История одного персонажа

      Он был моей антитезой – высеченной из мрамора, не знающей сомнений. Настолько упрямым и целеустремлённым, какой я не была никогда. Имевший мечту и шедший за ней неотступно. Добивавшийся своего снова и снова. Казалось, Рик с боем отвоёвывал не только сцену – букву за буквой, минуту за минутой, эмоцию за эмоцией. Настоящий потомок романских полководцев. И даже снился мне несколько раз. Я отчётливо запомнила людную площадь с фонтаном и большой концертный зал. Была ещё пара невнятных снов, сохранивших лишь ощущение чужого присутствия.       Как-то вечером, после работы, сев за ноутбук, я застала совершенно невозможную вещь. Количество текста солидно увеличилось. При беглом осмотре обнаружились фрагменты, которые я совершенно точно не писала. Тут от копчика до макушки меня пробрало холодком. Этого просто не могло быть… Так не бывает…       Я сидела, сжимая вспотевшей ладонью мышку, и пялилась в монитор. Курсор мигал на месте, где только что был не мой абзац – я удалила его секунду назад. Но он не исчез.       «Риккардо закурил и сел на обочину дороги, без интереса слушая перебранку Марко и Джона. Через минуту к ним подключилась Ника, доведённая до бешенства усталостью и чувством голода…»       Я снова стёрла. Трижды. Ctrl+Z. Но строка вернулась уже спустя пару ударов сердца, будто в насмешку.       – Что за чёрт… – в панике я провела холодными, чуть дрожащими пальцами по клавишам, едва касаясь их. Закрыла документ, открыла заново – текст остался. Перезагрузила ноутбук. Ничего не изменилось.       – Этого не было, ТЕБЯ не должно было там быть!       И в его мире пальцы на гитаре спотыкались о струны, когда я удаляла абзац снова и снова.       Все эти главы и вставки, как и прочий текст, были от третьего лица, но в фокусе имели небезызвестную наглую фигуру, решившую, что может менять мой роман как ему вздумается. Я испугалась. Или разозлилась. Или и то, и другое. Захлопнула ноутбук, будто отрезала последнюю нить к реальности, и даже не стала сохранять документ. Забросила работу над книгой на неделю. Но и это не помогло. Я больше не контролировала текст.       Он менял мои наработки, перекраивал сценарий острым лезвием своей железной воли. Сначала – по мелочам, потом – целыми главами. И продолжал писать – не сотрёшь. А хуже всего было то, что выкинуть нахала из головы тоже не получалось. Все эти сны… Я начала просыпаться посреди ночи от звуков его голоса, звучавших так до дрожи отчётливо.       «Ti vedo, uccellinо…» (Я вижу тебя, пташка)       А потом часами не могла уснуть. В темноте комнаты мне казалось, что он стоит где-то у стола, устало прислонившись виском к холодной стене, и смотрит, смотрит… Ощущение присутствия остро било по нервам. И чем дольше я обходила стороной нотбук, тем хуже.       В конце концов я не выдержала и заставила себя вернуться к тексту, прочитать всё новое, что успело появиться в разросшемся до размеров настоящей трилогии черновике. И заметила кое-что.       Он менялся. От главы к главе обретал собственные мысли. Этот Рик уже имел так мало общего с не умевшим грустить баловнем судьбы и щёголем со склонностью к гедонизму. Почти совсем не похожий на того легкомысленного, слишком простого, не знавшего ни цели, ни смысла Риккардо, каким он был выдуман изначально. Персонаж обретал новые грани. Точно выросший из коротких штанишек ребёнок теперь он спорил со мной, с сюжетом, с миром, состязался за право стать центром своей Вселенной, в которой ему была уготована второстепенная роль, и за право выбора.       