Глава 1
1 июня 2025 г., 19:45
17 октября 1998 год, Вэйбридж, Англия
Переезд. Это слово витало в воздухе, словно горький осенний ветер, что пробирает до дрожи, проникает под кожу и оставляет за собой лишь холодное эхо. Именно с него началось это пасмурное субботнее утро для девушки, которая всем своим существом противилась наступлению нового дня.
Виктория — или просто Викки, как её привыкли ласково называть, — лежала неподвижно, уставившись в потолок своей комнаты. Тонкие трещины на старой штукатурке, знакомые с детства, казались ей картой давно потерянного мира — мира, полного света, которого она не могла вспомнить, но отчаянно хотела вернуть. Эти линии, извивающиеся, словно реки, были единственными спутниками её утра и молчаливыми свидетелями её смятения.
За окном едва брезжил рассвет — серый, промозглый, с тяжёлым привкусом дождя, который медлил, словно не решаясь обрушиться на землю. Часы показывали всего семь утра, но тишина маленького городка Вэйбридж уже раскололась, словно хрупкое стекло, от громкой перепалки, что раздавалась прямо под окнами. Родители Викки в очередной раз спорили — их голоса, некогда мягкие и тёплые, теперь резали слух, как ржавые ножницы. Как же часто в последнее время они цеплялись друг к другу по мелочам, будто искры от их былой любви давно угасли, оставив лишь тлеющие угли раздражения.
— Дорогой, ну здесь же чёрным по белому написано: «осторожно, хрупкие вещи»! Зачем ты засунул эту коробку в самый низ?! — звенел голос матери, высокий и пронзительный, разносясь по ещё спящему кварталу. Где-то неподалёку соседская кошка, прижав уши, метнулась под крыльцо, укрываясь от этого утреннего шторма.
— А затем, что эта надпись красуется чуть ли не на каждой коробке! У нас нет времени сортировать их по степени хрупкости. Будь добра, просто грузите вещи в багажник и помолчи, иначе мы тут до ночи проторчим! — огрызнулся отец. Его голос был низким, но острым, как удар молота по наковальне.
Вот они — миссис и мистер Уоллис, некогда родители мечты. Викки тяжело вздохнула, чувствуя, как в голове загудел рой невидимых пчёл, а сердце сжалось от звука этих голосов — таких родных и в то же время бесконечно далёких. Когда-то эти двое были её крепостью, её солнцем и ветром, идеальной парой, о которой соседи говорили с благоговением и лёгкой завистью. Их семейная жизнь казалась сказкой: никаких громких ссор, лишь мелкие размолвки, что растворялись в смехе или тёплых объятиях. Но теперь всё изменилось.
Глава семьи, Джон Уоллис – человек, чье спокойствие и добродушие могло усмирить любой шторм. Высокий, с добрыми глазами цвета тёмного мёда, он встречал жизненные невзгоды с лёгкой улыбкой. Поломка стула, неудачный день на работе, мелкие неприятности — всё это скатывалось с него, как вода с гладкого камня. Но равнодушным его назвать было нельзя: он просто верил, что из любой тьмы можно найти выход, и эта вера делала его опорой для всех.
Его жена – Сьюзи, наоборот – вихрь энергии, эмоций и неугомонного перфекционизма. Её каштановые волосы всегда лежали идеальными локонами на плечах, а руки никогда не знали покоя: она то готовила, то чинила, то придумывала что-то новое. Эти два противоположных человека сошлись как две половинки одного целого. Спокойствие Джона умиротворяло беспокоящуюся по пустякам Сью, а ее заводная жилка вдохновляла Джона на достижения.
Одним из таких достижений, однажды, стало решение создать семью, и оно оказалось лучшим для них двоих. Семья Уоллис поселилась в чудесном городе Вэйбридж, на юго-востоке Англии.
Пара многие годы мечтала о ребенке, однако, их мечте предшествовало множество неудачных попыток. И все же чудо случилось, девятого июня 1978 года. Долгожданную малышку родители назвали Викторией, что означает победа. Их маленькая победа над чередой неудач, через которые они прошли вместе. Так они и жили: в гармонии, в любви, в маленьком двухэтажном доме, где каждый уголок дышал счастьем.
