Там, где чужой стал своим

Ночь прошла тревожно. Субин не сбежал к друзьям, но и не спал. Он ворочался на кровати, чувствуя рядом ровное дыхание Ёнджуна. Он помнил вкус поцелуя, жар объятий и, самое главное, – адреналин и уверенность момента, когда он защищал Ёнджуна от Чанмина. Это было настоящее. И это было невозможно. Утром, пока Ёнджун был в душе, Субин сидел на кухне, пытаясь съесть свой завтрак. Он не мог. Его голова гудела от неразрешимого противоречия. Когда Ёнджун спустился, он выглядел спокойным, почти счастливым. Он подошёл, чтобы налить себе воды, и мимолетно коснулся плеча Субина. — Ты выглядишь бледным, — тихо сказал Ёнджун, но в его голосе не было осуждения, только забота. — Ночью плохо спал? Субин отставил чашку. Решение созрело. Это должно было закончиться сейчас, пока они не зашли слишком далеко. — Нам нужно поговорить, — сказал он. Голос был тихим, ровным, без тени эмоций. От этого Ёнджун сразу напрягся. — О чем? О Силле? — попытался пошутить Ёнджун. — Нет, — отрезал Субин. Он поднялся и пошел в гостиную, подальше от глаз родителей. Ёнджун последовал за ним. Субин повернулся к нему. Скрестил руки на груди — защитный жест, который Ёнджун уже выучил. — Это должно закончиться, — начал Субин, глядя ему прямо в глаза. Ёнджун вздохнул. — Мы уже это проходили, Субин. Ты снова убегаешь? После вчерашнего? — Именно после вчерашнего! — Субин шагнул вперёд. — Вчерашнее было хаосом. Адреналин. Защитный рефлекс! Я должен был тебя защитить, потому что ты — гость в моем доме, Ёнджун! Мой долг — заботиться о тебе! — Долг? Ты считаешь поцелуи — это долг? — Ёнджун почти рассмеялся от абсурдности. — Это была ошибка, вызванная моим стрессом! Я же сказал! — Субин стиснул зубы. — Я не могу. И ты не можешь. Мы не можем быть вместе. — И почему же? — тихо, но твёрдо спросил Ёнджун. — Давай. Произнеси это. Субин колебался. Его взгляд метался, но потом он заставил себя посмотреть на Ёнджуна. — Потому что… мы оба парни, — сказал он, и эти слова дались ему тяжело. — Ты понимаешь, где мы? Это Корея, Ёнджун. Ты здесь на время. Ты можешь вернуться в свою Америку, где это… это нормально. Но здесь… Он сделал широкий жест, показывая на стены, на дом, на невидимый мир за окном. — Здесь ты не можешь просто так за руку взять. Не можешь обнять в кафетерии. Ты можешь позорить себя, но ты не можешь позорить меня и мою семью! Ты не можешь этого требовать от меня. Я не хочу этого. Тишина. Ёнджун чувствовал себя так, будто его ударили. Не пощечина, а удар под дых, лишающий воздуха. — Позор, — повторил Ёнджун. — Значит, твои чувства — это позор? — Это — ошибка, — упрямо повторил Субин, его глаза начали блестеть. — Это чужая вещь, которую ты привез с собой из Америки, и ты пытаешься заразить ею меня. — Я ничего не привозил! — Ёнджун повысил голос. — Я чувствую. Я просто чувствую! И ты чувствуешь то же самое! — Нет! — закричал Субин, и его голос дрогнул, обнажая всю его боль и страх. — Если бы я не чувствовал, я бы не убегал! Если бы я не чувствовал, мне было бы плевать, что с тобой этот Чанмин! Он подошел к Ёнджуну, его лицо было искажено. — Если бы я не чувствовал, мне не было бы так… так больно, когда ты на меня смотришь. Но я знаю, что это неправильно. Мы не можем. Мы оба парни! Что ты хочешь от меня? Чтобы я разрушил свою жизнь? Чтобы меня презирали? Ёнджун слушал. Его гнев утих, уступив место сочувствию и глубокой, пронзительной печали. Он видел не холодного и упрямого Субина. Он видел напуганного