История одного персонажа

«Любовь не то, что возникает по воле рассудка. Это манящая дымка - сон, возможно, - она делает наши истории волшебными. А раз так - откуда нам знать, реальна ли любовь? Это правда или просто безумие?» (из фильма "Три тысячи лет желаний")       Николетта оказалась права. Спустя полмесяца после того, как наша колыбельная впервые прозвучала на улицах Милана и Рима, нас пригласили на конкурс, который мы прошли brillantemente (блестяще). Dio mio (Бог мой), это был взрыв! Как соло Джими Хендрикса в “Purple Haze”! Группа продолжала делать то, что любила всей душой – петь для людей. Только теперь официально и с поистине мировым размахом. Вау! Fantastico!       Первые телевизионные передачи, концерты, творческие вечера, первые интервью в газеты и журналы, первые выступления на большой сцене и автографы. Позже посыпались предложения о дуэтах с артистами, чьи песни мы когда-то перепевали. У нас появилась собственная команда из менеджера, пиарщика, стилистов, охраны и прочих важных человеков в пиджаках, без которых мы раньше легко обходились. «Новый уровень» – новое качество свободы. Вернее, ха-ха, почти полное её отсутствие. Следом за “Ninnananna” свет увидели ещё две баллады. Ника и Марко, конечно, знали об источнике моего вдохновения. Но таинственная незнакомка больше не снилась мне.       Тогда же я начал наблюдать странности. Вспышки осознанности прекратились и стала очевидна цикличность жизни. Нет, не с философской точки зрения, а в прямом смысле. Истории повторялись. Вот откуда брали начало все эти дежавю, которые прежде я никак не мог объяснить. Мы жили во временной петле протяжённостью в год! Кому и для чего это было нужно? Чёрт знает.       Круг за кругом. Раз от раза. История доходила до определённой точки и начиналась заново. Словно одна из моих песен, поставленная на повтор. Знакомство в Милане, путешествие в СССР, затем в Америку, возвращение на родину. Отцовская вилла, концерты на улицах, марафон поездок по разным странам, побеги от охранителей порядка, перестрелки. Потом опять. Здесь существовал только 1983 год. Нас сталкивало с Джоном вновь и вновь. В одних и тех же городах и местах. Одни и те же звонки и реплики. Но у всего этого имелся налёт незавершённости. Это зудело под кожей, как гитарный диссонанс, который никто, кроме меня, не слышал. Словно конец нашей пьесы перу только предстояло дописать.       Поначалу исследовать эти процессы было интересно. Я с любопытством поглощал всё, что происходило вокруг. Мне нравилось коллекционировать такие забавные вещи, как абсолютно пустые книги, бесконечно повторяющиеся телевизионные передачи и песни по радио, одни и те же новостные выпуски. Я выискивал новые «артефакты», посещал места, где раньше никогда не бывал, и брал вещи, которых раньше не замечал.       Однажды утром, выбежав из дома за чиабаттой, я решил купить по пути газету в киоске на Via Torino. Продавец с вежливой улыбкой сунул мне совершенно пустые листы. А как я хохотал, задавая Джону вопросы «не по сценарию» и наблюдая, как он растерянно молчит, а затем переходит к давно известным фразам! Казалось, никто, кроме меня, действительно не замечал всех этих нелепых пробелов.       Так, опытным путём, быстро удалось выяснить несколько важных законов моей Вселенной. Первый из них гласил: с Джоном, как и с главным героем любой истории, никогда не случится ничего непоправимого. Его можно бросать в огонь и в воду, расстреливать из пулемёта, отправлять на битву с дюжиной мастеров китайских боевых искусств, скидывать на него ядерную бомбу, и ему ничего не будет.       