Навстречу ветрам

      Следующая неделя показалась Алёне хорошим сном — или пробуждением от сна кошмарного. Утром на работе её встретил букет цветов, который принёс взмыленный курьер, и пока все коллеги женского пола ахали и восхищались, Алёна искала в цветах записку. Нашла — картонную визитку с витиеватой подписью «прости меня, пожалуйста». Что ж, это было ожидаемо. Игорь не просил прощения вслух почти никогда, предпочитая делать это с помощью подарков и вот таких открыток, но с каждым скандалом — всё реже. Именно поэтому Алёна утром была уверена, что услышанные ночью слова извинения ей просто приснились. Сегодня Игорь, казалось, старался не попадаться ей на глаза — только чмокнул в щёку и сам отвёл дочь в сад, и ей бы радоваться этой оттепели, но воспоминания о ссоре и о словах Милки отравляли всю радость. Нет, она не верила в то, что Игорь вообще может кого-то убить, но факт, что дочь боится папы, тревожил её больше всего на свете.       Цветы совершенно варварским образом шлёпнулись на стол. Бухгалтерша Мария Семёновна всплеснула руками и побежала за вазой, в которую можно было бы поставить подарок. Девочки шушукались, ахали и вздыхали: «повезло!», а Алёна раздражалась всё сильнее. Эта оттепель её пугала, она лишала её решимости, которая зародилась в душе вчера и укрепилась от слов встревоженной Милки.       Решимости уйти от Игоря.       Алёна решила начать работу с разгребания входящей почты — надо было прочитать рекомендации экспертов и накидать примерный план статьи. Но взгляд то и дело возвращался к букету на столе, а на душе нет-нет да становилось теплее. Лиза прибежала в четверть десятого, когда главный редактор только-только скрылся в своём кабинете и лишь чудом не пересёкся с ней. Бросила хмурое «здрасьте», что совсем не было на неё похоже, плюхнулась на свое место и скрылась за монитором, пытаясь отдышаться. Алёне она не сказала ни слова.       «Ну и пожалуйста», — с обидой подумала Алёна. Цветы от Игоря источали умопомрачительный аромат, и, если бы не саднящая скула, замазанная наспех тональником, и не разодранная мочка уха, сейчас заклеенная пластырем, можно было бы подумать, что вчерашний день — всего лишь страшный сон.       А в реальности у неё любящий муж и никаких проблем.       Начальник выскочил из кабинета ближе к полудню, держа в руках — о, ужас! — статью Алёны. Она тут же втянула голову в плечи, готовясь к нагоняю, но Дмитрий Иванович неожиданно провозгласил:       — Молодец, Лисицкая. Можете, когда хотите. Я пару слов поменял, подкорректируйте и высылайте ребятам, пусть закинут на сайт.       Он положил статью ей на стол и, зацепившись взглядом за цветы, не выдержал и наклонился вдохнуть аромат.       — Надо бы начать скидываться на свежие цветы в офис, — неожиданно произнёс он, и в уголках глаз разбежались улыбчивые морщинки. — Атмосфера сразу становится другой, правда, девочки?       Алёна с Лизой переглянулись и дружно скривились. Видимо, у Лизы зарплата уходила на бабл-ти, раз она тоже была против поборов на благо атмосферы офиса. Правда, очень скоро они вспомнили, что вообще-то не разговаривают, и спешно отвернулись друг от друга. Но Алёне почему-то хотелось улыбаться.       В обед, вместо того чтобы чахнуть в крохотной кухонке над вчерашней капустой с сосиской, Алёна сбегала до ближайшей кофейни и купила себе кофе на вынос. Заметив в меню бабл-ти, неожиданно для себя попросила и его, и молоденький бариста подписал на стаканчике «прости меня».       Кажется, у Алёны с Игорем за эти восемь лет стало слишком много общего.       Лиза всё ещё дулась — это стало ясно хотя бы по тому, что она сидела в одиночестве на подоконнике у лифта, жуя ужасающего вида сэндвич с ветчиной, а не унеслась куда-то по своим туманным делам на электросамокате. Набравшись смелости, Алёна поставила перед ней бабл-ти и уселась рядом.       — Подлифываефся. С муфа пример береф? — осведомилась Лиза с набитым ртом.       — Дурной пример заразителен.       Лиза дожевала кусок, глядя в окно, а потом хмыкнула:       — Да ты мастер дешифровки.       Значит, не злится. Уже хорошо.       — Я — мама маленького ребёнка, который пару лет назад лопотал ещё хуже, у меня опыт, — ответила Алёна невпопад. И добавила: — Прости меня за вчерашнее.       Лиза, кажется, хотела сказать что-то колкое, но вместо этого придвинулась ближе и долго на неё смотрела, почти не меняясь в лице, так, что впору было занервничать. Алёна успела передумать кучу возможных ответов различной степени токсичности, однако вопрос всё равно имел эффект обуха по голове:       — Не хочешь написать на него заявление в полицию?       Первым порывом было соскочить с подоконника, но она сдержалась.       — Откуда ты…       — А то я не вижу эту чудесную синеву на скуле и порванное ухо? — мрачно хмыкнула коллега. Что случилось, суп недосолила?       