Видимость контроля

      Нож отбивает по разделочной доске ритм слишком резкий, отстукивает в резонанс с натянутыми нервами. Уведомление на часах смахиваю, не читая, — на ее сообщения звук другой, а о ее прибытии на вокзал Скайхейвена уже доложили.              «Пообещаешь присниться?» — предпоследнее сообщение от нее.              «Я напишу утром», — последнее, трехдневной давности.              За тихим сигналом замка на двери дергается плечо и защемляет в груди, овощи шкварчат на сковороде, пальцы на рукоятке побелели — перехватываю, встряхиваю кисть, веду плечом.              «Проходи, Джейн, ужин почти готов», — сегодня не встречаю. Мне нужна еще пара минут. Пытаюсь забыть прижатого к полу профессора и резкую боль в висках — напоминание о том, как я жалок. Моргаю чаще, чтобы отогнать образ избитых прихвостней лидера Онихинуса; дергаю головой, чтобы смахнуть воспоминание о снисходительной усмешке самого лидера Онихинуса, стоявшего на коленях и даже не пытавшегося сопротивляться. Затираю число раненых и убитых там, куда попал по его наводке. Нихера не помогает, воспоминания крутятся и выводят из себя, как зажеванная пленка. Хочется забыть. Хотя бы одну полезную функцию чертовой программе.              Я искал ее. Я не нашел ее. Думал, не увижу.              «Калеб, я… — усмехаюсь бесшумно, не оборачиваюсь, лопатка двигает овощи осторожно, рука рядом с разделочной доской сжата в кулак. — Сражалась со странником и оказалась под воздействием Протополя. Я словно попала в день сурка, это было…»              Говорю, что все в порядке и ей стоит помыть руки; и было бы здорово, если бы в следующий раз она позвонила мне, перед тем как отправляться туда, откуда может не вернуться; говорю, что меня устроит и короткое сообщение. Умалчиваю, сколько раз пожалел, что не оставил на запястье трекер.              Напоминаю, что ужин почти готов, а она не идет мыть руки — она стоит прямо за спиной и вот-вот коснется, а рука больше не сжата в кулак и челюсти под контролем, только выдохи чуть резче — чертовому чипу не помешала бы пара полезных функций.              «Ты злишься? — касается нежно предплечья, мурашки выступают волной к плечу и кончикам пальцев, а челюсть все же сжимается. Зажимаю кнопку на сенсорной панели, но продолжаю механически помешивать овощи на плите. — Калеб, я понимаю, что ты чувствуешь… Наверное, ты не находил себе места».              Не находил себе места? На той базе я убил троих и ранил четверых.              «Ты продолжаешь считать меня беспомощной, и это… обижает меня».              Я не считаю ее беспомощной. Я сам позаботился о том, чтобы никто не мог перестрелять ее, кроме меня. Лично удостоверился, чтобы никто не мог догнать, кроме меня. Собственноручно убедился, чтобы никто не мог уложить на лопатки, кроме меня.              «Калеб». — Челюсти не слушаются, рука не слушается, чертов чип не тем занят, а ее пальцы так нежно касаются кожи, будто старую рану на половину груди, углубленную каждым последним выдохом, зарубцованную каждым первым «кто ты?», можно вскрыть ножом с непонимающей полуулыбкой и заклеить тонкой полоской лейкопластыря.              «Калеб». — Рука сжимает ее запястье, прерывает нежное касание, дергает резко — так нельзя, остановиться бы, но вторая ладонь упирается в дверцу шкафа рядом с ее лицом, и сердце тянется к сердцу, нависаю, пугаю — не напугать, в глазах смелость и вина.              «Я не злюсь. Мне… любопытно. Если бы я тогда… связал тебя, привязал к себе, если бы нашел способ контролировать каждый шаг? Это был бы единственный способ обезопасить тебя?»              «Свяжи», — еле слышно, на выдохе.              Ладонь соскальзывает по дверце шкафа чуть ближе к ней, вторая сжалась бы крепче на запястье, если бы чувствовала, и в длинном выдохе так много: скинуть напряжение, поверить, что жива и рядом, простить за равнодушие, быть счастливым — ведь жива и рядом, и отпустить, отпустить, тысячу раз отпустить.              «Что ты только что сказала?»              Взгляд вызывающий, робким не бывает, потому что лучшая из лучших, потому что непобедимая, потому что знает об этом, потому что говорил — каждый день или раз в неделю, когда разъехались по городам. Взгляд смелый, но похоти стыдится. Робеет, щеки краснеют, резвый голос потерял силу.              «Свяжи, если хочешь. Если злиться перестанешь — свяжи, я этого хочу».              Бионическая кисть подконтрольна моей воле, но я не управляю и живой, бионическая рука тянется вверх и тянет за собой — и тонкое запястье уже над головой, прижато к дверце шкафа бионическими пальцами. Короткий топ задрался, обнажил кожу живота, эластичная ткань натянулась на приподнявшейся груди, и часть меня жаждет снова сдаться, опуститься на колени, припасть губами к коже, снова показать ей, где я, а где — она; снова подтвердить, что можно пренебречь, забыть, можно рисковать, уничтожать, а я все равно останусь там, прижмусь губами к коже живота, каждый сантиметр наизусть; и я не смогу злиться, я забуду обиду, забуду количество раненых и убитых, не сверюсь с глубиной раны в сердце. Ее дыхание все чаще, и я подаюсь еще ближе, сердцем к сердцу. Живая ладонь сместилась снова, и палец коснулся ее щеки, палец живой, нежный и невинный, а я нет, я ловлю движения губ, каждое наизусть — и одного хватает, чтобы впиться своими.              Она стонет и льнет, забирает то, что ей принадлежит. Я оставил ее руку свободной, и она охотно берет контроль, чтобы снова пренебречь, забыть, рисковать и уничтожать. Она распоряжается своей рукой, как хочет — как хочу я; она обвивает шею, зарывается пальцами в волосы, натягивает, напоминает, что боль от нее может быть приятной. Но я искал ее и не нашел. Думал, что не увижу. Смыкаю зубы на нижней губе, слегка совсем, только чтобы поймать одобрительный стон, чтобы распахнула глаза чуть удивленно, чуть обмякла в бионических кандалах, чтобы чуть нежнее хватка в моих волосах.              Левой рукой перехватываю второе запястье, оно теплое и податливое, и я тяну его вверх, зажимаю рядом с бионическими кандалами; и чувствую пульсацию ладонью, и сжимаю крепче, и целую глубже; одобрительный стон становится жалобным, почти умоляющим, а ее просьба — закон, ее мольба — догма, постулат и неизбежность.              «Тебе нельзя касаться меня без моего разрешения», — шепчу, и она вздрагивает, и я на коленях, и губы на коже живота, и сердце тисками, и ноет внизу до боли. Ладони на бедрах, я скольжу вверх, и хочется взвыть оттого, что чувствую только правое. Плотная ткань собирается на талии, непослушные пальцы снова тянутся к моим волосам, я замираю и мычу отрицательно, шепчу похвалу, и шепот пробирается теплом сквозь тонкую ткань белья, и она нетерпелива, она говорит «Калеб» — и это жестче хлыста, важнее сокровенного, толкает повелительно и тянет неудержимо. Белье падает, и я припадаю к ней губами и языком; она стонет «Калеб» — и я потерян; я связал бы не только руки — зажал бы мягкой тканью рот, чтобы заглушить и обезвредить хотя бы в этот раз. Я искал и не нашел, думал, что не увижу, я был беспомощным и бесполезным, потерял контроль, отпустил, слишком далеко отпустил, услышал: «Калеб», услышал: «Мне не нужна твоя защита», и я был поражен и обезврежен, сдался и проиграл, и не мог найти ее, и думал, что не увижу.              Она стонет громче, зарывается в волосы, и я мычу чуть хрипло, рычу, как зажатый зверь, хватаю запястья, и она вскрикивает, и непослушные кисти ударяются о дверцу шкафчика и сжаты оковами: одна — бионическая, вторая — отчаявшаяся; и язык больше не ласкает, язык скользит и давит, берет и крадет, язык трахает; и она вскрикивает снова, вскрикивает: «Калеб, да!», и правое запястье дрожит в крепкой хватке, а левое принадлежит не мне, и хочется взвыть и сжать крепче, чтобы стало больно мне и ей, чтобы почувствовать всю, каждый сантиметр, пусть и знаю наизусть.              Она двигается навстречу в такт, она стонет «Калеб», стонет снова, и я дрожу, член ломит от напряжения, и я хочу поймать ее оргазм губами, хочу жить ее хриплым «Калеб», хочу, чтобы вцепилась в волосы и прижала к себе, чтобы нечем дышать; ощутить языком, как сокращаются мышцы, простонать так, чтобы кожей знала, какое наслаждение мне доставляет. Нет, нет… Зажмуриваюсь и замираю, и я глух к жалобному «Калеб», и я поднимаюсь с колен, целую живот, целую шею, касаюсь губами уха.              «О нет, так просто тебе не кончить».              Она хнычет и злится, и я улыбаюсь и любуюсь: мне принадлежит блеск в глазах, румянец на щеках, мое имя на губах и в мыслях, мне принадлежит неудовлетворенный стон, тяжелое дыхание и все еще зажатые запястья, онемевшие и покорные. Я веду ладонью вверх, очерчиваю предплечья и плечи, и вторая рука повторяет движение. Я зарываюсь в волосы, сжимаю пряди, оттягиваю назад так, чтобы глаза в глаза, склоняюсь ниже.              «Ты можешь коснуться меня. Возьми его».              Нежные пальцы расстегивают брюки, ласковая ладонь обхватывает член, проводит вверх и вниз, отзывчивое тело прогибается в пояснице, тянется животом, головка касается мягкой кожи; я оттягиваю волосы сильнее, хочу поцеловать, но смотрю на раскрытые губы, на затуманенный взгляд и снова на губы, смотрю и не верю, что жива и рядом, и забываю дышать, сжимаю челюсти; ладошка вверх и вниз, слишком ласково и осторожно, хочу толкнуться и направить, но забываю дышать; целую раскрытые губы, мочку уха, венку на шее, изгиб у основания, ключицу; выпускаю волосы и нахожу левой рукой левое запястье, подношу к губам и целую красный след от бионической оковы, целую дрожащую кисть и кончик указательного пальца, обхватываю губами, прикусываю зубами у второй фаланги.              Она шепчет «Калеб, пожалуйста», и ее мольба — догма, постулат и неизбежность, и я рывком снимаю ее топ и стягиваю юбку. Я должен решить, что чувствовать: руки или волосы, и хочется взвыть; правая ладонь зарывается в волосы, а левой придерживаю за талию, направляю бережно, пока ее живот и грудь не касаются поверхности стола. Скольжу по талии, спускаюсь к ягодицам и ниже, ввожу в нее два пальца, и выбор сделан правильно: я могу чувствовать тепло и влагу, чувствовать, как она сжимает меня, как, прогибаясь, подается навстречу.              «Заведи руки за спину».              Она выдыхает и подчиняется, и видимость контроля в бионической руке: я наблюдаю, как ослабляется хватка в волосах, как шелковые пряди рассыпаются по кисти, невесомо скользя по неживому покрытию, наблюдаю, как рука скользит по ее спине, сантиметр за сантиметром, каждый — наизусть; как рука обхватывает оба запястья, как продавливается и белеет ее кожа под неживыми пальцами, и я склоняюсь порывисто, грудью к спине, губами к уху, и похвала ложится теплом на кожу, растекается мурашками по шее и затылку, и моя хорошая девочка шепчет: «Калеб, пожалуйста», и я выпрямляюсь, направляю, упираюсь головкой. Три секунды совладать с эмоциями, и я толкаюсь, а с эмоциями не совладать — каждый раз как в первый, и мне нужно еще пять секунд — она знает, она замерла, не стонет, не шепчет «Калеб, пожалуйста», не шевелится, не дышит даже.              Кожа на ягодице продавливается и белеет от нажима пальцев — теплая и гладкая; и я сжимаю сильнее, начинаю двигаться, показываю, что вернул контроль, — и она откликается мгновенно, подается бедрами навстречу, ударяется ягодицами в пах и стонет «Калеб», и дергает зажатыми руками, и хочет больше и быстрее, хочет напомнить, где она, а где — я. Звонкий шлепок ласкает слух, ладонь горит от жесткого касания, и красный след расползается по коже ягодицы, горячей и гладкой, и хриплый крик ласкает слух тоже, и сжатые запястья обмякают, мягкие и покорные, и она шепчет: «Калеб, да», и я пропал совсем, бионические оковы разрушены, неживая рука на второй ягодице в отчаянной жажде ощутить теплое и горячее — и она может снова рисковать, забывать, пренебрегать и уничтожать; может толкнуть на колени, схватить за волосы, лишить воздуха; может ласкать и трахать, запрещать и командовать.              Между ее ног горячо, и можно почувствовать, как влага стекает по пальцу, как набух и пульсирует клитор, и я сделал самый правильный выбор. Она стонет хрипло: «Калеб» и кончает, и я кончаю следом, почти отрываясь от пола на мгновение.              В горячем душе тесно для двоих, и она прижимается, обвивает талию руками, смотрит снизу вверх, улыбается невинно. Знает, что забыл и простил. Знает, что люблю, не представляет, что люблю еще чуть сильнее, и я обнимаю в ответ, кладу подбородок на макушку и закрываю глаза, и я счастлив, свыкся с комом в горле; и ближе невозможно, но я стараюсь, прижимаю крепче.              Я молчу, но молю: останься на сто лет, хотя бы на эти сто лет останься, но я смыкаю плотнее губы, сжимаю челюсти, и только сердцем тянусь ближе к сердцу, и я молчу, я снова молчу, ведь ты не можешь слишком близко, а я и так живу тобой. Я счастлив, что жива и рядом, и я отпущу, тысячу раз отпущу. Хотя бы на несколько сантиметров.