Высокая нота

Софиты светили прямо на них, и, казалось, что вскоре каждому из них дадут возможность взойти на индивидуальный пьедестал. Будто смерть не была так близко для одного из них, что можно было легко коснуться её кончиками пальцев. Звучный голос объявил их выход, и медленно участники стали подниматься на сцену, откуда простирался очень выгодный вид на весь импровизированный стадион. Он не был похож на спортивный, каких когда-то было бесчисленное множество на земле, но с чем-то ещё Кевин не мог сравнить увиденное. Его уже не удивляло это зрелище: несколько представлений уже стало пережитками прошлого, и возвращаться к ним, оглядываться, чтобы сойтись взглядами со своим страхом, у Кевина не было времени. И желания. И, если бы ему кто позволил признаться самому себе, даже сил. Свет менялся с одного цвета на другой, и с каждым разом в глазах всё сильнее проявлялись белые пятна, пульсирующие и меняющие своё местоположение после каждого моргания. Перчатки, не подходившие ему по размеру и, если говорить честно, не предназначенные для выступлений, скорее для велосипедной езды, натирали пальцы, и Кевину пришлось стиснуть зубы, чтобы не терять самообладание и не дать улыбочке, адресованной малоприятной публике, брызжущей слюной и слизью, сойти с лица окончательно. Заняв свою позицию, под восторженные крики он стал ждать. Музыка кардинально сменилась: спокойные переливы следовало бы ожидать в другом месте, в начале театральной постановки или на балете, где накрахмаленные наряды светятся в полутьме белым, но уж точно не в космосе, посреди продолжающих течь рек крови и смерти. Приветствуя пришельцев и робко помахивая, с другого конца вышел последний человек, кого Кевин хотел бы здесь видеть. Он всегда хотел думать, что хоть кому-то из его близких друзей удалось выбраться из оков, распрощаться с этой жизнью, раз ему не удалось, но... Мечты оставались мечтами, что со смешком поднимали свои крылья и растворялись в небе, пропадая там навсегда и оставляя после себя пустоту и облачко пыли, оседавшее на полке в узкой каюте. Но сколько бы Кевин ни пытался себя переубедить, что это неизбежно, что рано или поздно их дорожки сойдутся, ни одна клетка его души не брала в учёт, что это может произойти настолько скоро и что это окажется настолько больно. Настолько ударяюще и душераздирающе. Кевин опустил глаза, боясь посмотреть на друга, которого так давно не видел. Он до последней секунды не знал, с кем будет соревноваться в этот уикенд, спокойно выучивая свою партию до автоматизма, как делал всегда, а теперь хотел сразу же схватить дисквалификацию, отказываясь от такой перспективы. Жан не заслуживал такого обращения. Такой жизни. Кевин мог бы смириться с тем, что Жан давно умер. Мог бы. Но кольнувшую сердце боль от вида небольшого синяка, оставшегося на теле кудрявого парня напротив, растёкшегося по задней стороне шеи, было уже не остановить. Ещё большее страдание ему доставил шум в наушнике, намекающий, что пора наступить себе на горло и взять в руки микрофон. Его уже заждались. Их обоих уже заждались, по правде говоря. В слегка вспотевшие от беспокойства ладони скользнул микрофон, и Кевин, почти не вдаваясь в подробности своего текста, не вспоминая его, запел, едва шум от микрофона стих окончательно. – Честность не берется из ниоткуда. От предательства она рыдает скупо... В этом он был точно согласен. Кевин столько времени прожил во лжи, что успел позабыть, как выглядит его личность без приукрас и вранья, направленного на личное выживание. Как у животного с первобытными инстинктами. Кевин расстался с честностью тогда, когда сделал первые шаги навстречу проклятой сцене. И теперь пришло время расплаты с теми, кто заставил его откреститься от самого себя. Время воспоминаний, чтобы каждая слеза, скатившаяся по щекам втайне от всех, потому что это – показатель слабости в глазах чужой цивилизации, не была пролита зря, чтобы никто из его друзей не был пустым местом, которое пристрелили на смех, как в дартсе кидают дротики в мишень. Потому что Кевину это важно. – Но стебельки фраз длинных, волевых... Сожжется всё в лживых полосах дневных... Кевин долго молчал. Жан всё ещё боялся раскрыть рта, ведь не настало его время. Страх парализовывал их обоих каждый день, когда из коридоров долетали нескончаемые слухи и разговоры об очередных убийствах. И только надежда, сиявшая непогасимым пламенем факела, который позже может стать новым Солнцем, ни разу не сдавала позиции, затихая, но всегда возвращаясь с новым встревоженным посланием от управления, что точно также обсуждалось между подчинёнными инопланетянами, которые стерегли людей. Кевину хотелось говорить. Говорить, говорить, кричать, даже шептать – сделать всё, чтобы сквозь строки в каждом слове