Надо было огрызнуться. Надо было не тащить сор из избы и не трясти грязным бельём перед людьми, но стоило только открыть рот — и остановиться Алёна уже не смогла. Она рассказала и про Милку с её Пастырем, и про ворон, и про серёжку, и про Игоря, и про сказанные дочерью страшные слова; к концу речи пересохло в горле и по щекам текли слёзы, а Лиза держала в руках бабл-ти и смотрела на неё. А потом отставила напиток в сторону и порывисто обняла Алёну.       — Ты точно ни в чём не виновата. Я на твоём месте бросила бы его без сожаления.       Ответить Алёна ничего не могла — слёзы душили, но Лиза сказала то, о чём она и сама думала вчера, и к чему так боялась возвращаться сегодня. Мигом стало неловко, и она отстранилась, глядя куда угодно, только не на коллегу.       — Спасибо… — промямлила она. Как и всегда в подобных ситуациях, мучительно захотелось сбежать. — Я, наверное, обновлю тоналку и начну другую статью.       — Да, конечно, — кивнула Лиза. И видеть сочувствие в её глазах оказалась совершенно невыносимо.       Статья, вопреки энтузиазму, писаться совершенно не хотела — раз за разом Алёна мысленно возвращалась к беседе с коллегой. Она должна была ощущать облегчение от того, что её порыв поддержали, но вместо этого пребывала в жесточайшем смятении и мысленно себя ругала. Вот уж вытрясла грязное бельё… а если они с Игорем помирятся, как и тысячу раз до этого дня, что делать — говорить, что всё хорошо, и видеть в глазах Лизы разочарование?       «Говорила мне мама, что ябедничать — плохо», — тоскливо подумала Алёна. Лиза шикнула ей из-за своего компьютера, заставив вздрогнуть. Вспомни солнышко, вот и лучик.       Под нос легла коробка конфет — самых дорогих, которые были в соседнем супермаркете. Алёна такие не брала — зачем, когда на эти деньги можно собрать целую продуктовую корзину? Но конфеты оказались удивительно вкусными, а день сразу начал казаться лучше. Пока взгляд снова не зацепился за розы на столе, и чувство вины снова подняло голову, заставив спрятаться от Лизы за собственным монитором. Потому что сейчас Алёне начало казаться, что всё у них с Игорем наладится. Скула больше не болела, раненые в битве с вороной рука и ухо — тоже, тональный крем толстым слоем покрывал след от пощёчины, а после ужасного дня так не хотелось гнетущего молчания дома, или ещё хуже — повторения вчерашнего скандала. А при мысли, какой колоссальный скандал устроит Игорь при вести о расставании, домой не хотелось идти вообще.       Как бы и правда не убил…       Вечером они с коллегами ждали лифт вместе — ровно в шесть встали из-за столов, и даже начальник, пролиставший новые статьи на сайте, дружелюбно махнул на прощание. Лиза что-то трещала про новые тренды в психологической разгрузке — дескать, её подруга ездила в монастырь для того, чтобы переосмыслить жизнь в перерывах между дёрганьем сорняков и варкой похлёбки. Пока все соревновались в остроумии насчёт следующего тренда, Алёна мяла в руке букет, не зная, что с ним делать. По-хорошему оставить бы на работе, но муж ведь спросит, где цветы…       Лиза дёрнула её за рукав и шепнула одними губами:       — Выкинь в мусорку, если всё ещё зла на него.       — Нельзя! — задохнулась Алёна, прижимая к себе букет. Будто бы его уже хотели отобрать и выкинуть, зловеще хохоча.       Коллега смотрела на неё, пока лифт спускался с двенадцатого этажа, но ничего не говорила, а Алёна усердно прятала взгляд. «Ну отвернись, пожалуйста, отвернись», — заклинала она.       Лиза отвернулась только на первом этаже. Обняла на прощание и, схватив яркий самокат у выхода из бизнес-центра, укатила вниз по улице. Алёна же спустилась в метро, не желая опаздывать — десять минут до садика от станции это не сорок — по улице. В толпе таких же спешащих домой она только и успевала оберегать цветы, благоухающие на пару метров вокруг. Сегодня казалось, что мир ей благоволит, но вместе с тем грызла тревога: только расслабишься и начнёшь радоваться, как тут же получишь от судьбы удар под дых.       В вагоне вдруг мелькнуло знакомое чёрное пальто с чёрной шляпой. Будто вороновым крылом мазнуло, Алёна даже глазам не поверила. Она вглядывалась в пёструю толпу, не моргая, будто бы боялась потерять из виду вчерашнего незнакомца — но заработала только резь в глазах. Опомнилась она только когда проехала свою станцию, пришлось выскакивать, когда двери уже закрывались. Естественно, на станции было много мужчин в тёмной одежде, но вчерашнего знакомца среди них ожидаемо не оказалось. Поднимаясь по эскалатору почти бегом, она злилась на себя, насколько это возможно с колотящимся в горле сердцем. Даже если в толпе мелькнул вчерашний мужчина, ей какое дело? Он сказал странные слова, она его обругала — и квиты, и не о чем больше говорить. На кураже она вылетела из метро, и в этом была её ошибка; она едва успела замереть на поребрике дворового проезда, щурясь от света фар вылетевшего из двора автомобиля. Взвизгнули шины, когда водитель дал по газам — «Вольво» пронёсся мимо, злобно посигналив ей. Лихач высунулся наружу и прокричал в ее адрес что-то явно оскорбительное; Алёна в сердцах показала ему вслед средний палец. Парадоксально, но от этого стало легче.       