Братья

​Усашики сидел перед зеркалом и тщетно пытался распутать высохшие после купания, закрутившиеся  волосы. Давалось ему это и с трудом, и он раздраженно скалился, когда зубцы гребня раздирали колтуны, натягивая кожу и причиняя раздражающую боль. Зарычав в очередной раз, когда зубец намертво застрял в одном из плотных завитков, он уже хотел было взять что-нибудь острое и отрезать к чертям эти патлы, оставив на голове лишь необходимый минимум, он почувствовал, как сзади к нему медленно подошли. Спиной он ощутил ровную умиротворяющую чакру, и нежные бледные пальцы успокаивающе легли ему на плечи, невесомо поглаживая напряженные мышцы. Он узнал младшенького, умудрившегося так тихо и незаметно проникнуть ему в комнату, совсем как в детстве, что он даже не ощутил его присутствия. Те же прохладные пальцы в очередной раз сжали плечи, а затем мягко забрали из его руки чертов гребень и аккуратно, медленно, с толком и расстановкой начали расчесывать ему волосы. Не причиняя ни малейшей боли, перебирая каждый колтун, Урашики высвобождал непослушные светлые пряди из плена, волосок за волоском, и разведчик окунулся в странное блаженное чувство абсолютного спокойствия и умиротворения. Это было даже приятно.  Когда волосы скользили между ловкими пальцами, по шее бежали легкие мурашки, и Усашики замер, наслаждаясь и, одновременно стыдясь собственных ощущений. Подняв глаза, он увидел, что лицо Урашики имело необычное, неестественное для него выражение. Оно было абсолютно спокойно, ни одна мышца не дрогнула на прекрасном ангельском лике, но глаза...казалось, он совершенно не здесь, но все равно рядом с ним. Будто они вдвоем находились вне времени, пространства, вне каких-либо границ и устоев, в какой-то своей собственной вселенной, созданной лично для них двоих. Усашики стало немного не по себе, но он не смел двинуться, дабы не спугнуть эту неожиданную, непривычную, но чудесную фантасмагорию, обволакивающую и делающую их ближе, как еще никогда. Они словно были одним целым, и на тот момент не существовало ничего, чтобы могло их разлучить. Только он, Урашики, его нежные пальцы, массирующие кожу головы и умиротворяющие, прогоняющие прочь все сущие проблемы. Плавным медленным движением Урашики наклонился, положил на столик перед ним гребень и их лица наконец оказались на одном уровне. Они смотрели на себя в зеркало, со стороны. Такие похожие, и в то же время нет. Угловатое, грубое, со шрамом на щеке и более совершенное, очерченное, правильное, без единого изъяна, разве что под большими выразительными глазами легкие следы от усталости. Не смотря на общую расслабленность, челюсть Усашики свело, а горло судорожно поджалось, в то время как Урашики, казалось, плыл в этой метавселенной, отдаваясь ее спокойному неторопливому течению. Щекой священник прижался к рогу на его виске, и в ноздри Усашики проник странный щекочущий аромат его тонкой бледной кожи. Запах был  нежный, чистый, словно снег, или даже тающий родник, но в нем присутствовало что-то колкое, неуловимо диковатое, сладкое. Оно скрывалось глубоко внутри и загадочно пробивалось наружу из-под холодной чистоты. Разведчик удивленно обернулся к нему и снова вдохнул аромат, идущий от шеи брата, пытаясь понять, где же он чувствовал что-то подобное. И тут вспомнил: это мимоза. Милые маленькие желтые цветы, распускающиеся в еще холодное начало весны, как символ пробуждения природы. Они кажутся простыми, незамысловатыми, но есть в них что-то манящее, притягательное, противоречивое, и как красиво они контрастируют с белым снегом и кристальным льдом на ручьях, то и дело трескающимся от  потепления, похожего на едва заметную задумчивую полуулыбку на губах Урашики.  «А ведь сколько девичьих сердец он бы заставил трепетать, – горько подумал Усашики, – сколько  удовольствия мог бы доставить им в момент близости. Уверен, они бы в его объятиях просто таили и заливались в криках, когда  он ласкал бы их с этой поразительной чувственностью. Эх, Ура-чан...подложить бы девку под тебя. Да ты вряд ли поведешься». Ему так хотелось что-то сказать брату, но он так и не смог найти правильных слов, чтобы описать то, что чувствовал в тот волшебный момент. И лишь мылено повторял: «Урашики, что бы ни случилось, как бы ни сложилась наша судьба...»   *** «...ты всегда останешься моим маленьким братом». Почему? Почему именно эти слова вспомнились Урашики, когда режущие вихри гигантского разенгана разрывали его плоть на атомы? Ослепляющая вспышка невыносимой боли окутала все его тело, когда воздушные лезвия на бешеной скорости искромсали его  на мельчайшие частицы. Когда-то он уже умирал, и это действительно было похоже на длительный сон. Когда нутро десятихвостого поглотило его, растворяя в себе, боль была мимолетная, да он и не успел толком ее прочувствовать, так как душа почти мгновенно, стоило сердцу остановиться, перенеслась в сосуд, притягиваемая кармой. Сейчас же эта боль будто застыла вместе со временем. Вряд ли его тело распадалось дольше нескольких секунд, но они замерли тысячелетием, словно его заживо замуровали в камень. Настоящей, всепоглощающей, умопомрачительной боли. И почему, в этот самый жуткий момент, его разум исторг из себя воспоминания аж из прошлой жизни? Когда он был...кем? Священником? У него была любовь. У него был брат. Но воспоминаний о былой любви почти не осталось, лишь почему-то именно он. Две с половиной тысячи лет существования будто бы и не было, и умирающее сознание решило выдать серию картинок из той жизни, о которой он успел совсем забыть. И был ли это он? Или кто-то другой? Как странно, он умирает... и все никак не умрет. И вдруг все прекратилось. Свет померк, боль ушла. Не осталось практически ничего. Кроме него. Холодная гнетущая пустота впустила в себя Урашики, заполнила собой, навалилась грузом смертельной тоски, от которой хотелось по-звериному выть, но он не мог понять, почему все еще осознает себя. Ведь он мертв. Для него все кончено. Он не справился… не выжил.  -Эй, Ура-чан. Голос. Знакомый до ужаса голос донесся до него, заставив астральное тело вздрогнуть от неожиданности.  Он не хотел оборачиваться. Не хотел видеть, кто или что стоит за его спиной, но ощутил фантомные чувства комка в горле, спертого дыхания и разрывающегося сердца. -Братец, ну ты чего?  Он медленно развернулся. Усашики стоял перед ним, почти как в крови и во плоти. Но он отлично знал, что это не так. Либо это предсмертный бред, либо… -Вот я тебя и дождался, – улыбка на лице старшего была непривычно грустной, сочувственной и...виноватой. Урашики посмотрел на свои руки: они вернулись в прошлое состояние и уже не напоминали крылья гарпии, и он даже гадать не стал, от чего зависит форма души. Плевать уже на все.  -Ты…ты так изменился, – ему показалось, что он слышит в голосе брата еле скрываемый плач.  -Что, – он едко усмехнулся ему, – больше не похож на девочку?  -Ура-чан… -Не называй меня так! Так ты звал его...того...с кем возился больше двух тысяч лет назад! Его нет! – заорал на него Урашики. Усашики осекся и грустно опустил глаза, но снова выдавил из себя подобие улыбки. -Это не так, – он мягко подплыл к нему, – я же обещал, что бы ни случилось... Удар «рыбака» пришелся прямо тому в челюсть, заставив отшатнуться. Урашики даже успел слегка удивиться реальности этого удара, и как кулак будто встретился с физическим телом.  -Я тебе не Ура-чан… – глотая невидимые слезы, прохрипел он, – твой братец сдох сразу после тебя. Ты мне никто. Он развернулся и хотел уйти подальше в пустоту, но Усашики снова схватил его. -Нет, постой! Да постой же ты! -Ты бросил меня, – снова заорал ему в лицо Урашики, – оставил одного! Хотя обещал...клялся...Ради кого? Какой-то человеческой девчонки? Да, кстати! Извини, не уберег ее драгоценное днк. Эти два сопляка уничтожили его вместо с моим телом. Но ты мне уже не нужен. Я научился жить без тебя. Он впервые увидел, как по грубоватому, обычно насмешливому лицу его невозмутимого брата текут слезы.  -Я так виноват перед тобой, Урашики. Прости. Он не смог на это смотреть, поэтому поспешил отвернуться. -Уже не имеет значения.  Усашики все еще крепко держал его руку. -Это рано или поздно все равно произошло бы, – старший таки притянул его поближе к себе. -Что ты имеешь ввиду? – огрызнулся Урашики, – я настолько жалок, что ты не сомневался, что я сдохну? -Нет, – он медленно покачал головой, – просто было время переосмыслить наше существование. -И что же ты такого неожиданного осознал? – ядовито выплюнул младший. Взгляд Усашики стал вдруг серьезным и таким старческим, умудренным, что Урашики почувствовал неприятный холодок. -Это не люди – тупиковая ветвь эволюции, а мы.  -Что? -А ты посмотри, что от нас осталось. Скоро мы исчезнем, как вид. Люди же, сколько бы мы их ни истребляли, сколько ни пожирали, они были, есть и будут. А мы исчезнем, не оставив после себя почти никакой истории. Нам были даны уникальные шансы, за свои длительные жизни построить что-то грандиозное, открыть тайны мироздания, реально стать богоподобными. Но нет, все, что мы делали – гонялись за мнимым бессмертием, уповая, что нам вот-вот откроются знания о всем сущем. Просто потому что слепо велись на все эти бредни и сказки про Шибая.  -А ты его лично чтоли об этом расспрашивал? – горько усмехнулся Урашики, – видел его? -Нет, – пожал плечами Усашики, – я просто знаю. Он не бог, и не стал им. Просто в какой-то момент достиг предела, и все. Как и достиг бы любой из нас. Поэтому и знал: рано или поздно мы встретимся. Скажи мне, ты даже после...после той жертвы верил в возвышение и обожествление? Что ты делал все эти две тысячи лет, кроме охоты за чакрой? Жил ли ты по-настоящему? Или это был просто замкнутый круг? Улыбка Урашики снова стала ехидной и безумной. -Да плевать я хотел! На все эти «возвышения». Я просто не хотел умирать! Просто! Не хотел! Умирать!Я видел твое тело...видел дыру в груди, остатки органов, груду костей и закоченевшего мяса. Видел лохмотья кожи вокруг раны, видел остекленевшие глаза. Но кого я там не видел – это тебя. Я не хотел так же.  -Ура-чан, – из глаз Усашики снова покатились мутные капли, стекая по шее и под широкий ворот туники. -А что там будет дальше, – продолжил младший, – меня не волновало. Вознесусь...увижу самого Шибая...подойду и плюну ему в морду. За то, что он жалкий. За то, что мы все жалкие и ничтожные. За то, что сделал из нас таких. -Эй, прекрати… Но Урашики было не остановить. -Все эти клановые порядки, устои законы...господи, как меня воротило от этого. И от себя. Знаешь...после той жертвенной смерти, я другими глазами посмотрел на Момошики. Встретил его, и внутри ни-че-го не екнуло. Наоборот, в последствии было даже смешно наблюдать, как он прятал глаза и не мог смотреть на меня. Все видел того робкого забитого священника. А меня, наверное, винил в его смерти. А разве я в этом виноват?… Я обещал любить его до конца своих дней. И я обещание исполнил. И за свою слепую любовь поплатился сполна. Не мне его судить, на самом деле, но убил меня не наш с ним разрыв. Меня убил ты. Своей смертью.  -Ура-чан… -Довольно! – снова сорвался Урашики, – если задуматься...мне две с половиной тысячи лет. А с тобой я прожил из них каких-то двести пятьдесят. Я уже...и забыл-то тебя. Так зачем ты сейчас явился?  -Потому что я обещал. Младший не ответил. -Потому что обещал всегда быть с тобой. И даже после смерти приглядывал, как мог. Мне было невыносимо осознавать то, что осознал я, ведь я так хотел, чтоб ты жил...и если не вечно, то как можно дольше. И мне было так горько видеть, на что ты тратишь свое драгоценное время.  Урашики слегка затрясло, и чтобы не заплакать, он поднял глаза кверху, будто это могло сдержать рвущиеся предательские слезы. -Ты злишься на Макию? – неожиданно спросил он. Усашики печально улыбнулся и помотал головой. -Нет, я ее понимаю. Я любил ее. По-настоящему любил. И всю нашу семью...Матушку, отца. Каким бы он ни был, он по-своему тоже любил нас. Не смог пережить потерю.  -Ты их встретил после смерти? -Нет...Но больше всего, – он положил руку на затылок Урашики, заставляя смотреть в глаза, – я любил тебя. Я любил тебя так сильно, что не смог уйти окончательно, и ждал тебя тут, между жизнью и смертью. Я не хотел, чтобы ты маялся здесь, в темноте, совсем один. Я люблю тебя и буду любить всегда, не смотря на то, что ждет нас впереди. Пустота ли, вечность или перерождение. И в этом случае, я снова хотел бы родиться твоим братом. Я не хочу больше терять тебя. И он прижался своими рогами к его...Как когда-то при жизни. И впервые за более чем две тысячи лет Урашики ощутил внутри давно забытое тепло. Тепло жизни.  -Усашики… -Что? -Что бы ни случилось, как бы дальше ни сложилась наша судьба...я тоже всегда останусь твоим братом.