, но куда там! После получасового ора люди хорошо работают только в воображении начальства, а Алёне больше всего на свете хотелось закончить день, попрощаться с коллегами, вернуться домой, открыть спрятанный от Игоря виски и всласть прорыдаться. Но впереди, к сожалению, целых полдня, в которые нужно изо всех сил казаться адекватной.       А за окном, на строительных лесах, уже две недели паутиной загораживающих фасад, сидела огромная ворона — или, как заявляла Милка, самый настоящий чёрный ворон. Хранитель ветров. Алёна так и видела, что он злорадно ухмыляется (будто вороны умеют ухмыляться). Наверное, богатое воображение передается воздушно-капельным путем от ребёнка к взрослому, иных причин приписывать воронам ухмылки быть не могло. Живёшь себе в своём взрослом скучном мирке, крутишься в бесконечном колесе из работы, дома и важных взрослых дел, чудеса в последний раз видела только на зачёте по стилистике языка, когда из семидесяти трёх билетов попался тот самый единственный выученный. И тут — бабах!       И Хранитель ветров.       Этот, с позволения, сказать, ворон, и не думал улетать, мрачно и насмешливо глядя на Алёну. Она отвечала ему тем же, пытаясь параллельно пить холодный кофе, убеждать себя, что это всё ещё вкусно, и вспоминать.       Если ведь так подумать, всё с этой вороны — ладно, ворона! — и началось.       В прошлом году, в один из замечательных летних дней, когда с залива дуют прохладные ветра, сглаживая июльскую жару, Алёна принеслась в садик без двух минут семь. Обычно воспитатели сдавали детей с рук на руки родителям и быстрее них спешили домой — за две смены с тремя десятками малышни либо озвереешь, либо поймаешь блаженный дзен. Но тут Маргарита Юрьевна поймала Алёну и нехорошим тоном сообщила, что Мила погружается в фантазии. Дескать, целый день разговаривает с вороной за окном и даже не интересуется новым детским пианино, ставшим для старшей группы настоящим камнем преткновения. Пока дети пытались наперебой блямкать по клавишам, а воспитательница вздрагивала от резких звуков, Милка торчала у окна, как приклеенная. Даже не обернулась на шум ни разу. Алёна сначала не придала жалобе значения — её тогда больше интересовало, что приготовить семье на ужин, когда до зарплаты целых два дня, а в холодильнике только майонез и газировка. А что до фантазий — когда живёшь с Милкой, тебя становится невозможно удивить никакими волшебными существами. У дочки в каждой луже жили шишиги, на заброшенном плёсе ночами пела птица-вестник, а в подвале детского сада обитало привидение. Иногда духи обнаруживались в шкафу, под кроватью, в подсобке магазина, на колокольне церкви, даже в кустах — а теперь вот из ниоткуда возникла ворона… Ах, простите, вороний владыка, он же Хранитель, он же Пастырь ветров, как важно поправила Милка. Алёна воспринимала Милкины сказки как безобидные детские выдумки: да они, по сути, ими и были. Дети любят придумывать всесильных друзей в тяжёлые для них моменты, если верить психологу. Пока не бегут через всё шоссе за невидимым лепреконом, ни один родитель не станет бить тревогу. Ну общается дочь с птицей — так кому это мешает? Может, сама Алёна в детстве залезала в шкаф, чтобы попасть в Нарнию, и разговаривала с невидимым Асланом.       Она и сама бы не отказалась сейчас от бегства в воображаемый мир: проблемы наслаивались одна на другую, как сухие листья в октябре, грозя погрести под собой. Пока Милка здоровалась со своим Пастырем ветров, её маме приходилось жить сегодняшним днём и ещё думать о будущем. Ах, если бы и впрямь пришёл седой волшебник с кольцом дядюшки или лесничий из волшебной школы! Ну почему кому-то мудрый маг, а кому-то — ворона?       Птица за окном осуждающе каркнула, так, что Алёна подпрыгнула на месте, сама устыдившись своего страха.       — Чего тебе? — грубовато поинтересовалась она, ощущая, как горят щёки — ещё в истерику скатиться не хватало. Это Милкины привилегии, и тридцатипятилетней тётеньке орать и сучить ногами, как детсадовец, несолидно. А хочется.       — С кем разговариваешь? — рассеянно осведомилась Лиза, выглядывая из-за своего монитора.       Лизе было всего двадцать три, и это читалось во всём: в легкомысленной стрижке-пикси, в зелёной, как лист салата, шевелюре, в подростковой манере одеваться, в облепленном весёленькими стикерами свободном пространстве рабочего стола, а главное — в снисходительном непонимании, когда старшие коллеги начинают утренний ритуал жалоб на семью. Какая семья, когда границы закрыли, и больше не съездить в Прагу автостопом! Даже возмущаться по этому поводу в соцсетях нельзя, подумать только. Лиза всё ещё смотрела на мир с позиции бунтующего ребёнка, а не с позиции уставшего, замученного бытом родителя, в этом была её прелесть и главный недостаток… И вот ей-то вполне можно рассказать про мистического Милкиного ворона и даже не получить в ответ насмешку.       