Он старательно искал подсказки, анализировал, собирал артефакты – и это пугало до чёртиков. Было интересно, страшно и странно следить за ходом его мыслей и действиями, наблюдать невероятную динамику развития. И за его приближением к истине. Как от хаотичных метаний синьор Витани плавно переходил к осмысленным экспериментам, проверкам, гипотезам, выводам. Учился и запоминал. Раскрывался с другой, более человечной стороны (если не сказать демонической, Господи).       Нашлось в тексте и описание нашего общего сна там, на Площади Республики. И того, что было после…       То, что происходило с ним, вызывало у меня смешанные эмоции. Я легко догадалась, что за щелчки он слышал. Так звучали клавиши моего ноутбука, когда я набирала текст. И эта ракушка... Ведь я не могла найти её уже больше двух недель! Думала, она просто потерялась. А кружка? Её подарили мне на День Рождения когда-то давно, на первом курсе университета. Любимая вещь, которая даже сейчас была рядом. В ней остывал недопитый чай. Но он не понимал. Метался, хватался за голову, спорил с собой. Искал и не находил.       Неожиданная глубина и подавляющая интенсивность чужих переживаний захватила меня в плен, сжала в тиски что-то внутри так сильно, что мне захотелось поддаться. Ведь он искал меня. От этой мысли кружилась голова, и я не могла понять – от страха или от волнения. Где тот беспечный повеса, который смеялся над пьяным Джоном в первой главе? Теперь он часами сидел на крыше или в углу своей комнаты в одиночестве, надолго останавливался у зеркала в ванной, словно пытался разглядеть за ним что-то. Зачем Рик это делал? Почему?       – Ты сегодня какая-то особенно загадочная. Задумчивая. Что-то случилось?       Александра, моя коллега и литературный агент, сидела напротив. Мы договорились встретиться ещё на прошлой неделе, чтобы немного отдохнуть, сменить обстановку и поболтать. Но разговор не клеился. Мои мысли занимали совершенно другие вещи.       Я уже десять минут молча таращилась в меню и не могла выбрать. Ничего не хотелось. Картинки не вызывали аппетита.       – Творческий кризис. Ну или типа того. – мягко улыбнувшись в ответ. Окружающим вряд ли стоило рассказывать о происходящем. Подумают, что у меня крыша поехала на фоне переутомления.       – А, ну это со всеми случается. – Сашка весело хохотнула, расплываясь в понимающей улыбке. – Ничего. Вот сейчас мы с тобой бахнем по паре мохито, обожрёмся роллами, потом будем гулять до самого вечера – и твой кризис как ветром сдует, обещаю.       Ветром… Вот, что он напоминал мне! Ветер. Тот, что треплет волосы, свободный от условностей и непреклонный, яростно рвущий корни деревьев из земли в худшие дни и освежающий бриз – в лучшие. Неожиданный порыв, как призыв и разрешение вдохнуть полной грудью.       – Что будете заказывать?       Подошедший официант вооружился блокнотом и ручкой, как карманник перочинным ножичком. Саша первой принялась за перечисление всего, что планировала съесть сегодня. Список набирался немаленький. И как только в неё столько влезает… Невероятная женщина!       – А вам?       – Паста карбонара. – выпалила я неожиданно даже для самой себя. Над столиком на пару мгновений повисла озадаченная тишина. – У вас ведь готовят карбонару? – давать заднюю всё равно уже было поздно. К тому же в тот самый момент я вдруг ощутила острую потребность именно в этом блюде.       – Ээ… Конечно. Всё будет. Что-то ещё?..       – Необычно для азиатского ресторана. – провожая официанта заинтересованным взглядом, Сашка удивлённо вскинула брови. – И для тебя, кстати, тоже. – теперь её внимание целиком и полностью вновь сосредоточилось на мне. – Ты же никогда не выбирала итальянскую кухню. Всегда говорила, что приготовить себе макароны с сыром любой дурак может, и идти ради этого в ресторан – идиотизм!       