***
Виктория Джун Уоллис радовала не только родителей, но и окружающих. Белокурое улыбающееся создание поднимало настроение всем, кто встречал ее. Она была создана самой что ни на есть природой – глаза с сиянием теплом охры, волосы, струящиеся золотом спелой пшеницы, а румянец на щеках — словно нежный отблеск зари, растекающейся по светлому утреннему небу. Её звонкий смех звенел, точно серебряные колокольчики, танцующие на ветру, а маленькие ручки, тянущиеся к небу, будто замышляли сотворить какое-нибудь волшебство. Многие замечали: там, где Викки, воздух становился легче, а сердца — теплее. Её особая энергетика завораживала: соседи шутили, что она приносит удачу, а дети бежали к ней, как к солнцу. Она была их радостью, их светом, их маленьким чудом. Семья Уоллис была душой своего городка — они устраивали пикники на лужайке, разносили корзины с домашним печеньем, а для местных ребятишек закатывали праздники — с горой конфет, играми и смехом, что эхом разносился по улицам. Их скромный домик был маяком тепла, и о доброте Уоллис соседи слагали чуть ли не баллады, перешёптываясь за чашкой чая. Так было до тех пор, пока Викки не исполнилось четырнадцать. Тогда, над их домом будто поселилась беспросветная черная туча. Мистер и миссис Уоллис замкнулись в себе, перестав появляется на улицах, а их златовласую дочку и вовсе будто стёрли из мира. Городок захлестнули мрачные слухи: кто-то шептался о семейной трагедии, кто-то — о таинственном проклятье, нависшем над их крышей.***
Девушка, очень напоминающая ту лучезарную малышку, исчезнувшую почти на шесть лет, вновь стала мелькать в чертах города около пяти месяцев назад, когда едва начался май. Но теперь это была подросшая Виктория - её фигура обрела женственные утонченные линии, лицо потеряло детскую мягкость, а в движениях появилась твердая уверенность и грация. Люди стали обходить Викки стороной. Её присутствие вызывало необъяснимый трепет, словно рядом с ней воздух становился гуще, тяжелее. Матери уводили детей домой, едва завидев её силуэт, а старики крестились, бормоча что-то о дурном знаке. Ее болезненно бледная кожа, волосы, сверкающие серебряным пеплом, холодные стеклянные глаза больше напоминали призрака, чем любимого ребенка семьи Уоллис. От той лучезарной девочки не осталось и следа. Её энергетика, некогда тёплая и притягательная, теперь пугала, отталкивала, как холодный ветер из забытой могилы. Вспыхнула новая волна неприятных слухов и догадок, несмотря на то, что родители Викки давно всех уверяли: их дочь учится в далеком городе, поэтому так давно не появляется. — «Разве так бывает, чтобы дочь, любящая своих родителей, не написала ни строчки за шесть лет?» — причитала тётушка Глэнсис, соседка напротив, чьи любопытные глаза вечно следили за чужими окнами. С момента её возвращения изменилась атмосфера и в доме Уоллис. Соседи вздрагивали от каждого звука, что доносился изнутри, — звон стекла, хлопки, крики, — и это лишь подогревало их мрачные домыслы. Проклятье, говорили они. Что-то неладное с этой семьёй. Вот и сейчас сонные жители Вэйбриджа морщились от шума, который поднимали Уоллис, загружая коробки в машину. Для многих это было облегчением — странная семейка наконец-то покидала городок, унося с собой свои тайны.***
Виктория стояла в своей комнате, собирая последние вещи. Её сердце сжималось от тоски — это место, её убежище, хранило единственные воспоминания, которые она могла назвать своими. Детство — яркое, тёплое, пропитанное запахом свежескошенной травы и маминых объятий, — было её якорем. Она помнила, как бегала по саду, как смеялась, как солнце золотило её волосы. Но всё, что было после четырнадцати, растворилось в густом тумане. Шесть лет — тёмное пятно, пустота, которую она не могла заполнить. Прошлое стёрлось, будто кто-то вырвал страницы из её книги жизни. Прошлое стерлось, будто его и не было. Она смотрела на светло-розовые стены, ещё недавно увешанные детскими рисунками — кривые домики, улыбающееся солнце, фигурки семьи, держащиеся за руки. Тут и там виднелись следы от наклеек, а на полках раньше стояли её сокровища: кислая жвачка, монета с дырочкой, откушенный жёлудь, кусочек коры с вырезанной буквой «V». Теперь, столь важные для сердца памятные вещи покоились в коробке, стоявшей у двери среди сумок. Эта комната явно не принадлежала взрослой девушке, стоявшей здесь. Лишь давние детские воспоминания.Неужели ее жизнь настолько скучна, что она не может вспомнить ничего иного? Если о малолетней Викки можно было сказать многое, то о двадцатилетней Виктории – совсем ничего.***