Вот только для этого надо самой искренне верить в Пастыря ветров, а не ощущать себя дурой при мысли о нём.       — Да так. Жалуюсь себе на проблемы, — хмыкнула Алёна как можно небрежнее, надеясь, что этого хватит. Слово «проблемы» таких, как Лиза, пугает хуже, чем закрытие внешних границ и сокращение кадров, даже сильнее, чем невозможность получить шенген. Но на этот раз Лиза была настроена поговорить: заблокировав себе монитор, она подвинулась на стуле прямо к Алёне, так, чтобы не услышал остальной коллектив местной газеты.       — Дмитрий Иванович как с цепи сорвался, — сочувственно шепнула она. — Жёнушка в Анапу укатила с внуками, дома больше некому выносить мозги. На глаза навернулись слёзы. Алёна отвернулась к окну и столкнулась взглядом с немигающим вороньим глазом.       «Не смотри так», — мысленно велела она. Птица переступила с ноги на ногу и раскрыла клюв — не хватало только зловещего смеха. Не выдержав, Алёна встала и со злостью расправила жалюзи, чтобы не видеть эту птичью радость. И только под взглядом Лизы поняла, что ведёт себя как минимум странно.       — Всё в порядке, — пробормотала она. Теперь помимо щёк пылали ещё и уши. Лиза неуверенно кивнула, а потом расплылась в преувеличенно жизнерадостной улыбке. Но за тактичность впору было её благодарить.       — Я вечером еду в баблтишную. Там продают манговый улун с тапиокой, обалдеть, какой вкусный. Выпьешь — и проблем как не бывало. Пойдёшь? В этом была вся Лиза. Конечно, её не ждала в садике дочка, а в квартире — голодный раздраженный муж, которому ещё надо приготовить ужин… на секунду Алёне до боли захотелось побыть снова свободной женщиной, которая может пойти после работы не в детский сад, а куда-то в модное место за напитком ценой в полтысячи рублей.       — Хорошо тебе говорить.       — Это ещё почему? — насторожилась Лиза.       — У тебя нет мужа и детей, — тоскливо вздохнула Алёна. Совершенно без задней мысли, только коллега вдруг заледенела. На её лице прекрасно читались любые эмоции, даже если она сама хотела их скрыть. Вот и сейчас скулы покраснели, а брови сошлись на переносице — обиделась.       — И не надо, — резко ответила она. — Еще рыдай потом по вечерам, как ты в туалете.       — Прости?       Лиза махнула рукой и с пробирающим до глубины души скрипом подкатилась в кресле назад к компьютеру. Ошарашенная столь резким завершением разговора — будто бы ведро ледяной воды вылили, честное слово! — Алёна только стояла у окна и моргала, ощущая, как нестерпимо режет глаза от стоящих в них слёз. Не видя ничего перед собой, она выскочила из опен-спейса, залетела в туалет, напугав уборщицу, и тихонько зарыдала, сидя на крышке унитаза.       Четвертый раз за месяц. Лиза была абсолютно права, но при воспоминании о разговоре с ней почему-то горло снова начинало жечь от обиды и вины. И ещё — от невыносимой тоски.

***

      Вечера Алёна дождалась как в тумане. Механически исправила статью, даже не вдумываясь в содержание правок, еле-еле досидела до ухода редактора, кинула распечатки ему на стол и выскользнула за дверь, ни с кем не прощаясь. Пока лифт медленно полз с первого этажа на двенадцатый, столкнулась с Лизой, но та не сказала ей ни слова — только кинула обиженный взгляд. И стоило бы извиниться, но оказалось чудовищно сложно сделать первый шаг. Только не тогда, когда барахтаешься на грани новой истерики. Поэтому Алёна рванула на выход, едва двери лифта начали открываться, и вместо того, чтобы проехать одну станцию на метро, понеслась к Милкиному саду на своих двоих. Воспитательница опять будет вздыхать и поглядывать на часы, но трястись сейчас в вагоне среди толпы людей абсолютно не хотелось, даже если придется бежать. Всякому тревожному человеку известно, что лучше всего голову проветривают прогулки быстрым шагом, смена обстановки и монотонное перекладывание вещей. А перед возвращением домой проветрить голову было необходимо.       Успеют ещё вынести мозг.       «А может быть, Лиза права? — мелькнула на задворках противная мысль. — Замужество не принесло ничего хорошего, только с родителями поссорилась, друзей лишилась и зависла в вечном круге работа-готовка-скандал-сказки на ночь».       