Я и сама не понимала, что происходит. Но желание было настолько яростным и бескомпромиссным, что мне оставалось только пожать плечами. Поэтому, когда тарелка спагетти в яичном соусе с ароматным беконом оказалась прямо передо мной, меня словно с цепи сорвало. Схватив вилку, я накрутила немного спагетти и отправила в рот с нетерпением человека, год не видевшего еды.       - Боже, Алиса!       Прикрыв глаза от удовольствия, я жадно жевала. Это было не просто вкусно, а по-настоящему божественно.       Сашка смеялась, снимая моё лицо на телефон.       - Теперь я знаю, как выглядит гастрономический оргазм. Чёрт, это надо сфоткать на память!       Наверное, после того случая в ресторане я и задумалась над тем, чтобы уступить персонажу. Сны, голоса, необъяснимая «болезнь» к итальянской кухне, внезапно проснувшаяся во мне… Мои рецепторы взрывались, когда на язык попадала пицца. А, ощущая запах базилика, я вообще, кажется, была готова лететь на седьмое небо! Со мной такого никогда раньше не происходило. В какой-то момент я обнаружила дома, в холодильнике, пармезан – не помню, чтобы покупала его. На этикетке красовалась наклейка итальянского магазина. В моём городе, разумеется, таких нет и никогда не было.       Теперь настал мой черёд метаться в сомнениях. Он искал меня. Не символ, не намёк — именно меня. Сколько он уже прошёл, пережил, выдержал? Сотни циклов, десятки попыток взломать эту проклятую реальность... И всё ради чего? Чтобы я сидела здесь, трусливо стирая его из текста? В конце концов что я теряла?       Я села за ноутбук, читая последнюю главу, словно она могла дать мне ответ, помочь решиться.       «Слёзы жгли, как кислота. Я снова стоял у фонтана Наяд, и тёплый дождь лупил меня по щекам. В каждом городе ведь должен быть свой pazzo del villagio (деревенский сумасшедший), да?..»       Он опять был там.       Горло перехватил спазм. Чувство вины накрыло меня с головой. Разве я не создавала его весёлым, неуязвимым, вечным оптимистом? А теперь он был похож на сломанную куклу. И это я сломала его.        Мне вспомнился последний сон: бушующую толпу в тёмном зале, ослепительный свет софитов и усталые движения его тела, словно Рик пытался удержать небо на своих плечах. И не справлялся. Не каждый же рождён быть Атлантом. Как я могла продолжать бояться и избегать его? Он столько раз рисковал, пытаясь найти меня. Теперь моя очередь.       Во мне тлело желание напечатать ему обещание. Сказать: «Я приду, подожди ещё совсем чуть-чуть!» Но не стала, мучимая новыми сомнениями: что, если у меня не получится? Поэтому я дала обещание только самой себе, что попытаюсь.       Волнение не давало уснуть целый час. Пока я, наконец, не выпила чашку чая с лавандой и не заставила себя расслабиться титаническим усилием воли. Обычно осознанное сновидение ощущалось как нечто тонкое, хрупкое, непрерывно нуждающееся в осторожной поддержке вниманием, постоянном поиске баланса между «не раздавить», «не вылететь» и «не забыться». В детстве всё получалось как-то само собой. Но з много лет отсутствия практики я почти забыла, как это, и старательно удерживала в голове мысль:       «Рик. Рик».       Оказалось, напряжения вовсе не требовалось. С той стороны давно ждали. Картинка собралась сама. Как будто кто-то готов был вместо меня поддерживать это пространство и моё присутствие в нём. Площадь Республики встретила тёплым ливнем. Фонтан Наяд, обычно шумный, замер в тихом предвкушении — будто и он знал, что две вселенные вот-вот столкнутся здесь, на мокрой брусчатке.       И вот он. Пел под дождём, неприкаянно слоняясь по опустевшей ночной улице. Безумец, бунтарь, бесстрашный соловей. Его голос надламывался и сильнее хрипел на высоких нотах, когда пальцы касались подвески с ракушкой на груди.