мальчика. — Тогда объясни мне, Субин, — сказал Ёнджун, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Объясни мне. Если это неправильно. Если это позор. Если это чужая "зараза". Тогда почему у нас вспыхнули эти чувства? Почему это не произошло с Каем? Или с Тэхёном? Почему, когда ты меня целуешь, ты не думаешь о правилах, а думаешь… обо мне? Ёнджун сделал шаг назад, оставляя Субину пространство. — Ты пытаешься убежать от меня. Но ты не можешь убежать от себя. Я — это просто зеркало, Субин. И в этом зеркале ты видишь то, чего боишься. Своё настоящее «Я». Субин отвернулся, закрыв лицо руками. Он не мог ответить. Не мог. Слова Ёнджуна были ледяной, неоспоримой истиной. — Просто уходи, — прошептал Субин. — Уходи, пожалуйста. Я не могу. Ёнджун не ушёл. Он подошёл, положил руку ему на плечо. Нежно, без нажима. — Я не могу уйти, Субин-а. Но и не буду тебя заставлять. Когда ты будешь готов, ты сам решишь, что важнее: то, что говорят другие, или то, что говорит тебе твоё сердце. А покПрошло две недели. Две недели мучительного, изматывающего существования в одной комнате, под одной крышей. Субин продолжал свою тактику «холодной войны». Он избегал смотреть на Ёнджуна, его речь стала ещё более отрывистой, а любая попытка Ёнджуна заговорить на личные темы натыкалась на стену грубости. — Ты слишком медленно ешь, — бросал Субин за завтраком, хотя Ёнджун ел с обычной скоростью. — Чёрт, почему твои книги опять тут? Убери свой беспорядок! — ворчал он, когда Ёнджун оставлял учебник на их общем столе. — Говори на корейском, — это было уже не требование, а раздраженный приказ, хотя Ёнджун делал успехи и говорил почти всегда правильно. Ёнджун, в свою очередь, держал слово. Он не уходил. Он не пытался снова его поцеловать или заговорить о чувствах. Он просто был. Неумолимо, неизбежно, как факт его жизни. Он перестал использовать английский, чтобы избежать его ворчания. Он стал есть быстрее. Он убирал свои книги сразу, как только заканчивал работать. Он делал всё, чтобы лишить Субина повода для грубости, но при этом не отступал. Это сводило Субина с ума. Каждый раз, когда он пытался уколоть Ёнджуна, тот лишь спокойно кивал, принимал критику и устранял «проблему», но оставался. Эта смиренная стойкость говорила громче любых слов: «Я здесь. И я никуда не денусь, пока ты сам не попросишь меня уйти». Перелом Перелом произошёл внезапно, из-за обычной простуды. Погода резко испортилась, и после двух дней холодных дождей Ёнджун слег. Он проснулся с ноющей головной болью, ломотой в теле и температурой. Он попытался встать, чтобы не пропускать занятия, но голова закружилась, и он тяжело опустился обратно на кровать. Субин уже собирался. Он услышал, как Ёнджун застонал. — Ты чего? — спросил он резко, не оборачиваясь. — Кажется, я… заболел, — прохрипел Ёнджун, голос был сиплый и чужой. Субин наконец обернулся. Ёнджун лежал, уткнувшись в подушку, его кожа была влажной и блестела, а щеки горели нездоровым румянцем. Субин мгновенно забыл о своих стенах, о своих правилах, о своих страхах. Он увидел не «источник позора», а просто больного человека, который находился в его доме. Забота, которую он так долго пытался выдать за «долг гостеприимства», нахлынула неудержимой волной. Он подошел к кровати и, не спрашивая, приложил ладонь ко лбу Ёнджуна. Горячо. — Чёрт. У тебя температура, — пробормотал он. — Угу, — промычал Ёнджун, чувствуя невероятное облегчение от холодного прикосновения. Субин быстро вышел