Второй: важные события с его участием и места, подобные вехам, не меняются. Если Джон всегда звонил мне, поймав на хвост неприятности, то он не прекратит этого делать. Если мы всегда встречались с киллером на даче генерала, сталкивались с Моссом старшим в Америке, а с Сабриной – во Франции, то так и будет.       Третий: если ты не главный герой, готовься принимать на себя все шишки. При условии, конечно, что тебе не уготована более печальная участь. Какова твоя роль на этом детском утреннике? Ты супермен, злодей, лучший друг или крёстная фея? Эпизодический поучительный образ или козёл отпущения, который тихо выйдет из игры ближе к финалу?       И, наконец, четвёртый закон, самый воодушевляющий. Всё, что не касалось Джона, могло меняться – легко и незаметно. Например, каждое утро я ставил в вазу на столе в гостиной любые цветы вместо бордовых роз. В полицейском участке неоднократно складывал из документов оригами или совершал дерзкую несанкционированную перестановку мебели. И никто ни разу не помешал мне пройтись в трусах по Московским улицам, тысячу раз сыграть самые развязные из своих песен под стенами Кастелло Сфорцеско или забраться на крышу Белого Дома с итальянским флагом.       Я делал странные, безумные, дикие вещи – сначала ради смеха, потом от скуки, а после – в надежде расшевелить этот застывший мир, спровоцировать перемены. Но как бы сильно я ни рвал задницу, основной сценарий упрямо крутился по-старому. Воодушевление быстро сменилось намёком на чувство безысходности, которое я старательно гасил и прятал в себе. Всегда одно и то же, как заезженная пластинка… Десять циклов, тридцать, пятьдесят. Ведя внутренний счёт, упрямствуя с каждым новым циклом всё больше, жадно изучая появляющиеся новые события и сцены, я всматривался в лица людей в поисках знакомых черт. Её черт. И тогда, движимый бараньим упорством, я задался целью взломать реальность и найти ответы на свои вопросы. Попытка за попыткой, снова и снова. Мне было жизненно необходимо знать, что здесь происходит, чёрт возьми!       Всё изменилось с того дня, когда, вконец утомившись очередной перестрелкой в дачном генеральском доме, я просто не полез под пули. Mi dispiace, ma sono abbastanza (Извините, но с меня довольно)! Я схватил Нику, Марко и Джона за руки и поволок в лес, в сторону дороги. Воздух опасно затрещал, как рвущаяся плёнка. Наш киллер встал из укрытия и замер с открытым ртом, тупо пялясь нам вслед — его лицо на секунду стало плоским, как бумажная вырезка. «Программа» дала сбой? А потом снова послышались выстрелы, не в нашу сторону.       Плевать. Пускай этот буйный со своей тенью выясняет отношения. Не то для очистки совести, не то из обыкновенного любопытства я коротко обернулся, слетая по ступенькам широкой веранды в сад. И споткнулся на последней. Чуть не вспахал носом землю.       В лучах заходящего солнца под самой колонной вдруг что-то сверкнуло неярко. И, пока мои компаньоны пытались преодолеть заросли бузины, на четвереньках влез под куст папоротника. Боль от ушиба мгновенно забылась, когда в моих пальцах оказалась переливающаяся перламутром небольшая ракушка на цепочке. На внешней стороне – тонкая надпись “L.A.V.”, внутри – «жемчужина» из бусины розового кварца. Вещица едва уловимо пахла весенней свежестью, словно её обронили не здесь, а где-нибудь среди цветочных зарослей, благоухающих после первой майской грозы. Странно. Что она здесь делает?       – Sei pazzo… (Сумасшедший) – шёпотом самому себе.       Я сжал её в кулаке. Острые края впились в ладонь – и на миг я смог вздохнуть полной грудью. Она была настоящей. И стремительно нагревалась.       – Eh, tartaruga! (Эй, черепаха!) Hai perso il guscio? (Ты панцирь потерял?) O stai facendo proposta di matrimonio alle formiche? (Или муравьям предложение руки и сердца делаешь?) – окликнула Ника откуда-то с той стороны буйных зарослей. В её голосе звучала знакомая смесь заботы и сарказма.       