POV Виктория (воспоминания). Одной из самых страшных ночей в моей жизни стало второе мая 1998 года. Я очнулась в своей старой детской комнате, вся в холодном поту, с криком, что вырывался из груди, словно зверь. Этот крик был не просто звуком — в нём смешались все мои силы, вся боль, что жгла тело и раздирала сердце. Я не знала, откуда она взялась, но она была невыносимой. Родители ворвались ко мне, их лица исказились от ужаса и удивления. Они смотрели на меня так, будто я была призраком, явившимся из ниоткуда. Я лежала на своей детской кровати — слишком маленькой, слишком тесной, — и сама не понимала, как здесь оказалась. Мама бросилась ко мне, схватила за плечи, что-то шептала, но её голос тонул в гуле моего страха. Отец, чуть помедлив, включил свет и распахнул окно. Прохладный воздух ворвался в комнату, смывая духоту, и я наконец замолчала — кричать больше не было сил. Что, чёрт возьми, со мной произошло? — Не тряси её так, Сью, — тихо сказал отец, видя, как мама в панике сжимает мои плечи. Трясло меня и без того — дрожь била тело, будто я стояла на морозе, хотя внутри пылал жар. Было страшно. Когда я немного пришла в себя, а за окном рассветало, отец мягко спросил, что случилось. Его голос дрожал, но он старался казаться спокойным. — Ты так внезапно приехала с учёбы, мы даже не знали, — всхлипнула мама, сжимая мою руку так крепко, что я чувствовала её пульс. Учёбы? Это слово ударило меня, как молния. Как славно, я не помнила никакой учёбы. Конечно, смутные образы мелькали в голове — как я держала книги в руках, сидела на неудобных скамьях, как что-то старательно писала…пером? Но всё это было как сон, который ускользает при пробуждении. Где я была? Чему училась? Как оказалась дома? Может, мне что-то подмешали, и поэтому я ничего не помню? Я рассказала им о своих страхах, о пустоте в голове. Мама ахнула, прикрыв рот рукой, а отец нахмурился, а я тут же пожалела, что открылась. Не хватало ещё, чтобы они переживали из-за меня. — Поспи, милая. Утро всё расставит по местам, — сказал отец, и я не стала спорить. Но утро ничего не прояснило. Ни следующее, ни через неделю. Память не вернулась, а кошмары стали моими ночными спутниками. Я кричала во сне, просыпалась в слезах, и с каждым днём становилось хуже. Истерики перерастали в срывы, успокоить меня было почти невозможно. Моё лицо, когда-то свежее и ясное, теперь покрывали тёмные круги под глазами, а веки покраснели от бесконечных слёз. Вот я, стою перед зеркалом – юная девушка с тонкими шрамами на лице и теле, о которых я не помнила. Не понимаю, нравлюсь ли я самой себе? И как это вообще понять, когда ты не помнишь про себя ничего? Меня отправили к врачам — лучшим специалистам Лондона. Они качали головами, листали свои записи и говорили одно и то же: «Потеря памяти на фоне стресса, возможно, депрессии». Мне выписали таблетки и велели избегать волнений. Легко сказать, когда не видишь каждую ночь кошмары. Потом были сеансы с психологом. Он настойчиво выспрашивал о снах, но я могла выдавить лишь обрывки: «Страх. Боль. Отчаяние. Чьи-то крики, плач, яркие вспышки». Ничего больше. Моя память была калекой, и сны ускользали, оставляя лишь тень ощущений. Психолог пытался искать смысл, но я устала от бесплодных разговоров и бросила эти встречи. Ужасы мне снились не всегда. Чуть позже я стала видеть сны, которые приятно обволакивали сознание и затягивали в свои глубины. Я не помнила людей, которых видела там, но чувствовала, что с ними мне хорошо. За такие моменты мне хотелось как можно сильнее удержаться. Я не хотела просыпаться. Как бы грустно не звучало, но моя семья больше не та, которой я ее помнила. С проблемами моего здоровья появились и проблемы в отношениях родителей. Может быть они были еще до моего возвращения домой, но мне было очень непривычно регулярно слышать скандалы между ними. Их пиление и упреки угнетали меня, поэтому слишком эмпатичная дочь, то есть я, стала все больше уходить в свой внутренний мир. Сны с незнакомыми, но такими родными людьми, стали моим утешением. По утрам, когда я пыталась вспомнить эти ночные картинки, казалось, что в них мелькали рыжие макушки. На руках я все еще чувствовала прикосновения незнакомцев из мира морфия, а иногда казалось, что слышу их голоса даже когда не спала. Кто-то звал меня по имени. Кто-то очень отчаянно звал меня. Я чувствовала, как схожу с ума. Если по началу я еще старалась выходить из дома и прогуливаться по знакомым местам, то с наступлением лета я перестала выходить совсем. Косые взгляды соседей, их перешептывания, шараханья местных детишек приводили меня в состояние