Алёна бросила нервный взгляд на мигающий телефон, но это оказался всего лишь канал в мессенджере. Игорь давно не порывался проверять, где бродит жена после работы, но привычка хватать телефон при первом же звонке у неё так и осталась. Почему-то благоверный считал, что она выходит из дома с одной целью: наведаться к любовнику, хотя за все восемь лет с момента их знакомства она даже не смотрела на других мужчин. Подруги, ещё когда общение с ними не свелось к поздравлению с праздниками, считали, что ревность — это хорошо, это знак, что тебя любят и боятся потерять. Какое личное пространство может быть, если ты замужем и должна думать не только о себе?       А может быть, правы они, а совсем не свободолюбивая Лиза, которую мысли о семейных проблемах вгоняют в состояние обречённости?       Алёна не знала. Она уже ни в чём не была уверена, и чем больше думала, тем больше запутывалась.       За Милкой она пришла аккурат в семь часов, когда дежурная по саду уже собралась составлять акт нарушения. Заученно поулыбалась в ответ на нотацию, хотя к глазам опять подкатывали слёзы — Маргарита Юрьевна взглянула на неё и сжалилась, отправив домой. Милка сама схватила выбитую из колеи мать за руку и уволокла прочь, пока воспитатель отпускает — а вдруг передумает и заставит сидеть в саду всю ночь? Силы в шестилетней дочке было много, а осознанности — не очень, поэтому вместо дома она завернула на детскую площадку, где бесновались разновозрастные дети, все одинаково смуглые и черноволосые       — наверное, из одной семьи. Милка рванула к ним, а у Алёны зазвонил телефон. Пришлось взять трубку, пока сердце снова пропускало удар — на этот раз звонил муж.       — Ты где там бродишь? — недовольно осведомился он. На заднем плане зашумела вода — значит, Игорь был уже дома. А судя по тону — на работе опять случился какой-то цейтнот, хотя, казалось бы, только недавно сдали проект.       — Веду Милку из сада.       Муж то ли вздохнул, то ли простонал, и грохнул чем-то на фоне. Интеллигентная бухгалтерша в редакции называла такие вздохи «скорбью еврейского народа», Лиза же выражалась проще: «вздыхает, как больная корова». Правда, говорили коллеги о Дмитрии Ивановиче, но Игорь иногда мог дать фору пожилому редактору, особенно в нытье.       — Тебе совсем плевать на дочь, да? Ты работаешь до шести, не могла приехать домой пораньше? А ты опоздала даже за дочерью. Или я должен был забрать её, привести домой и приготовить еду после работы? «Должен был», — со злостью подумала про себя Алёна. Ярость вспыхнула в глубине души — такая, что захотелось отшвырнуть телефон, как ядовитую змею, чтобы не слышать очередные упрёки, чтобы хоть немного, но стало легче. Ярость выбивала из колеи, но прогоняла страх, и этим была хороша.       — Дома поговорим, — отрезала она, краем глаза заметив, как прислушиваются к разговору две молодые мамочки на скамейке. И отключилась прежде, чем Игорь закончил какое-то ругательство.       — Мила, домой! — рявкнула она, развернувшись. Милка не откликнулась, роясь в песке вместе с детишками помладше. — Мила!       — Ворона, ворона! — перекрикивая Алёну, завопили малыши — как часто бывает у близняшек, в один голос. В песочницу и правда спикировала ворона — не Пастырь ветров, а обычная серо-чёрная городская помойная птица. И не испугалась ведь шумных человеческих детей!       — Он помощник Пастыря ветров! — объявила Милка. Малышня воззрилась на неё как на пророка с площади — с любопытством и ужасом.       — А это кто?       — Повелитель ворон!       Если бы Мила была постарше, наверняка бы выговаривала букву «р», и фраза бы звучала веско, но сейчас её «вохон» в сочетании с убийственной серьёзностью могло только рассмешить. Если бы Алёна не была доведена до белого каления перепалкой с Игорем, она бы посмеялась вместе с хихикающими на скамейке мамочками. Но сейчас она решительным шагом пересекла площадку и грозно топнула на ворону. Та отлетела на шаг и снова села, глядя на людей немигающим чёрным глазом.       — Мила, домой.       — Но ворона…       — Она улетает.       И малышня — два мальчика года по три — и Алёна, и даже мамы на скамейке дружно посмотрели на птицу. Та улетать и не думала — лишь повернула голову набок, будто желала рассмотреть Алёну поближе.       «Запомнить», — мелькнуло в голове совершенно дикое. Будто борясь с собственным страхом, будто желая выместить на бессловесном глупом существе свою ярость, она пнула ворону — нет, воздух, потому что никакая птица не станет ждать, пока её ударят, улетит раньше.       И только сейчас заметила, что на спинке пустой скамейки в отдалении пристроились другие вороны. Три крупных птицы маячили, как группа поддержки, недобро поглядывая на людей.       На неё, Алёну.       