Автомобиль вырулил на дорогу и остановился. Дверь с водительской стороны открылась, оттуда с угрожающим видом выбрался тип в темных очках и вразвалочку пошел к Алёне. Сердце замерло где-то в горле. Алёна припустила по улице, свернула во двор, где находился Милкин детский сад. Вслед ей полетело грозное: «Ты че-то попутала, стерва!», но остановиться она, естественно, не попыталась. Наоборот, со всей возможной скоростью подлетела к воротам садика, дрожащими руками приложила магнитный ключ и шмыгнула за высокую ограду из поликарбоната, спрятавшись за верандой дочкиной группы.       Воспитательница — растрёпанная, в распахнутой ветровке — уставилась на неё, как на привидение.       — А Милу папа забрал.       — Как это «забрал»? — непонимающе моргнула Алёна. Маргарита Юрьевна вздохнула.       — Мы сами в шоке, я Игоря Михайловича давно не видела. Странно, что он вам не сказал. И не отдавать Милу ему не могу, официальный отец всё же.       — А… да, спасибо. Вы отдавайте, всё хорошо, — заверила её Алёна. Её как раз не удивило, что Игорь забрал Милку — ещё одна попытка добиться прощения и доказать, что он хороший отец. Однако то, что он ей не сообщил о своих планах, и ей пришлось делать крюк через сад, больно царапнуло. А ведь только начало казаться, что всё хорошо…       Можно было уже не спешить домой, но Алёна всё-таки черкнула мужу в мессенджере, что будет через пятнадцать минут — повторения скандала не хотелось — и направилась к калитке по потрескавшейся асфальтовой дорожке.       Стой.       Алёна непонимающе заозиралась — настолько близко и чётко прозвучал над ухом чей-то голос. Но рядом не было ни единого человека! Не в голове же звучат эти голоса? Тогда впору идти не домой, а к психиатру в ближайший диспансер. Однако на душе стало тревожно, и совсем не из-за подозрений на психоз, поэтому Алёна внимательнее вгляделась в людей за высоким забором. Ну точно — знакомая куртка. Недавний лихач, чуть не сбивший её на своём идиотском «Вольво» прогуливался за забором — должно быть, заметил, куда Алёна пошла, и решил подкараулить, чтобы проучить нахалку.       Горло сжало от ощущения паники, в висках громко застучал пульс. Да что же это такое! И ворота в детский сад одни-единственные, не проскользнёшь задворками, а мужик может пройти на территорию сада с какими-нибудь родителями. А что ещё хуже — Игорь ждёт её дома через пятнадцать минут. И она слишком хорошо знала, чем чревато нарушение обещаний, данных ему.       Она топталась под забором, чуть не плача, и уже думала выйти на свой страх и риск, но тут что-то щекотно мазнуло по лицу — на плечо упало графитово-серое перо. Алёна подняла голову, и вздрогнула, увидев, как грозно каркнувшая ворона слетела на забор, агрессивно замахав крыльями. Мужик за забором отвлёкся на птицу, а в локоть вдруг вцепилась чья-то ладонь, потянув прочь, и Алёна, будто во сне, послушалась. Ворота бесшумно открылись раньше, чем узкая рука с паучьими пальцами коснулась их, хотя Алёна прекрасно помнила, что они скрипели, как старая телега.       Как она не вскрикнула от прикосновения — да и не удивилась почти — осталось загадкой даже для неё самой.       — Ведите себя естественно, — произнёс хрипловатый голос. Мужчина — высокий, неожиданно сильный при его комплекции, и определённо тот же самый, что и вчера зашагал рядом с ней, поддерживая под локоть и подстраиваясь под её темп. Было глупо брыкаться и привлекать внимание агрессивно настроенного мажора на «Вольво», поэтому Алёне оставалось только идти — всё дальше и дальше — несмотря на то что ноги слегка подрагивали от бега и адреналина. Даже радоваться неожиданному спасению не получалось. Подсознательно она ждала гневного оклика и топота за спиной, но всё было тихо.       Остановились они в знакомом дворе, рядом с песочницей, где Алёна вчера оставила половину своих нервных клеток. Сейчас здесь всё так же гуляли родители с детьми, возвращавшиеся из сада, было шумно, весело и совсем не жутко. Наконец появилась возможность остановиться и, выдернув локоть, посмотреть на спасителя.       — Спасибо. Даже если вы меня преследуете, — хмыкнула она. Мужчина наконец-то снял шляпу и как-то странно, по-старомодному поклонился.       — Рад, что вы меня не обругали, — тоже сыронизировал он, выпрямившись и позволив разглядеть себя получше.       