«Sento i battiti profondi del tuo cuore,

Слышу гулкие удары твоего сердца,

Nei tuoi occhi oggi vedo ancora dolore.

Сегодня твои глаза снова полны вселенской печали.

Oh, fammi calmare le tempeste che vai,

О, дай мне шанс успокоить шторма,

Che scuotono l’anima tua senza pace.

Что бьются в глубине твоей одинокой души.

Dormi, sole mia, dormi,

Спи, солнце моё, спи,

Lascia che il giorno svanisca lontano da te.

Пусть все тревоги дня уйдут в забвение.

Dormi, uccellina mia, dormi,

Спи, птичка моя, спи,

Fra le mie braccia troverai la pace.

В моих объятиях найдешь успокоение.

Il tramonto tinge il cielo di viola,

Закат окрасил небо в лиловый цвет,

E l’ombra si stende su di noi, amore.

И тени длинные тянутся к нам, моя любовь.

La stanchezza scende come un velo su di te,

Усталость шалью ложится на твои плечи,

Le tempeste tacciono, il mondo è in silenzio.

Утихают бури, замолкает весь мир.

Come un sussurro del vento tra gli alberi,

Как шёпот ветра в листьях спящих садов,

Come un ruscello che scorre verso il mare,

Как ручей, что катит воды к океану,

Il sonno ti avvolge, lieve come un velo,

Сон обнимет тебя, лёгок, словно облако,

Portandoti lontano, dove il dolore non può trovarti...

Позволь ему унести тебя в страну без боли и страха…»