Губы сами растянулись в улыбке в ответ на подкол.       – Vaffanculo. (Иди в задницу.) – автоматически буркнул я, вешая ракушку на шею – ей там было самое место. Цепочка жгла кожу. Я спрятал находку под воротник. Пусть будет талисманом. Моей маленькой тайной.       Тем же вечером я обнаружил у себя на столе незнакомую кружку. Розовую, с непонятной, явно памятной надписью: «Алисе от группы д2017», - и следами от персиковой дамской помады. Кружка была тёплой, будто её только что держали в руках. Повинуясь странному порыву, я обнял её ладонями — и вдруг услышал женский голос. Словно издалека долетающее эхо. Но в номере было пусто.       Марко и Ника, разумеется, кружку не замечали в упор. Она исчезла на следующее утро. А затем появилась ещё несколько раз в совершенно неожиданных местах: в кафе в Париже, в нашей квартире в Риме, в гостиницах по всей Европе. Мог ли этот предмет принадлежать ей? Той рыжеволосой нимфе из моего сна? И была ли она такой же пленницей здесь, как и я? Алиса… Это её имя? И что связывает нас? Вопросов много, ответов нет.       Иногда мне казалось – она где-то рядом. Я улавливал смутное ощущение присутствия в гримёрке, в клубном туалете, в спальне, даже в полицейском участке. Это было похоже на резкий толчок изнутри. По коже пробегали мурашки, и вдруг приходило понимание, что ты не один. Вчера, например, она стояла у меня за спиной, пока я брился. Неуловимая, невидимая, всегда молчаливая. А ещё появились странные звуки. Щелчки. Похожие на… печатную машинку.       Мы были в Милане с гастролями, я почти не спал третьи сутки из-за каши, кипящей у меня в голове.       – Опять твои «исследования»? – Ника зевнула, валяясь на кровати и скептично наблюдая, как я торопливо пишу в блокноте. – Риккардо, великий охотник за привидениями, у-у-у! – Её голос звучал насмешливо. Я бы и сам не прочь посмеяться. Но вместо ответа ткнул пальцем в стену:       – Слышишь?       – О чём ты? Что «слышу»?       – Тиканье. Тик-так, тик-так. Как будто часы, а? Только быстрее и хаотичнее.       – Это твои виски стучат, безумный. Ты что-то курил?       – No, sto bene, grazie. (Нет, я в порядке, спасибо)       Это не часы. И не метроном. Звук частый, но неритмичный. Не такой металлический, как у писчей машинки.       Щёлк. Щёлк-щёлк, щёлк. Пауза. Щёлк-щёлк-щёлк…       Вот опять. Смутно знакомо, как если бы кто-то стучал ногтями по столу. Они заполняли комнату, как тараканы в дешёвой гостинице. Я зажмурился, впиваясь пальцами в виски.       – Ри-ик?       – Ты совсем ничего не слышишь?       Ника выгибает бровь дугой:       – Только твои бредни.       Нет, мне точно не показалось! Я выбежал в коридор, прислушиваясь. Но звук как будто исходил отовсюду: от стен, от пола, даже от меня самого. И, кажется, учащался, когда я начинал злиться. Словно кто-то спешил увековечить, поймать мой бунт на бумагу.       Щелчок-щелчок. Пауза. Щелчок…       – Чего ты хочешь от меня? – шёпотом в пустоту.       Торопливо слетев в холл по лестнице, я заметил на себе удивлённый взгляд портье.       – Чем я могу быть вам полезен, синьор?       И вот оно! Его пальцы замирают над клавиатурой новенького компьютера, останавливая начавший двоиться звук, но я успел уловить некоторое сходство.       – Здесь кто-то ещё печатает, кроме вас. Может, один из моих соседей по этажу – писатель?       – Что?       Щёлк-щёлк-щёлк, щёлк.       – Вы не слышите? Кто-то постоянно печатает. Такой раздражающий, цокающий звук!       – Прошу прощения, синьор Витани, компьютер здесь только у меня…       Пальцы отыскали и стиснули нагретую кожей ребристую ракушку – и щелчки смолкли. Словно испугались. В голове, наконец, воцарилась благословенная тишина.       