Он оказался высоким и статным, почти худощавым, одетым в чёрное пальто и простые чёрные джинсы, а ещё по-мужски не смазливым — острый профиль с резко очерченными скулами, строгий взгляд из-под чёрных бровей, тёмные волосы с прядями седины, забранные в низкий хвост. Из-под воротника выглядывала связка блестящих подвесок с какими-то странными символами — глаз, треугольник, перо, птичий череп… Внешность, отдалённо смахивающая на птичью, но при этом довольно приятная, притягивающая взгляд, заставляющая смотреть снова и снова.       — Как вы меня нашли? Правда следили, что ли? — спросила Алёна, чтобы сгладить паузу, и сама осознала, насколько это глупо звучит. Ага, следил. По пятам шёл.       — Может, нас сводит мироздание с его временными потоками?       Он не улыбнулся, хотя про потоки сказал явно в шутку — только строго смотрел, так, будто она сделала что-то не то. Мелькнула мысль, что вчера она действительно обошлась с ним грубо, и с губ сорвалось:       — Извините. Я вчера вас обидела.       — А по-моему, мы уже помирились.       Несмотря на зловещую хриплость, его баритон звучал неожиданно уютно и успокаивающе. Алёна парадоксально расслабилась, услышав его голос, перебирая слова, как камешки — не сердится, помирились… помирились, а когда?       Странный мужчина. И гораздо более странным было доверие, которое возникло хрупким мостиком, за которое хотелось цепляться — почему? Не потому ли, что он пришёл на помощь, и даже не упрекнул?       Мысли об упрёк потянули за собой воспоминания о сообщении мужу и пятнадцати минутах, отпущенных ей до возвращения домой, и сердце снова упало куда-то в пятки.       — Извини… те, — пискнула Алёна, тут же поправившись в обращении. — Извините, спасибо, мне пора!       И вновь сбежала от него — могло бы быть смешно, если бы не было так странно. Почти так же странно, как и нежданное спасение, да и как этот мужчина, у которого она не успела даже имя узнать.       Прибежала домой она через десять минут, опоздав на пятнадцать от намеченного ею же срока, и подсознательно ожидая нагоняя, но с порога угодила в объятия. Игорь подхватил её, закружил и чмокнул в щёку — как раз то место, где тут же разнылся синяк.       — Ой-ой, цветы! — только и пискнула она, отставив букет подальше. Правда, вряд ли букету могло ещё что-то повредить после поездки в метро и бегства из сада.       — Как же я рад, что вы у меня есть. Девочки мои, — шепнул муж. Алёна непонимающе моргнула, притихнув в его руках.       — Игорь, что-то случилось? Ты не сердишься?       Он посмотрел на неё сверху вниз честными глазами, в которых плескалась такая нежность, что сердце защемило. Будто бы и не было семи лет брака, будто бы они только что познакомились, как восемь лет назад, и Игорь таскал ей на работу огромные букеты цветов и каждый день привозил сладости.       — За что мне на тебя сердиться, котёнок?       — Я обещала прийти через пятнадцать минут, а прошло почти полчаса. Извини… — растерянно повинилась она. Нет, было понятно, что муж решил заключить мир, но тот факт, что её за опоздание даже не отчитали, вызывал ощущение надвигающейся беды.       — Всё в порядке, — шепнул Игорь, склонившись к её лицу, а потом поцеловал — сладко, нежно до замирания сердца. Только отвечать почему-то не хотелось — перед внутренним взором всё ещё стояли строгие глаза незнакомца.       И не после вчерашней ссоры уж точно.       Разрядила обстановку Милка — прибежала в коридор, отчего им пришлось отпрянуть друг от друга, будто бы они сейчас занимались чем-то неприличным. С криком «мамочка пришла!» дочь ворвалась в прихожую и с разбегу обняла Алёну, чуть не сшибив с ног.       Всучив ошарашенному Игорю поникшие цветы, та подхватила дочку на руки, прижавшись щекой к нежной детской щёчке. Мысли про незнакомца, про поцелуй и конфетное настроение мужа тут же вылетели из головы — счастье Милки затмило всё на свете.       Как и её шёпот на ухо:       — А я сегодня видела Пастыря ветров.       — Передай ему привет.       Нашла, что сказать, да.       Впрочем, без сказок про волшебных ворон Милка не была бы собой, так почему бы и не подыграть ради этого лукавого радостного выражения в её голосе? Чмокнув дочь в щёку и пошатываясь под её тяжестью, Алёна отнесла её в гостиную и усадила на диван, а сама сполоснула руки и встала к плите. Ритуал, уже доведённый до автоматизма — неважно, насколько устала и плохо себя чувствуешь, сначала надо накормить домочадцев, а потом можно и отдыхать. Впрочем, всегда можно схитрить — если лень делать заготовки на неделю, то сварить макароны с сосиской много времени и умения не надо. Не блюдо, а палочка-выручалочка для всех мам в мире. Подумав, она достала из морозилки фарш — пусть пока разморозится, а потом можно будет сделать котлеты с жареной картошкой.       Тоже своего рода белый флаг.       