В ритме летней прохлады

      Лето в Мусутафу плавило зноем, но к сумеркам воздух наполнялся прохладной негой. В квартире Тодороки нараспах окна ловили каждый вздох ночного бриза, трепещущего шторами в унисон приглушённому смеху Изуку.       Они утопали в объятиях широкого дивана, сплетясь в одно целое. Мидория, несмотря на юный вид, нёс на себе печать силы – годы упорных тренировок выковали на его теле рельефную карту мышц и сеть тонких шрамов: изящные росчерки на руках, бледные отметины на бёдрах, что едва улавливались в ласковом свете лампы. Но лицо, словно неподвластное времени, сохранило мальчишескую прелесть – россыпь веснушек, яркий изумруд глаз и непокорные кудри воронова крыла.       Шото, напротив, вытянулся в элегантную линию, его движения дышали грацией пантеры, почти гипнотизируя. Он небрежно перебирал пряди волос Изуку, словно играя с шёлком, то и дело опаляя нежными касаниями мочку уха, шею, линию ключиц… От каждого прикосновения Мидорию пронзала искра. — Ты сегодня невыносимо прекрасен, — прошептал Тодороки, и его голос обволакивал бархатной тьмой. — П-перестань… — Изуку попытался отшутиться, но тут же замер, когда губы Шото оставили горячий след на его шее.       Тодороки был художником его тела, знавшим все секреты и тайные тропы. Он начал с невесомых поцелуев, медленно нисходя к плечам, лаская губами каждый шрам, словно выучивая их наизусть. Его пальцы, словно заблудившиеся путники, скользнули под футболку Мидории, ладонь легла на разгорячённый живот, ощущая, как под кожей трепещут мышцы. — Шото… — выдохнул Изуку его имя, когда тот, несколькими движениями, освободил его тело от ткани.       Он не спешил, словно коллекционер, рассматривающий бесценный артефакт: твёрдый пресс, плавные изгибы рёбер, старые раны, которые он целовал с той же нежностью, что и губы самого Мидории. Изуку судорожно вцепился пальцами в его волосы, моля о близости, но Тодороки лишь усмехнулся – он обожал момент, когда его обычно собранный партнёр терял последние нити контроля.       Шото почувствовал, как мелкая дрожь пробирает Изуку, когда его пальцы медленно поползли вниз по животу, играя с рельефом мышц. Он знал это тело лучше, чем собственное отражение в зеркале — каждый шрам помнил как стих, каждый изгиб как мелодию, каждое место, от которого Мидория терял способность говорить. — Ты… всегда так мучительно не торопишься, — прошептал Изуку, и в этот момент губы Тодороки сомкнулись на его соске, заставляя тело выгнуться дугой. — А ты всегда так восхитительно нетерпелив, — усмехнулся Шото, чувствуя, как напряглись бёдра партнёра под его ладонью.       Его пальцы скользнули ниже, обхватывая твёрдый фаллос, и Мидория издал сдавленный стон, впиваясь ногтями в обивку дивана. Тодороки знал, как его возлюбленный боготворил эти первые прикосновения — медленные, почти призрачные, заставляющие кровь кипеть в венах. — Шото… п-подожди… — Изуку попытался отстраниться, но Шото лишь крепче прижал его бедро, не прерывая движения. — Хочешь, чтобы я остановился? — прошептал он, обжигая кожу уха своим дыханием.       Вместо ответа Мидория издал тихий стон, и этого было достаточно.       Когда Шото вошёл в него, это было так же естественно, как вдох и выдох. Изуку обвил его плечи руками, чувствуя, как их тела сливаются в едином танце — неспешном, глубоком, словно подчиняясь далёкому ритму дождя, стучащего в окна. — Ты… такой горячий… — прошептал Мидория, прижимаясь к нему всем телом.       Тодороки не ответил — вместо этого он уткнулся лбом в его плечо, наращивая темп, но не отказываясь от той нежности, что царила в начале. С каждым толчком Изуку терял дар речи, его голос дрожал, смешиваясь с шёпотом имени Шото.       А когда волна накрыла их обоих, Тодороки успел поймать его губы в поцелуе, словно желая навечно сохранить этот вкус — сладкий, как летний воздух после грозы.