глубочайшей потерянности. Я смирилась, что уже не пообщаюсь с нормальными адекватными людьми, поскольку сама таковой больше не являюсь. Они считали меня сумасшедшей, и я смирилась с этим. Городок то маленький — слухи разносились быстрее ветра. Единственной причиной, по которой я все еще просыпалась по утрам – ощущение, что я не одинока. И речь сейчас не о моих родителях, которые из-за своих ссор стали частенько забывать обо мне. Я говорю о своих вымышленных друзьях. Было ощущение, что я не на своем месте. Практически все лето я просидела в своей комнате, мыча под нос мотив незнакомой песни, крутившейся в голове, наблюдая за солнечными зайчиками и рисуя неведомые мне пейзажи. Иногда ко мне заглядывала мама, еще реже – отец. Оба решили погрузиться в работу, отчего я их почти не видела. А в августе я узнала то, что разбило мне сердце. Родители разводятся. Я услышала это случайно, спустившись за лимонадом в жаркий день. Их голоса из гостиной резали слух: обвинения, слёзы, слова, которых я не хотела знать. Горло жгло — то ли от жажды, то ли от боли. Я искренне люблю своих родителей, и даже, помнится, гордилась, когда про нашу семью с завистью говорили местные ребята, у которых было не все так гладко. Дни тянулись бесконечно долго. Я вовсе заперлась в комнате, выходя лишь по необходимости.Спустя пару недель мама уговаривала, даже умоляла меня присоединиться к ужину за семейным столом, убеждая, что есть серьезный разговор. А я с трудом сдерживала слезы, боясь, что теперь они мне напрямую скажут о своем решении, которое я так бесстыже, хоть и не намеренно, подслушала. И все-таки я спустилась к ним, почти к концу трапезы. Мама встревоженно вдохнула и все же улыбнулась – мы давно не сидели втроем за одним столом. На столе стоял торт с потухшей и подтаявшей от жары свечой. Это, кстати, был мой двадцатый день рождения. Отец был хмур, что совсем негармонично смотрелось на его лице. Я так редко стала с ним общаться, что видела в нем какого-то другого человека. От лучезарного и добродушного мужчины мало что осталось. На смену приятным чертам пришли строгие и резкие штрихи- глубокие мешки под глазами, морщинки на лбу, поджатые губы. Его карие глаза стали темнее обычного, будто в них залежи черного угля. Взгляд, столь тяжелый, пронзительный и уставший давал понять, что отец давно не отдыхал – как физически, так и морально. Я смотрела в его глаза, и внутри что-то сжималось. Я скучаю по нему. Мне не хватало их, и я даже была немного рада, что присоединилась к ужину. Тему развода, по непонятным на тот момент мне причинам, родители решили отложить. Однако, серьезный разговор все же состоялся. В тот день я узнала, что мы переезжаем. Ради моего здоровья – так сказали они. Больше похоже на их тугие потуги наладить отношения и сохранить брак. Я все же понимала, что теперь не на первом месте у них. А вскоре мои догадки подтвердились – мама беременна вторым. Чистая экология, свежий воздух, леса, смена обстановки – то, что нужно для меня ребенка. Для них я уже не ребенок. Ничто не вечно, и мне найдется замена. Я не виню ни в чем неповинного, еще не увидевшего этот мир ребенка. Скорее мне грустно от мысли, что я не получу больше тех ярких детских впечатлений в кругу семьи. Мы уже не поиграем как раньше в прятки по дому, не побегаем по мокрой от дождя траве, не покидаем снежки и не завалимся в снег, чтобы сделать ангелочков. От меня больше не ожидают ребячества, я должна быть взрослой и серьезной, примером для будущей сестренки или братика. Я даже удивлена, что помню такие теплые моменты – ведь я не помню большую часть своей жизни. Было ли мне когда-то также хорошо, как в детстве? А может все те моменты – иллюзия, созданная моей больной головой и бушующей фантазией? Но неужели фантазия способна настолько ярко отразить такие «воспоминания» в голове? Клянусь, это точно было. Да и фотографии врать не будут же? И почему же эти моменты я помню так, будто они были совсем недавно…И что на самом деле было со мной недавно? И тех ли людей я считаю своей семьей? Что касаемо переезда, то я не пыталась перечить родителям, как бы не было больно. Этот дом, как мне казалось, был единственной нитью к себе самой. Но я не могла разрушить их планы, их мечты о новом начале. Поэтому сейчас, в это октябрьское субботнее утро, вытирая нахлынувшие слезы, я вышла из когда-то родного, уже чужого дома. Родители прерывали свой оживленный спор и оглянулись на меня. Мне же оглядываться назад не хотелось. Я закинула свои вещи в багажник, молча села в машину и стала ожидать, когда они завершат сборы. Назад пути не было.