Спину обдало холодом. Смешно же — просто птицы, караулящие что-нибудь съедобное, но отчего-то стало зябко, будто бы она зашла в неблагополучный район девяностых. Алёна мазнула по ним взглядом — и наткнулась на ненавидящий птичий глаз, если птицы вообще способны ненавидеть. Наверное, именно это и спустило пружину времени — как в замедленной съёмке, вспорхнула вспугнутая ворона в песочнице, вспорхнули и остальные… а потом Алёна с замиранием сердца осознала, что в лицо несётся чёрный комок перьев, выставив вперёд мощные когти. Вскрикнула Милка; Алёна каким-то отчаянным жестом закинула дочь за спину и закрыла рукой лицо, сумкой пытаясь отогнать хрипло каркнувшую птицу, явно нацелившуюся в глаза. Когти скребнули по уху, по руке, царапая до крови — но лучше когти, чем клюв.       — Прочь, прочь! — заверещала Милка из-за её спины. Карканье донеслось сзади, будто птица метила в затылок, и в голове пронеслась только одна мысль: дочь. Алёна развернулась, открывая лицо на свой страх и риск — только бы успеть, только бы защитить — как-то механически отметив глубокую кровоточащую царапину на руке; ударила наугад кулаком, и когти мазнули по нему; махнула сумкой в надежде сшибить птицу…       И только тогда осознала, что ворон больше не было. Будто сквозь землю провалились.       — Мама, — всхлипнула Милка. Алёна наклонилась к ней и взяла на руки. Тяжёлая, а с виду и не скажешь… Локоть и ухо от хряща до мочки саднили, край Милкиной одежды задел свежую царапину и только тогда нахлынула полноценная боль, острая и отвлекающая. Вне поля зрения голосили мамаши, только-только опомнившиеся; малышня запоздало разразилась рёвом, а ноги подрагивали, как после долгого бега, но в целом обошлось без потерь. На дочери не было ни царапинки, хотя в полных слёз глазах плескалось столько ужаса, что Алёне пришлось взять себя в руки и загнать страх как можно глубже.       — Всё хорошо, солнышко, — улыбнулась она. Милку била мелкая дрожь, и Алёна запоздало поняла, что её тоже трясёт, будто в лихорадке. Она попыталась представить морской берег и скалу, которую волны омывают, но поглотить никогда не смогут — как советовали видео на заблокированном недавно сайте. Не то чтобы советы из роликов по самоконтролю помогали, но они хотя бы создавали иллюзию панацеи: вера в схему, которая может тебя успокоить, действует гораздо лучше самой схемы. Дышать действительно стало легче, то ли от медитативной картинки, то ли от доверчиво жмущегося ребёнка, которого следовало ещё отсюда унести. Сил драпать с шестилеткой на руках хватило до выхода из двора, а потом пришлось спустить Милку на землю и взять за руку.       — У тебя ухо всё в крови, — сообщила дочь. Она очень быстро пришла в чувство, и теперь снова заглядывалась на деревья, видимо, выискивая, знакомую ворону. Будто бы не испытала на себе только что птичью ярость. Сама Алёна такой стрессоустойчивостью похвастаться не могла, и огляделась только с одной целью: убедиться, что птицы её не караулят, как бы смешно это ни звучала. Машинально проведя по уху, она зашипела от боли, и внутренне содрогнулась, когда поняла, что там, где болталась дорогущая золотая серёжка с россыпью бриллиантов, теперь красовалась рваная дыра.       Как, ну как она могла не заметить, что птица выдрала серёжку? Зато вот вам и ответ, почему вороны напали: они же падки на всё блестящее, бриллианты наверняка поймали свет, чем и привлекли птиц. И никакой кровной мести за вспугнутого собрата точно быть не могло.       У страха глаза велики. А детские фантазии, видимо, заразны.       Сомнамбулой Алёна зашла домой, помявшись на пороге в нерешительности, а потом, внутренне обмирая, открыла дверь. В гостиной на всю громкость работал телевизор — шёл какой-то боевик, и тихонько просочиться в детскую не получилось бы: компьютерный стол Игоря стоял прямо в гостиной. Алёна ещё протянула время, зайдя с Милкой в ванную помыть руки, но тянуть ещё дольше было нельзя. Только идти навстречу неизбежному, выдохнув, будто перед прыжком в воду.       — А, блудные дочери явились. А еды нет, — поприветствовал их Игорь, даже не подняв глаза из-за компьютера. Телевизор громыхал за его спиной, а он сам залипал в какую-то стрелялку про зомби. По правую руку лежала уже ополовиненная пачка чипсов, а по левую возвышалась бутылка местного химозного лимонада. Пьяных Игорь не терпел ни в каком виде, поэтому Алёне и приходилось прятаться с коньяком, когда хотелось кричать от ярости и бессилия. Если бы муж об этом узнал, разразился бы тирадой о женском алкоголизме, который не лечится, и о том, сколько Алёне осталось до одинокой пьяной смерти под забором. Вот только выбор здесь стоял между эфемерным алкоголизмом и реальным сроком за убийство мужа, но последний об этом, к счастью, не знал. Алёна хотела сказать, что мальчик тридцати четырёх лет и сам мог бы взять сковородку и пожарить картошку, но взглянула на дочь и промолчала. К чему раздувать скандал? Милка и так просыпается порою от кошмаров, и приходится ложиться с ней, несмотря на бурчание Игоря. А модный детский психолог недавно обрадовал мыслью, что все Милкины истории про ворон — следствие желания сбежать в вымышленный мир от родительских скандалов. А значит постарайтесь не спорить, в скандалах всегда виноваты двое, а лучше заведите дочке братика или сестричку, чтобы у неё появились другие заботы и вырабатывалась ответственность… можно подумать, Алёна никогда не пыталась спасти семью.       