      Я без труда понимала смысл и узнала мотив. Такой призрачный, словно…       «Все дороги ведут в Рим, моя дорогая! Я буду ждать тебя там». – прозвучали в голове слова тем же мягким, полным бархатной хрипотцы голосом, пробуждая волну мурашек на коже. Память услужливо подкинула нужное воспоминание.       Сколько ещё он готов был прождать прежде, чем окончательно отчаяться и погрузиться в бездну безумия?       Оглушительный раскат грома сотряс землю. Змееподобный разряд молнии расколол пополам тёмное небо, высветив одинокую фигуру на фоне мистических каменных изваяний. А я не находила в себе сил отвести взгляд.       Да, примерно так я себе его и представляла: классический римский профиль с фирменным орлиным носом, большие каре-зелёные глаза, печальные в отсутствие улыбки, острые скулы, высокий лоб и выразительный рот. Стройное телосложение, не лишённое рельефа. Выгоревшие на солнце каштановые волны волос потемнели от воды и липли к щекам и шее. Блузка и брюки насквозь промокли, но это, похоже, совсем не волновало мужчину. Капли дождя стекали по его мокрому лицу, сбегали по шее за воротник, заставляли слипаться ресницы.       Он развернулся и резко застыл на месте, заметив меня. Умолк. На несколько гулких ударов сердца мы оба замерли.       – Sei qui (Ты здесь), – Рик медленно подошёл. – Davvero (На самом деле).       Осторожно, словно опасался, что бредит. Его голос окончательно охрип, а внимательный взгляд вонзался в плоть до самых костей. А потом…       Я не успела ответить. Он осел коленями на мокрую брусчатку, обхватил меня за талию и прижался щекой к животу, сотрясаемый мелкой дрожью. Как ребёнок, нашедший мать после долгой разлуки. Поражённая до глубины души, я была не в состоянии пошевелиться. Его поведение смутило меня, заставило оглядеться. Но у нас не было свидетелей. Только воинственные ангелы наблюдали с крыш. В груди болезненно ныло. Слёзы сами текли по щекам, смешиваясь с дождевой водой. В тот момент до меня в полной мере начал доходить весь объём надвигающейся катастрофы. А кто на моём месте мог бы остаться равнодушным? Это просто слишком.       Всё по-настоящему, да? Его дыхание обжигало кожу даже сквозь прилипшую ткань. Мои пальцы вплелись в мокрые тёмные волосы. Чувство вины не угасло, лишь временно отступило, позволяя на смену ему прийти острой потребности защитить. Я физически ощущала беспомощность, ярость, облегчение и надежду, волнами исходящие от Рика. Но он молчал. Не кричал, не бился в истерике, не обвинял. А от того было ещё тяжелее. Как смотреть ему в глаза? Как выдержать такую силу духа?       – Ты… реальна?       Его голос прорезал влажный ночной воздух, вырывая меня из пучин внутренней бури. Он поднял голову.       – Кажется, да.       Была ли я теперь хоть в чём-то уверена? Едва ли. Кроме одного:       – Ты плачешь? – пришлось прикусить губу, чтобы не всхлипнуть.       – No. – он торопливо вытер лицо рукавом. – Это дождь. – и внезапно посерьёзнел, сжал мои запястья. – Ты не исчезнешь?       – Не знаю. – пожав плечами. – Я попробую остаться.       Не просто попробую. Я сделаю всё возможное и невозможное. И не столько из-за чувства вины, сколько из желания доказать себе, что способна быть такой же сильной. Видимо, он что-то разглядел в этот момент в моих глазах и неуловимо расслабился, успокоился. Морщинка меж его бровей разгладилась. Порывисто встав на ноги, мужчина поймал моё лицо в тёплые ладони, глядя так, будто стремился увековечить в памяти каждую черту.       Не выдержав лихорадочного блеска этих глаз, я попыталась отвернуться. И только тут Рик, похоже, опомнился.       – Oh, mi scusi (Извини). – он отстранился, неохотно убрал руки. Затем тряхнул головой, разбрызгивая воду, стирая её ладонями, и рассмеялся. Так громко, искренне, почти как раньше. – Mamma mia... Я думал, схожу с ума.       Певец оправил с лица прилипшие пряди волос, торопливо снял с себя пиджак и укрыл им мои плечи. Пускай толку от этого особого не было сейчас, когда вся одежда на нас обоих промокла насквозь, но сам жест значил несравнимо больше. С трудом сумев вздохнуть, я позволила увести себя под ближайшую арку. Гроза шла на спад, как и неловкость.       – Наверное, у тебя много вопросов. Предупреждаю, это будет сложный разговор.       Может, я действительно слишком торопилась с объяснениями, но мне больше не хотелось держать Рика в неведении. Недосказанности тяготили. От них хотелось избавиться как можно скорее, всё прояснить. Подтвердить или опровергнуть все его догадки, дать устойчивую почву под ногами. Он заслужил эту честность.       