Ужинали они сегодня за обеденным столом, все вместе, а в центре стояли цветы в красивой вазе из уже закрывшегося сетевого магазина. Игорь оживлённо рассказывал про свою работу и какого-то Коляна, а заодно расспрашивал дочь про сад, удивлённо округляя глаза, когда нужно. Милка явно смущалась из-за внимания отца, но постепенно втягивалась в разговор, а Алёна смотрела на них, ощущая недоверчивое, хрупкое счастье. Вроде бы и всё хорошо, но сердце замирает, будто на качелях — чем больше расслабишься, чем больше поверишь в то, что всё будет хорошо, тем больнее тебе будет, когда всё рухнет.       — Кстати! — всплеснул руками Игорь и полез за своим модным рюкзаком. — Это моим любимым девочкам.       Подарками ожидаемо были шоколадки, «Алёнка» и «Милка» — их семейная шутка. Правда, Алёна не любила ни ту, ни другую, отдавая обе Милке, но ведь дорог не подарок, а внимание? В конце концов, есть же цветы. А дочь смущённо помялась, а потом, обняв папу, умчалась к себе в комнату. Алёна, посидев с Игорем для вида, пока он играл в игру про выживание, с трудом дождалась повода уйти к Милке в комнату. Дочка была занята: собирала из конструктора какой-то домик в силу своих способностей, как получалось. Алёне безумно хотелось посидеть в соцсетях — хотя бы ненадолго отвлечься от ощущения подвоха, разбавить дикую смесь из желания сбежать подальше и желания визжать от счастья — но Милка взяла пластину со своим домиком и пришла хвастаться.       — Мам, посмотри, посмотри!       — Красивый домик.       — Это не домик, это склеп, — сурово поправила дочь.       Ощущение эйфории схлынуло, будто бы его и не было. Невольно вспомнились вчерашние слова дочери про убийство, и стало совсем жутко. Алёна бросила тревожный взгляд на дверь в гостиную, где муж гонял зомби, и ощутила, как перехватывает горло от панических мыслей.       — И кто… там похоронен? — пересохшими губами прошептала она.       Дверь скрипнула, открываясь, и Алёна подпрыгнула — но это был всего лишь Игорь. Лёгок на помине. Прогоняя мучительное ожидание беды, она заставила себя отвести от него взгляд — в конце концов, у неё был повод на него сердиться, несмотря на попытки быть хорошим отцом и мужем. Пощёчину так просто не забыть, даже если замазываешь её тоналкой и делаешь вид, что приняла правила игры в идеальную семью.       — Варна и две сотни ворон. Только он не похоронен, он же не мёртвый, просто привязан к этому склепу — совершенно буднично ответила дочь, будто рассказывала про манную запеканку, которую давали в детском саду на ужин. — Колдун должен умереть и ожить, но понарошку. Тогда он станет хозяином ветров.       Алёна ощутила, как слегка отпускает в груди тугой узел. Ну конечно, где Милка, там и её вороний Пастырь. И никаких дурных предзнаменований, кроме тревожных мыслей после вчерашнего скандала. Фантазия и словарный запас дочки, конечно, не могут не удивлять, но мало ли одаренных, развитых не по годам детей? А Милка всегда была такой, задумчивой и рассудительной; пока некоторые её сверстники швырялись песком и лопотали что-то бессвязное, она уже придумывала сюжетные сказки, почти легенды, в которых участниками была армия её кукол Барби. Может, лет через двадцать она напишет какой-нибудь фэнтези-роман из модных нынче ретеллингов сказок?       — Кто же тебе такие сказки рассказывает, доченька? — расплылся в улыбке Игорь, усаживаясь на кровать и сгребая жену в охапку. В том, как Милка деловито прикрепляет к зелёной пластинке основы прямоугольные детальки — должно быть, могильные плиты — было что-то медитативное. Они с Игорем зачарованно за этим наблюдали, пока ребёнок не изволил ответить:       — Варна рассказал.       — А что за Варна? Он сейчас здесь, в комнате?       Дочь метнула на него сердитый взгляд.       — Варна не в комнате! Он же ворон, откуда он здесь?       — Так как же он мог тебе рассказать? Птицы не разговаривают, — поднял брови муж.       Он, наверное, считал, что разговаривает с дочерью на доступном ей языке — но всякий родитель знает, что детей раздражает нарочитое сюсюканье взрослых, которые при этом не воспринимают детские фантазии всерьёз. Дети, конечно, наивны, но не настолько, чтобы не замечать фальши. Милка бросила конструктор — детальки рассыпались по полу — вскочила и топнула ногами.       — Разговаривают. Ты в окно посмотри, он там!       И указала пальцем за окно, где покачивалась на ветвях огромная чёрная ворона.       Сомнений не было — та же самая, что сидела вчера на перилах. И возможно, та же самая, что сидела на лесах за окном офиса.       — Да где, доченька? — ещё более нарочито удивился Игорь, а потом подошёл к окну и настежь распахнул его. Алёна чётко видела, как птица перевела на него чёрный недобрый взгляд и соскользнула с ветки вниз, взмахнув крыльями. Дочка проводила её взглядом, а потом, чуть не плача от злости, смахнула конструктор со столика.       — Ты его спугнул! Зачем ты это сделал?       — Дочка, да это обычная ворона, — закатил глаза Игорь. Ощутив в голосе отца скепсис, Милка разбушевалась ещё больше. Предчувствуя ссору, Алёна поспешила вступиться:       — Милочка, папа не хотел спугнуть Пастыря. Он не знал, что это тот самый колдун.       Игорь злобно на неё посмотрел, и слова от испуга застряли в горле — слишком свежи были воспоминания о вчерашнем скандале. Милка тоже притихла, замерла на миг, хлопая глазами, а потом разревелась в три ручья.       — Всё, всё, доченька… — залепетала Алёна, прижимая её к себе. Игорь отступил на шаг — как показалось Алёне, растерянно — и, к несчастью, угодил босой ногой на детальку конструктора. Выдав громкое непечатное ругательство — дочь даже на миг успокоилась — он выскочил в другую комнату и хлопнул дверью. Милка вздрогнула от этого звука, и тут же зарыдала ещё горестнее.       Следовало, наверное, помешать раздору перерасти в очередную чёрную полосу в их отношениях, и Алёна даже собиралась броситься за мужем, но дочка вцепилась в неё, вздрагивая и заливаясь слезами. Оставить плачущего ребёнка в таком состоянии могла только бессердечная мать.       — Да в самом деле, взрослый мужчина не сможет успокоиться без моей помощи? — пробурчала Алёна.       — Что? — всхлипнула Милка.       — Ничего, радость моя. Жаль, что конструктор разлетелся, я хотела бы посмотреть на этот склеп. Красивый получился.       Пока они с Милкой собирали конструктор с пола, пока дочка заново восстанавливала склеп загадочного Варны, атмосфера перестала звенеть от напряжения, а мимолётное детское горе совсем забылось. В этом была, наверное, самая чудесная детская черта — не помнить ни обид, ни переживаний, и легко переключаться на что-нибудь приятное. Иногда Алёна завидовала этому умению — по-доброму, само собой.       — Я думаю, если Варну попросить, он покажет тебе склеп, — наконец, произнесла дочь, шмыгая носом. Алёна сдержала улыбку и достала бумажный платок, чтобы вытереть ей нос.       — Невежливо надоедать незнакомому… колдуну вопросами, — дипломатично ответила она. Впору гордиться собой: ни капли сомнения в фантазиях Милки, ни капли ужаса при разговоре о колдунах, мёртвых воронах и склепе. И дочку её ответ совсем не расстроил.       — Вы с ним знакомы. Не помнишь, что ли? — загадочно спросила Милка, заглядывая в глаза — что Алёне оставалось, кроме как пожать плечами?       Игорь ожидаемо дулся в гостиной — включил игру на полную громкость и рубился в какую-то сетевую игрушку против команды других игроков. Не желая ссориться, Алёна присела рядом, глядя в экран, как в старые времена. Из колонок раздавались звуки битвы и голоса персонажей, на ярком игровом поле рыжая героиня метнула нож, и поперёк монитора всплыло оповещение на английском. Игорь даже закусил губу от напряжения, долбя по клавишам почти хаотично, чертыхнулся — а потом экран посерел, и муж соизволил, наконец, обратить внимание на свою зрительницу.       — Чего она там? Успокоилась? — неласково осведомился он. Мало кто, проигрывая, бывает дружелюбен, и Алёна сначала думала помолчать, но звучавшее в его голосе раздражение на дочь заставило перейти к неприятной части.       — Отвлеклась. Зря ты дал ей понять, что её сюжеты — чушь, — мягко произнесла она. Шея у Игоря покраснела — ещё бы, после игровой смерти и спора с дочкой он наверняка был в ярости.       — Но ведь это и правда чушь! — буркнул он, ударив по клавиатуре ладонью. — Напридумывала себе тупых ворон, еще и разговаривала со мной, будто я в чем-то виноват, соплячка!       — Игорь! — сердитым шёпотом одёрнула Алёна, покосившись на дверь в детскую. Видит бог — она всегда пыталась быть понимающей и сглаживать конфликты, когда дело касалось её самой, но тон мужа по отношению к дочери разозлил.       — Что? Разве дети не должны уважать старших? — понизив голос, парировал муж. Ответить на это было нечем, поэтому Алёна решила сменить тактику. Все психологи хором твердили, что женщина должна быть хитрее, и именно от неё зависит атмосфера в семье. Какая-нибудь Лиза поспорила бы с этим, конечно, но Лизы здесь не было, а сердитый Игорь был.       — Ну подумай ты головой, — терпеливо произнесла она. — Миле шесть лет, она маленькая. В её возрасте нормально верить и в Деда Мороза, и в фей, и в волшебников.       — И говорить про склепы и похороны? — взорвался Игорь. — Ты в своём уме? Не потому ли она это придумывает, что ты, её мать, ей в этом потакаешь?       — Ага, и рассказываю про склепы.       — Не смей мне язвить! — рявкнул он, и Алёна вжала голову в плечи. На миг показалось, что он снова её ударит, но муж вдруг подался вперёд и обнял её.       — Прости, — прошептал он. — Я был груб.       — Ты меня тоже, — только и смогла сказать она. Сердце заполошно колотилось, то ли от страха, то ли от неожиданной нежности, такой болезненной, что казалась почти эйфорической. Какой она всегда ощущалась после ссоры.

