По лезвию хаоса

Возвращение в прошлое Артура. Артур всегда был "странным ребенком", в школе у него не было друзей, всегда мерз, попадал в драки и ни с кем не говорил. Что делало его целью для насмешек, но ему было не до этого. Был обычный ветряной осенний день. Сухие листья кружились в воздухе, цепляясь за сапоги прохожих и шурша под ногами. Артур шёл по улице, руки в карманах, воротник куртки поднят повыше. Возвращаться домой не хотелось. Слово «дом» всегда звучало для него чуждо. Там, где он жил, стены были скорее клеткой, чем укрытием. Там было слишком много криков и слишком мало тишины. И поэтому он тянул время, бродя по улицам, пока не стемнеет, пока холод не станет слишком явным. Он остановился возле заброшенной автобусной остановки. Металлический навес был исцарапан, сиденья сломаны. Никто не садился на них — кроме таких, как он. Артур присел, достал из кармана смятую сигарету и щёлкнул зажигалкой. Огонёк дрогнул на ветру. — Всё одно и то же, — пробормотал он себе под нос, выпуская дым. Он смотрел на людей, спешащих мимо. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кто-то тащил пакеты из магазина. У каждого была цель. У каждого — куда-то дорога. А у него? Он знал, что внутри — пустота. Холоднее осеннего ветра. Вечером, когда он всё же решился пойти назад, в его доме пахло дешёвым алкоголем и злостью. Стук дверей, чужие голоса, ссоры, которые уже стали частью привычного шума. Артур поднялся к себе, захлопнул дверь и сел на кровать, глядя в потолок. — Ещё день, — шепнул он. Ещё день в ожидании чего-то, чего он сам не мог назвать. А потом была драка. Случайная. На улице. Кто-то задел его плечом, слово за слово — и кулаки полетели сами собой. Он бил и не мог остановиться. Боль под кожей искала выхода, и каждый удар был легче вдоха. Он видел кровь — и чувствовал облегчение. Странное, дикое, почти сладкое. Но драка закончилась наручниками. Металлический холод защёлкнулся на запястьях, и Артур впервые понял, что его дорога может оборваться в одно мгновение. В камере было тихо. Слишком тихо. Ветер больше не гулял за окном, только запах сырости и гул чужого дыхания. Артур сидел, опустив голову на руки, и думал, что, может, теперь эта пустота наконец проглотит его. И всё же не проглотила. Он выжил. Но в ту осень, среди ветра и опавших листьев, он потерял остатки юности. Артур вернулся домой. Все было как всегда, родители ссорились, не обращая внимания на то, что их сын вернулся. Часы в доме Артура тянулись вязко, будто каждое мгновение специально растягивалось, издеваясь над ним. Вечера были особенно тяжёлыми. Он сидел в своей комнате, уткнувшись в старую тетрадь с рисунками, но не рисовал — просто водил карандашом по бумаге, оставляя тени, будто царапал следы. С улицы в окно пробивался свет фонаря, а за стеной начиналось обычное представление. — Ты опять притащил это? — раздавался голос матери, сорванный и резкий. — Заткнись, женщина! — отвечал отец, хлопнув дверцей буфета так, что посуда звякнула. Потом следовали шаги, глухие удары, звон разбитого стекла. Иногда он слышал плач, иногда — только злое молчание. Каждый раз Артур замирал. Лежал, глядя в потолок, и считал удары сердца. Казалось, если он хоть пошевелится — звук привлечёт внимание, и тогда всё переместится в его комнату. Иногда отец ломился внутрь, требовал «вести себя как мужчина», кричал, что он слабак, что «никто из него не выйдет». Артур слушал это молча, глядя в пол, а потом — снова прятался в себе, потому что спорить было бессмысленно. Часы тикали. Ссоры за стеной стихали только глубокой ночью. Тогда наступала тишина — но не та, что приносит покой. Это была тишина, похожая на пустую яму. И в этой яме Артур сидел, слушая, как скрипят половицы, как где-то за окном проезжает редкая машина, и думал: "Вот бы всё это прекратилось. Хоть как-то. Хоть когда-то." Часы проходили одинаково. День за днём, вечер за вечером. И всё, что оставалось Артуру — это ветер за окном и улица, где он мог хотя бы дышать. В один из дней, когда привычные крики вновь разрезали воздух, а за стеной посыпалась посуда, Артур почувствовал, что если останется в комнате ещё хоть минуту, то просто взорвётся. Щеколда на двери щёлкнула — родители решили «изолировать» его, как они это называли. Чтобы не мешался. "Чтобы я молчал и глотал." Он тихо подошёл к окну. Форточка была старая, скрипела, но открывалась легко. Артур протиснулся наружу, скользнул по холодной стене и оказался во дворе. Сердце билось часто, будто он только что совершил преступление. Ночь была прохладной, осенний ветер бил в лицо, но именно это и было нужно. Свежесть резала лёгкие, но в этом резком воздухе не было криков, не было злых слов, не было звона стекла. Он шёл по улице, не разбирая дороги. Лампочки над головами горели тускло, ветер разгонял по асфальту опавшие листья. Где-то вдалеке смеялись подростки, кто-то лаял на цепи собака. "Почему эта жизнь досталась именно мне?" — горькая мысль крутилась в голове. — "Почему я должен прятаться, убегать, молчать, когда другие могут просто… жить?" Он зашёл в маленький сквер. Сел на холодную лавку. Долго смотрел в темноту, где шевелились силуэты деревьев. Было пусто и тихо, кроме шелеста ветра. "Когда я уже смогу съехать? Когда перестану быть пленником этих стен?" Артур представил будущее: своя квартира, ни криков, ни ударов, ни вечной вины за чужие ошибки. Только тишина. Он так сильно этого хотел, что сердце сжималось. Но потом он усмехнулся — горько, безрадостно. До свободы было слишком далеко. Пока же он всего лишь мальчишка, сбежавший через окно, чтобы час-другой подышать. Три часа прошли незаметно. Вначале Артур просто сидел в парке, потом пошёл дальше — куда глаза глядят, лишь бы не возвращаться. Но холод всё же прогнал его обратно. Подходя к дому, он уже знал: там ждёт не облегчение. Там ждёт наказание. Как только он переступил порог, резкий голос матери ударил по ушам: — Где ты шатался?! Ты хоть знаешь, который час?! Артур молчал, сжимая руки в кулаки. Но не успел он закрыть рот на замок, как в комнату вышел отец. Лицо его было красным, глаза налиты — и без слов было ясно, что пил. — Вот же щенок неблагодарный, — процедил он сквозь зубы. — У него дом есть, еда есть, крыша над головой, а он шляется! Думаешь, умный? Думаешь, лучше нас?! Каждое слово резало больнее удара. Артур стоял, опустив взгляд в пол, будто это могло защитить. Но слова отца били в самое сердце. — Тебя бы… — отец поднял руку, будто собирался ударить, но мать остановила. — Пускай сам разбирается! Ничего хорошего из него не выйдет. Никогда! Эти слова пронзили сильнее, чем крик. "Ничего хорошего из него не выйдет." Артур закрыл за собой дверь комнаты и медленно опустился на пол, обхватив колени. В груди что-то жгло, в голове звучали чужие голоса, но больше всего он слышал внутренний шёпот: "Когда я вырасту, я уйду. Я никому не дам права вот так говорить со мной. Никогда." Но пока он оставался ребёнком, и его голос тонул в криках взрослых.