Ответом мне стал долгий, спокойный, изучающий взгляд. До дрожи осознанный и трезвый. Сердце пропустило удар. Было страшно. Но, когда я вновь раскрыла рот, Рик приложил палец к губам:       – Тш. – словно всё это больше не имело для него критической важности, он выглянул из-под арки, чтобы посмотреть на небо. Потом прислонился спиной к сухой стене рядом, выжимая воду из рукавов. Дождь стих, но капли всё ещё падали с карниза, звонко разбиваясь о камни.       – Знаешь, я раньше думал, что мир – это сон какого-нибудь ленивого бога, – начал он, разглядывая промокшую пачку сигарет. – Но оказалось, всё куда банальнее. Просто капризная писательница забыла дописать финал.       – Капризная?       Я нахмурилась. Вовсе я не «забыла»! И что значит «банально»?! Но Рик ничуть не смутился.       – Ну да. Ты могла бы добавить мне пару непромокаемых носков в гардероб. Или, скажем, сделать так, чтобы дождь не мочил сигареты. – Мужчина не без досады потряс пачкой, и из той вылилась струйка дождевой воды, смешанная с табаком. – Вот видишь. Халтура.       – Ну прости. В следующий раз пропишу для тебя в сюжете супернепромокаемость. В качестве врождённой сверхспособности, как у супермена.       – О, так ты планируешь «следующий раз»? – Рик приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. – Тогда у меня есть список правок. Например, чтобы Ника наконец научилась готовить. А то я уже устал есть её «спагетти-катастрофу».       – Это ты называешь «правками»? – я скрестила руки на груди. Горе-писатель, тоже мне, нашёлся. – Мне казалось, ты будешь спрашивать о чём-то более... глобальном.       – А, ну да. Конечно. – Он сделал очень серьёзное лицо, но уголки его губ дёрнулись, сдерживая улыбку. – Почему у меня в квартире нет кота? А лучше – двух. Это же вопиющая несправедливость. И почему до сих пор не добавила мне возможность телепортироваться? Хотя бы в пиццерию. Или… о, я знаю! Чтобы гитара сама настраивалась. Это же базовые потребности! И кстати. Ты всё ещё ненавидишь оливки?       – Потому что по сюжету котов нет. И вообще... – парировала я. – Подожди, как ты узнал про…       – Ты вычёркивала их из всех сцен. Я сделал выводы. С котами просто не пытался – было бы обиднее, чем с оливками.       Рик задумался на секунду, затем махнул рукой:       – Ладно, проехали. Главное — ты здесь. Остальное подождёт.       Он покрутил промокшую пачку в пальцах, будто взвешивая её на невидимых весах, затем метко отправил в ближайшую урну и ухмыльнулся. – Хотя... если уж ты всемогущий автор, можешь сделать так, чтобы у меня в кармане нашлась сухая пачка?       Что может быть проще. Я щёлкнула пальцами — и певец, засмеявшись, достал новенькую, совершенно сухую.       – Вот это сервис! А как же спецэффекты? – нахал выгнул бровь дугой, но быстро смирился, заметив мой недовольный взгляд. – Ладно, ладно. Значит, договорились: кот, непромокаемые носки и никаких кулинарных экспериментов Ники. А всё остальное... как-нибудь само. – Рик поднёс сигарету к губам, но так и не закурил, просто держа её в зубах, как трофей.       Я вздохнула с облегчением, искоса рассматривая очаровательные ямочки на его щеках, пока мужчина улыбался. И улыбнулась в ответ. Стало как-то необъяснимо легко на душе.       Мы постояли немного в приятном молчании, привыкая друг к другу. Затем неторопливо направились в противоположную от центра сторону. К тому времени дождь окончательно сошёл на нет, сквозь тучи тут и там пробивались мерцающие бусинки звёзд.       Он спрашивал обо всём. О книге, обо мне, о мире по ту сторону. Рассказывал забавные истории о своих путешествиях, большинство из которых так и не вошли в основной текст. Диковато и удивительно было впервые услышать рассказ о том, как на Московском Вокзале Рика украли цыгане.       – Наверное, приняли за своего. – смеялся артист. – Это было очень весело. Ника и Марко места себе не находили, обивали пороги милицейских участков, пока я пел, танцевал до упаду где-то в открытом поле, учился ездить верхом и спал под открытым небом. Нагулявшись и наоравшись до хрипоты, я оставил им весь свой тогдашний багаж. Всё, что было: одежду, деньги, украшения, документы. Только гитару забрал. Через пару часов вышел к какой-то деревне. Там меня менты и подобрали.       Мы хохотали до слёз. Среди цыган Рика было очень легко представить. Он идеально вписывался в эту картину. Как и во многие другие. Спонтанность, непредсказуемость жизни совершенно не пугали его, привыкшего ко всему относиться спокойно, с долей иронии и любопытства. Способность принимать любые перипетии как данность без упрёков и жалоб вызывали во мне зависть пополам с восхищением. Слишком идеальный, слишком… в точку. Я даже была готова разочароваться, поддаться холодным, рациональным напевам рассудка. Действительно, где же подвох? Где обратная сторона медали? Она должна быть у каждого живого человека, дорогой.