Пока она строгала капусту, а на плите варились сосиски, Милка сидела на табуретке, пиликая что-то на детском планшете. От фразы «подумай ещё», сказанной металлическим женским голосом уже в сотый раз, и от звука стрельбы в гостиной внутри снова вскипало раздражение — правда, когда у тебя в руке нож, а под рукой что-то, что при должном воображении сойдет за голову врага, злость переносится как-то проще.       Скрр, скрр, скрр…       «Надо позвонить маме, хоть с кем-то поговорить нужно».       Тррртртртртр       «Что же делать с серёжкой? Надо бы пойти поискать, жалко, золото, как-никак».       Пип! Подумай ещё. Пип! Подумай ещё.       Нож соскользнул, оставив на пальце глубокий порез. Грязно выругавшись себе под нос, Алёна покосилась на Милку и сунула палец в рот. Мигом стало солоно, а кожу защипало — не так, как саднило разодранное ухо, а острее, но вместе с тем успокаивающе. Мысли почему-то вернулись к детской площадке и вороне, вырвавшей серёжку, но теперь мистическим это происшествие совсем не казалось. Серёжка наверняка валяется в песочнице, если её не подобрали вороны. Всё же надо пойти и поискать: этот гарнитур Алёне подарила мама на тридцатилетие, и оставлять украшение на улице было жалко. Именно в тот год они и перестали общаться       Теперь мама не дарила ничего — только сухо благодарила в ответ на поздравления с днём рождения. Да Алёне было и не до того: маленькие дети требуют внимания; к тому же поступила она тогда отвратительно и до сих пор терзалась стыдом. У Игоря тогда был дедлайн за дедлайном, она сама сидела дома, изредка выдавая статьи в редакцию и консультируясь с экспертами через мессенджеры, но полноценно заниматься работой не получалось: слишком много сил съедали заботы по дому, прогулки и рваный сон по ночам. Для неё в те времена это был рядовой срыв, но мама помнила до сих пор, оправданий не принимала и все попытки к примирению отвергала.       Только помириться сейчас хотелось нестерпимо. Бросив на сковородку капусту — Милка тут же отвлеклась на шипение масла, и планшет завис на очередном «пип! подумай ещё» — Алёна выключила сосиски и на скорую руку собрала три хот-дога.       — Отнеси папе, — попросила она дочь, и та, наконец-то бросив планшет, потащила тарелку в гостиную. Пока оттуда слышалось удивлённое «Вот это да, спасибо, доченька!», Алёна слушала гудки в телефоне, помешивая капусту.       Мама ответила не сразу. Слышно было, что она в хорошем настроении, значит, не пошлёт с порога. Добрый знак. На заднем плане кто-то смеялся, перешучивался, играла музыка, и Алёна вдруг вспомнила: точно, сегодня же у родителей годовщина свадьбы! Совсем забыла.       — Мамуля, с праздником! — преувеличенно бодрым голосом поздравила она, будто бы и не вспомнила о важной дате минуту назад. В трубке помолчали.       — Спасибо, коли не шутишь, — отозвалась мама шутливо, но почему-то стало тошно.       — Ма, я тут подумала… Ты давно не была у нас, может, приедешь? — робко прошептала в трубку Алёна, оглядываясь на дверь в гостиную, будто опасаясь, что кто-то войдёт. Впрочем, Милка наверняка засмущалась папиной благодарности и убежала в детскую, а у Игоря всё ещё рычали зомби и слышались звуки стрельбы. Да уж, сюда только и приглашать разобиженную родительницу.       — А с чего такие перемены? — после паузы спросила мать. — Хочешь ещё раз выставить меня за порог с вещами?       В груди будто ножом резануло. Она не ожидала тёплого приёма и прекрасно понимала, что виновата сама, но слышать упрёки, даже справедливые, было очень больно.       — Мам, я очень сожалею, правда. Прости меня, — прошептала она, глотая слёзы. Но на заднем плане раздался чей-то громкий смех, и мать просто не услышала — она что-то крикнула, отодвинув трубку.       Папино «передай Алёнке привет» она разобрала. Мамино «перетопчется, засранка» — тоже. Она отключила связь. Капуста на плите подгорала, и Алёна машинально её выключила. Бухнула на две тарелки, отнесла мужу и дочери; сразу же после ужина загнала Милку в ванную, а потом — в постель, включив ей аудиосказку… и, подхватив сумку и старую толстовку, выскользнула из квартиры, никому ничего не сказав. В ушах звенело, на душе скребли не просто кошки — мантикоры, а жизнь ещё никогда не казалась такой тоскливой.       