***

      Вся следующая неделя казалась Алёне раем. Они заказывали домой пиццу, ходили гулять все вместе, и Игорь почти смирился с выдумками Милки — забирая из сада, расспрашивал о духах, колдунах и феях. Дочь сначала дулась, но быстро оттаяла, и теперь рассказывала взахлёб про какого-то парнишку с гитарой, что пил кофе на берегу и пел русалкам с залива. Алёне оставалось только с умилением за этим наблюдать, хотя её то и дело кололо ревностью: до сих пор Милка рассказывала свои сказки только ей. Они с Игорем наконец-то снова спали в одной кровати, и даже сходили кино на какую-то мелодраму, хотя муж не любил ни мелодрамы, ни кинотеатры. На работе Алёна успешно сдала две статьи, а Лиза каждый день болтала с ней на обеде — то про новый сериал, то про какую-то корейскую группу, то про свою подругу из кофейни на Севкабеле. С ней было неожиданно легко — личных вопросов она теперь не задавала, больше рассказывая о себе, и Алёна начала получать удовольствие от этих разговоров. Передышка в череде волнений и проблем будто бы вернула ей в университетское время, и как-то внезапно оказалось, что совмещать работу, досуг и домашние дела может быть приятно. Алёна будто бы на крыльях порхала, и омрачала её счастье только тревожная мысль, что белая полоса не вечна. Она слишком привыкла ждать от судьбы подвоха — либо снова завернут статью, либо муж опять включит режим ревнивца, считающего, что она изменяет ему в каждую отлучку из дома. Жить в постоянном страхе ей надоело, но пока всё было хорошо, хотелось верить, что эта милость судьбы навсегда.       В этот вечер она расстаралась для семьи — испекла любимый пражский торт, запекла свинину для мужа, а для себя и Милки — курицу. Вечер был чудесным: дочь за ужином вещала о своём сне, Игорь травил байки с работы и хвалил торт. Алёна же молча их слушала и ощущала гордость за обоих. Потом они всей семьёй смотрели новый мультик от популярной студии, а когда дочь от восторга долго не засыпала, Игорь сам читал ей сказку. Алёна же прилегла на кровать в гостиной и пропустила остаток вечера, провалившись в глубокий сон.       Во сне она снова была во дворе, только ночном, где не оказалось ни гуляющей детворы, ни прохожих. Только луна светила с неба — льдисто-голубая, будто пропущенная через холодный фильтр. Ощущения были потрясающе реальны и детальны — и холодный ветер, обдувающий голые плечи, и песок в песочнице, который можно было зачерпнуть и ссыпать назад, ощущая кожей его текстуру.       Сбил её медитативное состояние свет, ударивший по глазам. Оглянувшись, Алёна увидела медленно вкатившийся во двор «Вольво», который вдруг набрал скорость — и понёсся по направлению к площадке, прямо на неё. Фары автомобиля были включены, и можно было разглядеть как давешнего мужика злобного вида, одетого в модную кожаную куртку, и слетевшую с ближайшего дерева ворону.       Нет, не одну — сразу с десяток крупных чёрно-серых птиц спикировали с неба и облепили автомобиль шевелящимся ковром, царапая полировку капота, долбя клювами в стекло, и от каждого такого удара разбегалась паутинка трещин. А с графично-чёрных ветвей ближайших деревьев, почти неразличимые в темноте, смотрело еще несколько десятков. Ноги от ужаса будто к земле приросли, коже было так холодно, будто бы сейчас стоял октябрь, а не начало сентября, и ни шевельнуться, ни закричать было невозможно. Сонный паралич? Алёна не страдала им никогда, но от стресса, говорят, вылезти может какой угодно недуг. Да и мчащийся с такой скоростью автомобиль должен был доехать секунд за пять, а прошло уже почти больше минуты… Ну точно, сон. А вороны всё бросались на «Вольво», и он замедлил ход — а потом резко сдал назад, так, что взвизгнули шины, и умчался вдаль.       Надо было тоже бежать, хотя бы попытаться, но Алёна только смотрела на снова рассевшихся по веткам ворон, как зачарованная — державшихся поодаль, но не оставивших пространства для отступления; казалось, покажи слабину, и бросятся на неё все разом, и снова удрать уже не повезёт. А когда крупная чёрная птица спикировала на ближайшую скамейку, Алёна только опустилась рядом, на самый краешек, сама удивившись, как легко спало оцепенение. Будто бы какое-то колдовство, удерживающее её на месте, с исчезновением «Вольво» рассеялось.       — Я уже извинялась. Но сейчас надо тебя благодарить, так? — спросила она. Естественно, птица не ответила — только смотрела немигающим взглядом, здоровенная даже для откормленной питерскими помойками городской фауны, — Спасибо. Не знаю, зачем вы меня защищали, но правда — спасибо.       Ворона хитро покосилась на неё — а потом одним прыжком оказалась рядом. Как часто бывало во сне, страх вспыхнуть не успел, и Алёна смогла увидеть только, как птица положила ей на колени какую-то подвеску — крохотное пёрышко на шнурке. И с ужасом осознала, что её руки медленно, миллиметр за миллиметром покрываются язвами, из которых клочьями лезут чёрные перья.       …Вскочила она в холодном поту, посреди ночи. Игорь похрапывал рядом, даже не вздрогнув от её резкого пробуждения. Перед глазами всё ещё стояли перья, и по коже от этого воспоминания каждый раз пробегал озноб. Брр, мерзость какая… Силясь разогнать дурной сон, она сходила на кухню, залпом выпила стакан холодной воды, и замерла, уловив краем глаза тень, отбрасываемую на шторы прожектором соседнего дома.       Очертания высокой фигуры, стоящей на балконе.       Крадучись, Алёна пересекла кухню и замерла у самого окна, прислушиваясь к происходящему снаружи. И, к своему ужасу, услышала невнятные голоса — мужской, низкий и хриплый, и радостный щебет Милки, насколько можно щебетать вполголоса. Ждать дальше уже не было смысла — в душе вспыхнул удушающий страх за дочь, но он же придал Алёне сил и ярости. Рывком распахнув шторы, она открыла дверь на балкон настежь и с замиранием сердца опознала в ночном госте давешнего знакомого, только закутанного в странный плащ, поблёскивающий в свете луны, состоящий будто из множества рваных лоскутков. Перьев?       Точно, вороньих перьев. Во рту стало солоно от воспоминаний о кошмаре, и от того, что происходящее было не менее тревожащим — смутно знакомый мужик рядом с её дочерью. Ночью. На балконе. На шестом этаже.       — Отойди от неё! — рявкнула она. Милка ойкнула, спрятавшись за мужчину; в её руке было зажато какое-то украшение на шнурке. Алёна только и успела заметить, что это то самое пёрышко из её сна, и снова вперила яростный взгляд в гостя. Мысли роились в голове рассерженными пчёлами. Да какого чёрта тут творится? Как он тут оказался? Втирался в доверие Милке — но как? Они же с Игорем с неё не спускают глаз, пока они дома. Тогда где он мог её видеть — в садике? Куда тогда смотрела воспитательница?       — Вы снова внезапны и яростны. Клянусь, я не желал ничего плохого вашей дочери, — только и изрёк мужчина. Приглашающе протянул руку — и Мила, как зачарованная, отступила от него и подошла к маме, которая тут же затолкнула её к себе за спину. Тугой комок ужаса в груди чуть ослаб, зато ярость нахлынула, затмив собою все эмоции, стала всеобъемлющей, такой, что Алёне казалось, будто всё ей сейчас по плечу. В таком состоянии она могла бы подойти и скинуть гостя с балкона — и сама удивлялась, почему до сих пор этого не сделала.       — Тогда какого чёрта вы тут забыли? И как сюда попали?       Голос прозвенел в ночной тишине, и Алёна затихла: на миг показалось, что сейчас проснётся Игорь. Но возни в квартире слышно не было — значит, не проснулся. Уже легче. Воспользовавшись паузой в родительской ярости, Милка дёрнула маму за ткань пижамных штанов.       — Мам, это Варна, — негромко произнесла она. — Пастырь Ветров.       — Так он ведь птица? — уже тише поинтересовалась Алёна, не сводя глаз с гостя, хотя необходимости не было. Куда денется взрослый мужик с шестого этажа — не вниз же прыгнет?       — Он пришел защитить нас, — уверенно сказала Милка — так, что впору было поверить. Вот только сложно ли задурить голову шестилетке сказочной дурью с птицами и магией?       — Неужели? — язвительно осведомилась она, в упор глядя на мужчину.       — Мила позвала, и я пришёл, — с непроницаемым спокойствием ответил он. То, как он держался, заставило Алёну сомневаться гораздо больше, чем уверенность Милки. Но материнскую осторожность это поколебать не могло.       — Дети и странных дядь в плаще нередко зовут, и с незнакомой тётей уйдут. Они не отвечают за себя, — веско произнесла она. — Дети уязвимы и доверчивы. А взрослые дяди очень часто пользуются их наивностью и не в меру развитой фантазией.       Гость дёрнулся, будто бы она влепила ему пощёчину. Глаза его нехорошо сверкнули.       — Вы меня в чём-то обвиняете, Алёна? — негромко уточнил он.       — Да, в том, что вы задурили голову ребёнку. Рассказали ей про склепы и мёртвых ворон, потом залезли на балкон… кстати, как?       — По стене, — так серьёзно ответил Варна, что и вне контекста стало бы понятно — издевается.       — Мам, Варна прилетел, — встряла Милка. Алёна только вздохнула.       — Солнышко, люди летать не умеют. Разве что на самолёте.       — Ты говоришь, как папа. Ты не хочешь мне верить.       От прозвучавшего в голосе дочери разочарования сжалось сердце. Алёна закрыла глаза и подняла лицо к ночному небу. Слова закончились, и силы тоже — будто бы из неё разом выпустили весь воздух. Она почти физически ощущала обиду дочери — раскалённая иголка в сжавшемся сердце, тяжесть камня на душе.       Когда она снова открыла глаза, Варны не было. Только в усыпанном звёздами тёмном небе, расправив крылья, летела прочь большая чёрная ворона.