Но они продолжали мучить меня. Часто и в основном по вечерам. Первое время я упорно искал источник, не находил, начинал злиться. Потом просто злился. Пытался убеждать себя, что всё это происходит не со мной, но спустя несколько дней вновь возвращался к вспышкам гнева.       – Va bene! (Хорошо!) – рычал я в темноту собственной спальни. – Играем в твои игры, strega (ведьма)! Но ставки здесь повышаю я!       Я рвал струны и гитарные шнуры, стучал кулаками по столу, швырялся вещами, срывался на крик. Звук обрывался на пару секунд. А затем начинался снова, ещё громче. До тех пор, пока я, измученный, не сжимал в руке раскалённую ракушку.       Порой в сознание закрадывалась мысль: что, если я ошибался? Что, если все эти месяцы я просто бежал за призраком, которого создало моё больное воображение? Что, если я спятил? Тогда ракушка под рубашкой вдруг становилась ледяной. Значит, нет...       Призраки так не пахнут весенним лесом после дождя. Не оставляют следов помады на чашках.       Я здесь. И я не сдамся. Даже если это убьёт меня.       Эй, неужели у меня нет шансов?! Услышь меня! Хоть раз, прошу, услышь меня! Поддайся. Дай мне найти тебя!       Этот мир фальшивил, как тенор после трёх бутылок кьянти, и трещал по швам. Я чувствовал себя потерянным, сходящим с ума. И это без шуток. Без травки. Периоды «тишины» сменялись новым наплывом странностей. Пару раз мне даже пришлось оправдываться перед менеджером: «Да не употребляю я! Если бы хотел проблем с законом, стал бы политиком. Я итальянец в конце концов – мне для кайфа достаточно хорошего вина!».       Хреново и страшно было всерьёз. Мир будто проверял меня на прочность – но я не сдавался. Не сегодня, il mio sole (солнце моё). Это не сломает меня. К черту косые взгляды, всё к чёрту! Я был уверен. Верил себе. Знал – Она реальна. И все эти парадоксы, преследующие меня день ото дня – тоже. Должен был верить. А иначе бы точно съехал с катушек.       Я убегал. Часами блуждал по городу – ноги сами упорно несли меня на Площадь Республики. Курил, вспоминая, как Паваротти пел “Nessun dorma” –“Никто не уснёт”. Да, особенно я. Забывал дышать, снова увидев на столе эту чёртову кружку с её помадой на ободке. Рисовал в блокноте печально-тревожное лицо в обрамлении длинных медных волос. Хотя я же, чёрт подери, даже рисовать не умею толком! И, пялясь ночами в тёмный потолок, умолял Мадонну помочь мне увидеть снова знакомый силуэт в белом платье, наяву или хотя бы во сне. Понять, почему всё это преследует меня. Только меня.       И в один прекрасный день, наконец, мои молитвы были услышаны.       Гуляя по парку, где, согласно сценарию, должен был случиться наш с Джоном очередной бессмысленный диалог, я зацепился взглядом за книгу. Она лежала на пустой скамейке, бедная сиротка, и ловила позолоченными буквами на твёрдом переплёте солнечные зайчики. Привыкший подбирать всё, что хоть немного вызывает интерес, я взял её в руки. Лукьянова Алиса Владимировна, “Двадцать дней и одна ночь до рассвета” – гласила обложка с потрёпанными уголками. Буквы пульсировали, как гитарный рифф. Клянусь, они будто шептали: «Ты близко»! Или я снова бредил?       – Ma che cazzo... (Какого хрена)       Книга пахла кофе и женскими духами… теми самыми, вызывавшими невольную ассоциацию с дождливым летом. Она казалась тяжёлой, словно отлитой из чугуна, и невыносимо жгла руки.       – Un nome russo? (Русское имя?)       Алиса, снова Алиса…       – Попалась.       Я сел и начал листать страницы, с каждой секундой всё сильнее теряя связь с реальностью. Вот же он, мой мир! В каждой детали, каждой надоевшей мне до чёртиков мелочи! Но, добравшись до текущей главы…       – Здесь нет этого момента. – тыча пальцем в абзац.       «Риккардо закатил глаза, наблюдая, как Джонатан спорит с Сабриной».       Этого не было. Да, вчера мы сидели в баре. Но Джон молчал как рыба! Значит, не всё здесь всегда идёт по плану… Вдруг дико захотелось чаю с лавандой – запить стресс – хотя я его в жизни не пил. Может, мне таки удалось развернуть сюжет на 180 градусов? В голову закралась шальная, по-настоящему безумная мысль. И тогда я, наконец, начал кое-что понимать.       – Ehi, romantico! (Эй, романтик!) Опять в облаках витаешь? – Ника просверлила меня гневным взглядом. – С каких пор у тебя от нас какие-то секреты?       Она махнула пальцем в адрес моей шеи, и я рефлекторно накрыл ладонью цепочку. Марко не вмешивался, предатель, только опасливо глаза в нашу сторону скашивал.       – Ты и раньше вёл себя экспрессивно до жути, но теперь совсем тормоза потерял. Prima eri un fuoriclasse della follia, ma ora hai superato ogni limite! (Раньше ты был виртуозом безумия, но теперь превзошёл все границы!) Basta, finita qui! (Всё, финиш!) Il treno è deragliato! (Поезд сошёл с рельсов!) – барабанщица хмурила бровки и морщила нос, стараясь не слишком сильно размахивать руками. – Что происходит, Рик? Ты как будто испытываешь терпение. Сцены, персонала, зрителей – всех! Никак не пойму, чего ты добиваешься. Знаю, нас обязывает сценический образ. Но, когда смотрю на тебя, мне кажется, ты на грани. Потому что ты и в обычной жизни творишь дичь. Постоянно взбрыкиваешь, как нервная лошадь, говоришь и делаешь странные вещи. Что с тобой творится в конце концов?       – E tu sei il mio freno a manо (А ты мой ручной тормоз). – с улыбкой. – Ерунда. Не сгущай краски. – отмахнувшись от её гневной отповеди как от назойливой мухи, я продолжил наблюдать за процессом нанесения макияжа. Зеркало отражало моё лицо — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с которыми тональник справлялся с трудом. Ника была права: я выглядел как человек, который слишком долго беседует с призраками. Может, так оно и есть? И пора прекратить?       Фокус не сработал и в меня тут же через всю гримёрку прилетел лаковый сапог, молниеносно снятый со стройной ноги.       – Нет, не ерунда! В тебя словно бес вселился. Если ты не расскажешь нам, что с тобой происходит, клянусь всеми святыми, я заставлю Карлоса отправить тебя в отпуск! Она замолкла и засопела угрюмо, как разъярённый бык, раздувая ноздри.       На сцену мы выходили молча. Впервые за всё время. Ослепительный свет ударил по глазам, я почти не видел зала – только живую, колышущуюся тьму вокруг. Наконец, зрение немного прояснилось и зацепилось за первые ряды, полные срывающихся на визг девчонок. Она могла бы быть там. А вдруг? На периферии словно в насмешку вспыхнуло медным среди голов. Я прищурился – показалось? Или…       Несколько секунд напряжённых раздумий, небольшая заминка, опустившая на зал полог выжидающей тишины. Ракушка жгла грудь.       Al diavolo! (К дьяволу!) Сегодня я спою так, чтобы меня услышали даже в Аду. Не в состоянии больше копить невысказанное, я тронул гитарные струны, спиной чувствуя, как изменились лица Марко и Ники с первыми аккордами. Толпа взревела, заглушая сомнения и биение моего собственного сердца, безошибочно узнавая мелодию. Менеджер и организатор за кулисами тоже узнали и недовольно переглянулись. Колыбельная должна была звучать в середине утверждённого на сегодня репертуара, а значит, в перерыве я непременно получу взбучку за самодеятельность. Но это будет потом. А пока…       – So che mi senti! (Я знаю, что ты слышишь меня!) Tutte le strade portano a Roma, Mia cara! (Все дороги ведут в Рим, моя дорогая!) Ti aspetterò lì. (Я буду ждать тебя там). Зал снова утонул в оглушительном цунами из голосов. А затем зазвучала песня.