Двор, в котором на них с Милкой напали вороны, был пуст — мамочки увели детей домой, бабушки с лавочки у парадной уже были дома и готовились ко сну, а припозднившиеся работяги торопились разбежаться по квартирам, чтобы наконец приготовить ужин, провести время с семьей или заняться своими делами, куда там рассиживаться в темном дворе? Ощущая какое-то мазохистское удовольствие от нахлынувшей тревоги — сжавшееся горло, напряжённые подрагивающие пальцы, прервавшееся на миг дыхание — Алёна включила телефон и, не глядя по сторонам, начала методично обшаривать песочницу. Пусто, пусто, пусто… Серёжки не было нигде.       — Да покажись уже! — истерично закричала она.       Естественно, серёжка оказалась глуха к её недовольству. Алёна исползала всё — от песочницы до скамейки, разогнувшись с трудом, как столетняя старуха. А подняв глаза, наткнулась на чёрный взгляд вороны, разинувшей длинный клюв — будто птица спрашивала, какого чёрта человечка опять припёрлась. Алёна вдруг снова остро ощутила саднящее ухо и царапины на руке — так и не обработала, времени не было. Дыхание перехватило от ужаса — сейчас ведь снова набросится! — она сделала пару шагов назад, впечатавшись спиной в чью-то твёрдую грудь.       — Улетай, — приказал резковатый голос. Ворона склонила голову к плечу, будто бы оценивала, что ей будет в случае отказа — но вспорхнула, затерявшись во мраке. На землю шлёпнулось что-то мелкое, блеснувшее в свете фонарика.       Серёжка!       Незнакомец наклонился первым. Поднял украшение в худых паучьих пальцах, поднёс к глазам и теперь зачарованно следил за игрой бликов в маленьком прозрачном камушке. Вообще-то следовало мужчину поблагодарить и вежливо попросить серьгу назад, но Алёна, поддавшись запоздалому стыду от отхватившего её страха, грубо выхватила находку из его рук.       — Это точно не ваше.       — Как знать. Могу считать это откупом от поверженного противника, — мужчина хрипло хохотнул.       — В приличном обществе это называется словом «кража», — буркнула Алёна. Она попыталась вдеть серёжку в ухо, и только когда то вспыхнуло болью, вспомнила, что мочка-то разодрана. Пришлось убрать в сумку и надеяться, что украшение не затеряется.       — А вы не очень любезны, как я погляжу, — произнёс незнакомец, склонив голову набок, и в его голосе мелькнула тень усмешки. Да он же просто развлекался!       — Сказал человек, который сцапал женское украшение. Я её битый час искала!       — А я нашёл. Я заслужил хотя бы благодарность, разве нет?       Он был так убийственно спокоен, что Алёна только и могла безмолвно открывать рот от возмущения, как рыба.       — Мне вас расцеловать?! — наконец, прошипела она, заглядывая ему в лицо. Правда, успеха в этом не достигла — оно почти полностью терялось в тени от шляпы. Да кто вообще носит шляпу ночью, кроме маньяков из нуарных фильмов? Разозлившись, Алёна направила фонарик телефона прямо на него, снизу вверх — только тогда получилось разглядеть хищный нос, тонкие губы и зловещие тени на скулах. Сами глаза скрывались за смоляной чернотой, будто бы их и вовсе не было. — За то, что прогнали ворону? Думаете, я с птицей не справилась бы?       Он только улыбнулся, разозлив этим ещё сильнее. Да он непробиваемый, что ли?       «Или сумасшедший», — мелькнула в голове мысль, и по спине пробежал холодок. Надо было отшатнуться, когда узкая ладонь, увенчанная россыпью колец, невесомо коснулась щеки — но Алёна почему-то осталась на месте, глядя прямо в зловещие тени на месте глаз. Трепет кролика перед змеёй, трепет сердца — и оборвавшееся на миг дыхание.       — Не предлагайте, если не собираетесь исполнять, — с этой своей странной хрипотцой произнёс незнакомец, и пульс зачастил ещё сильнее. — У фэйри поцелуй прекрасной девы порой сходил за откуп. Но я, к вашему счастью, не фэйри, мне было бы достаточно простого «спасибо».       — Руки убрал!       Она толкнула его в грудь, но он почти не шелохнулся — только отдёрнул пальцы и не пытался удерживать, когда Алёна развернулась и опрометью бросилась из тёмного двора на освещённый фонарями проспект. Как же хорошо, что они жили на окраине, а не в центре с его дурацкими дворами-колодцами, из которых ещё пойди выберись! Свет от ещё включённого фонарика телефона бегал солнечным зайчиком по стенам зданий, и на фасадах поднимались жуткие искорёженные тени. Дорога расплывалась, грудь будто сжимало огненным обручем, но остановиться Алёна смогла только возле своей парадной. Сунула руку за ключом от домофона, лихорадочно закопошилась, но ни с первой, ни со второй, ни с десятой попытки связку не нашла, и от обиды всхлипнула — а потом так и осела на бетонное крыльцо прямо там, возле перил. Ноги тряслись, руки тоже; воздух проникал в лёгкие с трудом, и от этого в ушах звенело.       