Is that happiness?

«Всё нормально. Всё хорошо. Ты справишься. Всё пройдет…» Он повторяет из раза в раз. Делает вид, что всё, правда, нормально. Что он просто устал. Недоспал. Переутомился. Это легче, чем признать, что он устал быть. Что лжет сам себе. И именно эти слова, из раза в раз, он слышит от своих близких. И может, правда, всё нормально. Но на деле ведь не так? Ведь его присутствие давно не лечит. И он давно не смотрит так, как раньше. Если вообще когда-то смотрел. И приходит он не за теплом. Не за утешением или советом. Он приходит так, проведать, побыть. И ему интересно с какого момента всё пошло не так? Ведь любовь это чувство теплое, лёгкое. А рядом с ним…а есть ли хоть что-то рядом с ним? Ведь он уже давно не помнит, когда они были по-настоящему счастливы вместе. Счастье ведь…это когда не надо думать, как сидеть, как правильно сказать, пошутить, как не испугать. Когда не боишься смеяться громко. Не боишься долгого молчания. Не думаешь, не анализируешь, не гадаешь: а любит ли он? а не помешаю ли я? а стоит ли?.. Это, ну, когда ты сидишь, и не угадываешь по обрывкам фраз, с попыткой прочесть скрытый подтекст между строк. Это ведь, когда ты просто есть? И этого достаточно? Нет? Но, что такое вообще это «достаточно»? Потому что, сейчас, кажется, что либо всё слишком, либо вообще никак. Слишком больно. Слишком тихо. Слишком долго без ответа. И сейчас…он счастлив рядом с ним? Да. Или кажется? Ведь он помнит всю ту нежность начала их отношений. Объятия. Громкие слова. Поцелуи. Прогулки. Ночные разговоры, бутылка вина, звёздное небо. Страстный, полный желания и похоти секс. Везде где только вздумается. Но, похоже он единственный, кто продолжает любить, даже тогда, когда это чувство стало беспризорным. Единственный, кто до сих пор живёт этими моментами. Ведь всего этого уже давно нет. И счастье отношений это ведь, когда ты нужен человеку с которым хочешь быть? Не по привычке, выработанной годами. Не потому что удобно. А потому что дня без тебя не может не быть. А он приходит, чтобы побыть. Не потому что тянет. Не потому что любит. Просто, потому что «нужно». Потому что можно. Потому что это уже давно стало обязанностью. Потому что Юань не откажет. Да и потому что, на самом деле, некуда идти. И вы скажете «отпусти», и будете абсолютно правы. Ведь правда, может нужно просто отпустить. Сказать прощай? Забыть. Но Юань смотрит. Сидит рядом с ним. Обжигает слизистую сигаретным дымом, и не говорит ни слова. Потому что, что тут скажешь? Он всё уже сказал. В голове. Мысленно. Тысячу раз. Надеясь каждый раз, что Рэн как-то услышит. Почувствует. Обернётся и не хлопнет громко входной дверью его квартиры. Что он спросит: «ты как?». Самое простое. Банальное. Но жизненно важное. Необходимое ему. Но не спрашивает. А Юань молчит. Потому что боится, что если скажет хоть что-нибудь против — тот уйдет. И уйдет навсегда. Он сам не знает, чего боится больше. Правды или тишины после неё. Боится, что если отпустит, потеряет последнюю ниточку смысла своей жизни. Боится, что любовь, которой он живёт и жил, на самом деле, уже давно не существует. Что это всё иллюзия. Что он (Блэйд), для него, тоже стал привычкой. А ещё он боится признать, что держится за человека, который давно уже ни за что не держится в ответ. Потому что если признать это… что тогда? И вы скажете: «ты достоин большего!». Но это ведь только слова. Потому что он не хочет «большего». Он хочет быть с ним. Или хотел. С таким, каким помнил. Или каким придумал у себя в голове. Или каким тот был на пять минут, однажды, после очередного серьёзного разговора и ссоры, когда случайно коснулся, обнял, задержался дольше, чем нужно. И может это…с ним что-то не так? Может не было никаких бабочек в животе, и он всё это придумал? Может, и не было никогда никакой взаимности? Может, всё это время он просто был удобным? И да, он может уйти. Может. Встать, сказать «хватит», закрыть за собой дверь. Но почему-то не встаёт. Потому что в этой боли и есть вся его жизнь. Потому быть рядом с тем, кто тебя не любит, иногда проще, чем остаться совсем одному. Потому что даже в этой пустоте, иногда, если поискать, можно найти тепло. И иногда он находит его. Совсем чуть-чуть. На полсекунды. В каком-то взгляде, который, возможно, был случайным. Но, вдруг, нет? А вдруг… он тоже боится? Не знает. И продолжает сидеть. Смотреть. Ждать. Потому что, может быть, если он будет рядом достаточно долго — тот всё-таки захочет остаться. Не из жалости. Не потому что удобно. А просто…потому что захочет. Хотя, если быть честным — он давно уже не верит. Просто не знает, как перестать надеяться на лучший исход. Просто холодный бетон балкона под бедром. Сигаретный дым, едкий и знакомый, режет в ноздрях. Юань сидит чуть сзади, боком к Рэну, смотрящему в темноту двора. Расстояние между ними — пропасть, обтянутая тонкой тканью приличия. Или той же привычки. Тишина. Та самая, что давит на виски. Юань её чувствует. Чувствует, как каждый мускул в теле напряжен до дрожи. А ещё… желание — дикое, нелепое — положить голову на это близкое и бесконечно далекое плечо. Плечо, которое когда-то было опорой, крепостью. Теперь — просто часть пейзажа. Хотя бы сейчас… Медленно, с преувеличенной небрежностью, будто потягиваясь от усталости (а не от отчаянной потребности в касании), наклоняется. Лоб, затем висок мягко опускаются на ткань потрёпанной рубашки. Там, где плечо переходит в шею. Он замирает, затаив дыхание, слушая не ночной Сяньчжоу, а тишину внутри. Слушает и ждет вздрагивания. Отстраненного движения. Любого знака, что это нарушение границ, которых больше нет, но которые очерчены болью. И он всё ещё помнит. Всё ещё живет тем жарким летом. Тот же балкон, но плита под бёдрами — тёплая от солнца, а не леденящая. Юань сидел спиной к стене квартиры, вытянув ноги. А Рэн полулежа, прислонившись к нему боком, голова на его плече. Или наоборот? Неважно. Границ не было. Рубашка чужая (та самая, хлопковая, только мягкая от стирок и тепла) была мятой под ладонью Юаня, скользившей по спине, чувствуя каждый позвонок под тонкой тканью. Пальцы Рэна, нежные, не курили, а чертили узоры на оголённых бёдрах юноши. И они не целовались постоянно. Они скорее дышали друг другом. Губы находили кожу виска, острый подбородок, выпуклость ключицы. Не в порыве страсти, а в ритме медленного прибоя — потому что не могли иначе. Потому что рука сама тянулась, голова сама наклонялась. И поцелуи эти не были событиями, отмеченными в календаре, а естественным продолжением дыхания, смеха, тишины между словами. Объятия не начинались и не заканчивались — были фоном, состоянием. Рэн мог обвить его плечи, а Юань вплести пальцы в его волосы на затылке, пока тот говорил что-то бессмысленное, смешное, не свойственное ему. Пока рука ласкала возбужденный узел между ног, а он вжимался спиной в его рёбра. Утопая в объятиях с головой. Чувствуя каждый вдох, каждый удар сердца сквозь клетку грудных костей. А ещё он помнит запах. Не дыма (Блэйд отложил сигарету в жестяную банку, закрытую рядом), а смесь пота, летней ночи, одеколона, въевшегося в кожу, и чего-то, что принадлежало только им. Запах близости, кода ты знаешь тело другого, как свое. И они могли молчать подолгу. Но это молчание не было пропастью — оно было наполненным. Шумом города внизу, биением двух сердец, так близко, что пульсация сливалась с шелестом листьев где-то выше. Они…они просто…существовали? В одной точке пространства и времени. На этом тёплом полу. Два тела, как одно. Не было этого «достаточно». Было «всё». И это «всё» помещалось на квадратных метрах балконной плиты, в точке соприкосновения виска и плеча, в петле руки на талии, что ласкала, сжимала бока. Пальцы которой проходились по всей длине. Сжимали основание, давили на уздечку. Ласкали пока Юань не начнет стонать в губы, выгибаясь, изливаясь в ладонь. Но это было… когда-то давно, хоть и кажется, что совсем недавно. Ведь резкий сухой кашель разрывает плёнку. Блэйд не шелохнулся. Не отстранился. Не повернул голову. Он просто поднес сигарету ко рту. Затянулся глубоко, грудью. Уголек ярко вспыхнул в темноте, осветив на миг костяшки бледных пальцев. Дым выдохнул медленной струей в ночь, она тут же поглотила его, как поглощает всё здесь… Юань закрывает глаза. Ткань под щекой шершавая. Холодная. И пахнет. О, боже, как же она пахнет. Табаком, тем же одеколоном, который Рэн покупал годами, и чем-то… неуловимо чужим. Горьким. Он вобрал этот запах, вжался в него, пытаясь найти хоть каплю того тепла, что помнил кожей. Тепла, которое раньше исходило изнутри Инсина, а не просто было температурой тела. Блэйд вновь шевелится. Не для того, чтобы обнять, отстранить или что-то сказать. Просто, чтобы снова затянуться. Движение плеча под щекой Юаня было механическим. Неодушевленным. Как будто он опирался не на человека, а на каменную глыбу, случайно принявшую знакомую форму. Вот оно. Твое «быть рядом». Опереться на пустоту. Дышать дымом вместо воздуха. Он вновь прижимается к нему. Сильнее. Отчаянно. С попыткой продавить эту стену равнодушия физическим весом своей тоски. Хотя бы так. Хотя бы… с болью. Но Блэйд лишь сбросил пепел через перила. Яркая точка, помаргав, исчезла внизу. Исчезла, как их общие «завтра». А он снова потянул руку с сигаретой ко рту. Плечо под щекой Юаня снова стало неподвижным. Неприступным. И он, наконец, понял страшное… Понял это молчаливое согласие Рэна допускать его близость, потому что это не требует усилий. Потому что не обязывает. Потому что Юань тих. Не просит. Не кричит. Просто… есть? Как мебель. А слёзы подступают комом к горлу, жгучие и бесполезные. Он сглатывает их, вжавшись в чужое плечо, ещё сильнее, до боли в шее. До онемения. Впитывая холод ткани, едкий дым, горечь на языке — вкус их умирающего «мы». Впитывая и выжидая. Всего лишь одного слова. Вопроса. Шепота. Любого звука, который разорвет блядскую, каменную тишину и докажет, что внутри этого тела, под рубашкой ещё что-то живет. Что-то, что помнит его. Но звучал только хриплый вдох-выдох, смешанный с шелестом табака, сгорающего дотла. И тиканье часов где-то внутри квартиры, отсчитывающих секунды этой мучительной близости. Близости двух одиночеств, разделенных пропастью в дюйм шириной — между виском и кожей, которая больше не чувствовала его прикосновения как что-то свое.