свободные люди видели, что не напрасно стараются. Ведь у них всё ещё есть возможность разыграть невозможную партию, дав игроку в шахматы победить своего соперника из автомата. – О чем же ты мне шепчешь в полутьме? О были, сказке, что не видишь ты в упор? Ты просто можешь взять и сказать: заметь, меня, заметь! Я в сторону твою обрушу взор! - Кевин был рад, что именно эту часть Жан слышал чётче всего, что у них даже была возможность пересечься глазами на секунду, понять: они не одиноки. Они были друг у друга, и это осталось неизменным. Кевин замолкает, лёгкий гитарный проигрыш продолжает звучать, и спустя всего ничего вступает Жан. Его голос, подобно траве, что шептала своё послание всему миру с высоты своего стебля, дарило спокойствие и в то же время в нем читалась несгибаемая мощь и энергия идти дальше. Кевину было важно узнать, что тот не поменялся... Что ж, ему пришлось очень быстро сменить свое мнение, как только в ушах отголосками раздались строчки: – Я вылил душу всю в котел, прощался с нею долго, вонзал я каждый день в нее осколки, - выражение лица не изменилось, так бы сказал любой, кто пялился на эту картинку, открывающую рот и изображение которой транслировалось на огромные экраны по сторонам от сцены, в то время как Кевин всё прекрасно понимал. Он чувствовал повисшую в воздухе тяжесть, напряжённость, будто в руках у парня напротив был нож, которым ежедневно пронзался живот, и все внутренности проходили через мясорубку. По дрогнувшим чаще, чем нужно, ресницам Кевин считывал его усталость. То, что он уже устал бороться. Еле слышный, для Кевина прозвучавший громом среди ясного неба вздох вырвался изо рта облачком теплого воздуха. Пусть следующие строки и казались очень жизнеутверждающими, но никто из них двоих не собирался врать друг другу. - И всё равно я не отступлюсь, что... Жан явно перевел глаза на Кевина, застывшего в ступоре. Опасный прием. – Погибнуть лишь от твоих рук желаю, ведь каждый день я в страже замираю! Возможно, себе я в этом проиграю... – Но с радостью и позже оправдаю, ведь... - шепотом поддержал Кевин. Когда-то нечто подобное они говорили друг другу, не выдерживая очередного круга на тренировках. Смех всегда следовал за этим, и этим каждая минута с болью в ногах и дружеской поддержкой задерживалась тягучей жвачкой. Тут ему пришлось очнуться и поднести микрофон ко рту снова, делая шаги навстречу Жану. Их голоса слились воедино, вычерчивая каждое слово в картине припева, сопровождаемого переливами красного и синего света. – Честность не берется из ниоткуда, от предательства она рыдает скупо. Но стебельки фраз длинных, волевых... Сожжется в лживых полосах дневных. По программе они повторяли его ещё раз, и каждый раз Кевин не отказывал себе в удовольствии подойти на шаг или два ближе. Только вблизи он увидел, что образ зажатого Жана дополняла тонкая черная трость. Последний раз повторяя пропетое, он встал прямо вплотную к Жану, желая убедиться, что тот по крайней мере пока жив. Музыка заканчивалась, и их время тоже, неумолимо прощаясь с каждым как на сцене, так и за кулисами, и в зале, и даже со зрителями за пределами импровизированного стадиона. Странно спокойные глаза Жана разглядывали Кевина с таким же любопытством, какое было у второго "игрока", но оно быстро скрылось темной коркой решительности, и прежде, чем Кевин успел понять, что именно происходило, прозвучало удручающее: – Я люблю тебя, брат мой, - в чужих глазах плескалась боль, и Кевин не смог ничего прочитать в ней, ведь секунду спустя она перешла на его руку, растекаясь обжигающей лавой по всему запястью. Недостаточно, чтобы достичь перелома со смещением, но достаточно, чтобы вывести эту руку из строя и заставить Кевина заорать от боли. Пол приблизился подозрительно быстро, и здоровая рука доверчиво упёрлась вниз, надеясь, что там есть опора, но... Кевин совершил самую первую ошибку ещё тогда, когда встал вплотную к Жану, и теперь расплачивался за нее, не слишком изящно падая с относительно невысокого подиума на нижнюю часть сцены, уже предчувствуя жесткое столкновение. В глазах уже было мутно от боли, обиды и накатывающих слез, и сквозь лёгкую пелену Кевин слышал выстрел. Жан получил покой. Кевин уже этого не видел, полностью погружаясь в донельзя привлекательную тьму, согревающую и окутывающую, словно кокон. Он не помнил ни о бабочках, которые заворачивались в подобные коконы, ни о чем-то теплом... Вообще ни о чем. Но Кевин инстинктивно чувствовал, что именно этими словами должен был назвать свое состояние, в котором он терялся. И никак иначе. Инопланетный конкурс остался в тот день ни с чем: перспективный финалист выжил, но остался с покоцанной репутацией и рукой, а второй... Что ж, это, по мнению организаторов конкурса, было к лучшему.