Она что, только что поскандалила со странным мужиком в шляпе, который пытался к ней подкатывать? После того, как сама предложила расцеловать его… Ой, дуууура!       Алёна сжала руками пылающие щёки. Да она себя так не вела даже до знакомства с Игорем, в годы беззаботной учёбы на журфаке! А там, между прочим, порой приходилось во время практики ради интервью прорываться сквозь охрану всяких важных шишек. Работа в их редакции больше напоминала копирайтинг, чем журналистику, и не требовала таких подвигов — достаточно было черкнуть эксперту, чтобы тебе дали необходимые комментарии. Для статьи этого вполне хватало. А в серьёзной журналистке, с погоней за сенсациями и многочасовым просиживанием штанов у кабинета какой-нибудь важной шишки, она толком и не работала — вряд ли муж одобрил бы вечные отлучки и командировки, он злился даже на посиделки с подругами, пока те ещё случались. А тут она почти флиртовала с незнакомцем. Да если Игорь узнает, убьёт!       Экран смартфона засветился — вот лёгок на помине… Дрожащими руками Алёна поднесла телефон к глазам; буквы расплывались. Ну да, так и было: муж соизволил отвлечься от компьютера и заметил, что её нет дома поздно вечером. Сбросив звонок — вряд ли смогла бы выдавить хоть слово — она уткнулась лбом в колени, больше всего на свете желая умереть.       Вот только воспоминание об ужасе в Милкиных глазах, когда на них налетели вороны, причиняло почти физическую боль. Ну уж нет, Алёна всё на свете отдала бы, чтобы дочь никогда больше не пережила подобного. А значит, придётся собрать себя в совочек и идти сворачивать горы и преодолевать трудности, как бы ни было тяжело. И не думать о смерти раньше времени.       «Но ведь когда-то ей придётся меня потерять, так какая разница, раньше или позже?».       Алёна тоскливо перевела взгляд на тёмные деревья, натыканные по двору безо всякой логики. Подсознательно она была готова к тому, что где-то рядом поджидает мстительная ворона, но всё равно вздрогнула, заметив её прямо рядом с собой — на перилах крыльца, на расстоянии вытянутой руки. Крупная чёрная птица смотрела на неё немигающим глазом, но попыток напасть не делала, а Алёна не находила в себе сил встать.       «А ведь вороны запоминают лица», — всплыло в голове прочитанное давным-давно, но ответила она почему-то не своим мыслям, а вороне:       — Это ты — их Пастырь, да? Только не говори, что ты пришёл на мысли о смерти, и теперь собираешься оборвать мою жизнь, твоё величество.       Ворона ожидаемо не ответила, вот только в чёрных бусинках глаз мелькнуло… сочувствие.       Дожилась. Теперь у неё вороны ещё и сочувствовать умеют.       — Ну ладно, я не хотела ссориться, — неожиданно для себя самой повинилась Алёна, всё больше ощущая себя дурой. Да уж, придумала вороне эмоции, приписала эмпатию, а теперь пытается её задобрить. — Ты прости, если что, я не хотела прогонять тебя и твоих друзей. Но вы тоже хороши, конечно.       На эти упрёки ворона отреагировала царственно и очень по-английски: молча взлетела и затерялась в ночном небе. Алёна невесело усмехнулась — точно, сошла с ума — и откинула голову, провожая птицу взглядом. Впору было заподозрить мировую. По крайней мере, выдрать другую серёжку у неё больше не пытались. Домой она вернулась нескоро, несмотря на то что Игорь звонил ещё три раза. Она старалась открывать дверь едва слышно, опасаясь даже дышать — но в прихожей горел свет и возвышался очень злой муж.       — Ты время видела? — спокойно осведомился он, и внутри тоскливо заныло. Лучше бы с порога наорал, честное слово…       — Видела. И прежде, чем ты надумаешь себе страшных вещей, я скажу, что потеряла серёжку, и сейчас ходила её искать…       Игорь замахнулся открытой ладонью, и Алёна сжалась, закрыв лицо руками. Всего лишь угроза, а не удар — как показывала практика, следовало как можно быстрее извиниться, тогда могло и пронести — но язык будто примёрз к нёбу.       — Трубку почему не брала?       Алёна открыла рот, чтобы объясниться — и промолчала. Перед глазами встал странный незнакомец, державший в пальцах её украшение, вспомнилось касание пальцев, и почему-то стало тяжело дышать. Ну давай, расскажи, как предложила незнакомцу расцеловать себя, как он гладил тебя по щеке и смеялся тебе в лицо, как раз сегодня думала о смерти. А Игорь наверняка узнает — она ведь болтушка, как и всякий журналист, и совершенно не умеет врать…       — Я тебя спрашиваю, потаскуха!       — Я же тебе говорю — я обронила серёжку и ходила её искать во двор, где мы с Милкой гуляли сегодня! — почти на грани истерики выпалила Алёна. Линия защиты рухнула, даже не сформировавшись. Как можно вообще говорить о каких-то попытках защититься, если у тебя сердце колотится, будто после бега, а мысли разбегаются растревоженным муравейником?       — Я тебе не верю, — дрожащим от ярости голосом ответил муж.       Алёна выдохнула, пытаясь привести себя в чувство, и открыла рот, чтобы объясниться подробнее — но только и смогла, что заметить краем глаза приближающуюся ладонь да услышать звенящий удар, обжёгший скулу. Она даже боли почти не почувствовала от ужаса и неожиданности — но на этом и без того натянутые сегодня нервы окончательно сдали. Со всхлипом оттолкнув мужа в грудь, Алёна ринулась в ванную. От ужаса происходящее казалось чудовищно медленным: медленно открылась дверь, слишком медленно вошла в паз щеколда, оглушительно загремев, когда ручку дёрнули изо всех сил. И пока Игорь колотил в двери, Алёна в полной темноте мочила руки ледяной водой до потери чувствительности, а потом прижимала холодные пальцы к щеке и начинающей ныть скуле. Но вспоминала не удар, а след от невесомого касания незнакомца. И, что ещё хуже, она не испытывала отвращения при этом воспоминании.       Наверное, она и правда заслужила и пощёчину, и скандал.       Сидеть в темноте было невыносимо, особенно если слышать, как топает в гостиной Игорь, от злости чем-то гремя. Алёна постаралась переключить восприятие на телефон, но сосредоточиться не получалось — адреналин гулял в крови, и руки тряслись, а паника заставляла бездумно пролистывать экран приложений. Взгляд зацепился за сообщения от Игоря — от простого «возьми трубку» до угрожающего «почему не отвечаешь, тварь?!». Уже после первого сообщения стоило взять трубку, а потом быстро вернуться домой, тогда скандала можно было избежать.       Игорь очень сильно злился, это даже по перепутанным буквам в мессенджере было ясно. Да уж, за восемь лет пора было запомнить, что игнорировать звонки от мужа смерти подобно, но почему-то каждый раз Алёна умудрялась наступать на одни и те же грабли… Вот уж точно, сама виновата. А что будет, если — когда? — Игорь узнает про мужика с улицы, и подумать страшно.       Вышла из ванной она уже за полночь, когда Игорь улёгся спать. На цыпочках прошла в детскую, скинула уличную одежду и легла с дочерью прямо поверх одеяла. Милка повернулась к ней почти сразу, заглянула в лицо с беспокойством, обняла — и от этого почему-то стало спокойнее и страшнее одновременно. Как же защитить дочь от семейных скандалов? Как не допустить больше такого страха в её глазах? И ведь от мужа не уйдёшь, нужна хотя бы финансовая подушка, или очень, очень сильный повод… да и не будет ли ребёнок винить себя в разводе родителей, как это обычно бывает? Когда-то Алёна ведь и сама фыркала на женщин, которых бьют мужья, а те терпят — если бьёт, надо уходить, даже если уходить-то и некуда. Но как воспитать ребёнка на одну ставку журналиста, будучи матерью-одиночкой, вечно скачущей по больничным? Вот уж точно, судьба любит шутить и преподносить сюрпризы, и очень не любит тех, кто рубит с плеча…       — Мамочка, может, уйдём от папы? — неожиданно шепнула Милка, и это прозвучало настолько созвучно её собственным размышлениям, что Алёна моргнула от неожиданности.       — Откуда такие мысли, солнышко?       — Он злой, тебя обижает. А вдруг… вдруг он нас убьёт?       Милка запнулась и громко всхлипнула, уткнувшись лицом в плечо Алёны — и на этом надежда, что она спала и не слышала их с Игорем скандал, истаяла окончательно. Баюкая дочь в объятиях и шепча, что папа их на самом деле любит, Алёна думала о том, где она свернула не туда. Услышать от ребёнка такие слова оказалось неожиданно и страшно. Когда в глазах Милки поселился этот ужас? Когда она стала вздрагивать от звука шагов или открывающейся двери и считать, что папа может убить маму? Да и этот её Пастырь Ветров — не попытка ли он убежать от реальности, как пытались внушить психологи? Выдумала себе всемогущего друга и верит, что тот её защитит.       «Но ты ведь и сама не совсем уверена, что Пастыря Ветров нет — трудно отрицать существование того, с кем разговаривала. Тоже бегаешь от реальности, да?». Словно услышав её мысли, Милка вдруг подняла заплаканные глаза.       — Я загадала, чтобы Пастырь Ветров превратился в человека и всех, кто тебя обижает, заколдовал, — серьезно сообщила она. Алёна хотела улыбнуться, но не смогла, только кивнула в ответ на этот важный тон. Они так и лежали в обнимку, пока не засопела сначала Милка, потом провалилась в сон и Алёна — без сновидений и страхов. Сквозь сон она ощутила, как её поднимают на руки и несут в другую комнату, и на грани узнавания услышала виноватое «прости». А может, ей это только почудилось.