***

      Николетта замерла на пороге, разинув рот. Взгляд огромных карих глаз без лишней застенчивости прошёлся по мне с ног до головы, вернулся к лицу. Как в трансе она отошла с порога и крикнула:       – Марко! Марко, живо дуй сюда!       – Чего тебе, ведьма?!       – Рик привёл ДЕВУШКУ!       – Что?..       Из ванной комнаты, весь покрытый мыльной пеной, выглянул Марко – видимо, он стирал бельё. Его обычно флегматичное лицо вытянулось, во взгляде вспыхнуло недоверие.       – Да ну, не. – басист присмотрелся. – Синьорина, вы наш новый менеджер? Или пришли брать интервью?       – Нет, нет. – Рик замахал руками, улыбаясь. Он всё ещё топтался у порога и кусал губы. – Это Алиса. Помните, я вам рассказывал про сон? Я не спятил, вот она, пятая Наяда.       Марко разразился непереводимым итальянским матом и, торопливо стерев с себя пену полотенцем, поспешил выйти и поздороваться.       – Спасибо, прекрасная синьорина, что вы существуете. Мы уже начали справедливо беспокоиться за сохранность психического здоровья нашего бесценного солиста.       Ошеломлённая Ника, всё ещё настороженная, пригласила нас в гостиную.       – Ага, и напоминал Старого Гитариста Пикассо. Такой же синий с тоски и унылый, как кошачий рогалик.       – А мне показалось, он похож на Демона Врубеля. Того, который сидит в горах. – я решила поддержать тему. – Такой же яркий, врезающийся в память образ кристаллизованной меланхолии. Потерянный в лабиринтах собственных дум в поисках себя и смысла бессмертный Дух. Только нашему Демону страдания в конечном счёте дарят крылья, а не лишают их.       Барабанщица присвистнула. И, толкнув Рика локтем в бок, громко прошипела ему в ухо:       – Она мне уже нравится.       С ними было легко и весело. Все трое настолько естественны, что я забыла о времени за приятной беседой, шутками, забавными дурачествами. Мы говорили обо всём – от модных домов до привычки Рика разбрасывать вещи. Так я узнала, к примеру, что Ника действительно совершенно не умеет готовить. Вместо неё этим обычно занимались Рик или Марко (который терпеть не мог стоять у плиты). Или что в детстве у басиста была черепашка, трагично погибшая под тапком подслеповатой бабули, а барабанщица на дух не переносила бюстгальтеры и поэтому часто ходила без них, в том числе и на сцене.       Между ними не существовало запретных тем или секретов. Эти трое знали друг о друге всё, не стеснялись рассказывать о себе нелепости, не боялись чего-то не знать и не понимать. Тёплые, домашние, чрезвычайно тактильные, но не бестактные. В их компании легко можно было почувствовать себя на своём месте. И я расслабилась. Смеялась вместе с ними, рассказывала что-то в ответ и пила уже третью чашку кофе. Они не были похожи ни на кого из моих друзей, бывших или нынешних. Просто другие. Мне ещё никогда и ни с кем не было настолько комфортно.       Когда разговор снова свернул к теме искусства, на улицах Рима занимался рассвет. Ника распахнула окно, впуская в комнату слабый ветерок, пахнущий ночной грозой и цветами, местным табаком, готовящимся где-то завтраком и необъяснимым теплом от нагревающихся камней и стен домов.       – …Мы раньше не писали рок-баллады. Это была инициатива Рика. Его как переклинило однажды, так и понеслось. – девушка дикой кошкой скользнула обратно на диван и лукаво улыбнулась. – Колыбельная до сих пор вызывает фурор на любом концерте, её всегда просят на бис. Я ему сразу сказала, что эта песня – бомба. Мистер Ви у нас гений.       Шатен улыбнулся, спрятал глаза под густым веером ресниц и покачал головой.       – Это командная работа.       – Он скромничает! – Ника принялась трясти его и дёргать за шею в попытке дотянуться до шевелюры.       – А-а-а, точно! – барабанщица оставила в покое свою жертву и уставилась на меня. – Хочу спросить. Мы с Марко долго спорили на счёт всего… происходящего. Даже смогли заставить Рика выложить все эти полубезумные мысли про то, что наш мир – выдумка и что все мы здесь – марионетки на ниточках, ни хрена на понимающие и не владеющие ситуацией. Поверить было трудно, но Витани может быть убедительным, когда припрёт. К тому же, когда я только увидела тебя, возникло чувство такое, как будто мы уже встречались раньше. В общем, мы с Марко хотели узнать…       Это было очень ожидаемо. С тем уровнем доверия, который существовал между троицей, удивляться не имело смысла. Тема взволновала меня, заставила нервничать. Рик нарочно пересел на один диван со мной, сохраняя вежливую дистанцию, словно хотел сравнять расстановку сил в комнате.       – Да, конечно, спрашивай.       Мы уже вполне дошли до того момента в наших отношениях (неожиданно быстро), когда можно было не прятать интерес из вежливости.       – Ладно. С нами всё ясно. Мы – персонажи в этой книге. А ты-то кто? Соавтор, муза? – Ника сделала паузу, – Что за волшебница, которая наконец-то сумела заставить нашего фронтмена перестать скулить?       Рик смотрел уверенно и спокойно, опираясь локтями на собственные колени. И его спокойствие невольно перетекло ко мне, отозвалось незнакомым до сего дня ощущением в центре солнечного сплетения.       Можно.       Здесь ничего не угрожает, здесь никто не ткнёт пальцем, не высмеет, не задавит истерическим обвинительным криком. Они готовы к тому, что услышат сейчас, потому что он сделал за меня почти всё. Он уверен в них и во мне. Поддержка и принятие? Наверное, да. Похожее на невидимые объятия чувство разлилось теплом по сжатым мышцам. И я сдалась — не страху, а странному облегчению.