из комнаты и через минуту вернулся. Он держал в руках термометр, стакан воды и пачку жаропонижающего. — Измеряй. Я скажу маме, что ты болен, и она позвонит в клинику, — его голос был всё ещё отрывистым, но в нём не было грубости, только эффективность. Пока Ёнджун держал термометр, Субин, не говоря ни слова, подошёл к шкафу и вытащил самую мягкую, толстую кофту. Затем поправил одеяло на Ёнджуне и открыл окно, чтобы проветрить, но не дать сквозняку. — Пей, — скомандовал он, когда Ёнджун вытащил термометр. — 38.5. Я схожу за холодным полотенцем. Он двигался быстро, как будто выполнял самый важный проект в своей жизни. — Ты… ты можешь опоздать на лекцию, — слабо сказал Ёнджун. Субин остановился в дверях. Наконец, он посмотрел на Ёнджуна без страха, без обороны, а с чистой, незамутненной тревогой. — Какая к чёрту лекция? — Субин фыркнул, но в этом фырканье не было презрения. — Ты не в состоянии даже до туалета дойти. Я останусь. Идиот. Он вышел, чтобы намочить полотенце. Ёнджун лежал, закрыв глаза. От его глаз отползла боль, а на душе стало… невероятно тепло. В этот момент он понял, что его стратегия сработала. Грубый Субин исчез, а настоящий, заботливый Субин, которого он знал и ценил, вышел наружу. Он ценил его. Он просто не знал, как это показать. Признание ценности К обеду Субин уже вел себя как профессиональная медсестра. Он принес миску с горячим супом (заставив мать научить его, как его разогревать), поменял полотенце на лбу Ёнджуна и даже тихо, с телефона, поставил плейлист с классической музыкой, потому что Ёнджун сказал, что от тишины голова болит еще сильнее. Когда Ёнджун задремал, Субин сел за стол, чтобы сделать вид, что учится. Но вместо этого он просто смотрел на Ёнджуна. Бледный, болезненный, но всё такой же — присутствующий. Субин понял, что эти две недели постоянного присутствия, несмотря на его грубость, сделали нечто необратимое. Он привык к Ёнджуну. И в тот момент, когда Ёнджун стал уязвимым, Субин осознал, что не может его потерять. Не из-за позора, не из-за правил. А потому, что он ему нужен. Ёнджун проснулся, когда Субин, думая, что он спит, тихо поправлял ему одеяло. — Субин? — прошептал Ёнджун. Субин вздрогнул, убрал руку. Мгновенно снова натянул маску. — Что? Тебе что-то нужно? Воды? — спросил он резко. Ёнджун покачал головой. — Нет. Спасибо. Я чувствую себя лучше. Он смотрел на Субина. Тот выглядел растерянным и уставшим. — Ты не должен был оставаться, — сказал Ёнджун. — Должен, — упрямо ответил Субин. — Ты бы один тут загнулся. — Почему? Если я для тебя просто ошибка и позор, почему ты не пошёл на лекции? Ты же такой ответственный. Субин замолчал. Он отвернулся, глядя в окно. Снова эта внутренняя борьба. Но теперь, после дня заботы, стена была тоньше. — Потому что… — его голос был едва слышен. — Потому что ты… ты тут один. Он повернулся и посмотрел на Ёнджуна, его глаза были полны невысказанного признания. — И когда ты вот так лежишь, больной, и не можешь даже ответить мне грубостью… Я не знаю. Я просто не могу тебя бросить. Я... ценю, что ты не ушёл, когда я вел себя как идиот. Ёнджун улыбнулся, и это была самая искренняя улыбка за две недели. — Я ценю это больше, чем ты можешь себе представить, Субин-а, — сказал Ёнджун. — Это всё, что мне нужно было услышать. Субин кивнул. Он снова отвернулся, чтобы Ёнджун не видел, как он краснеет. Но он уже не убегал. Он просто стоял. Рядом. Стены не рухнули полностью, но в них появилась большая, тёплая трещина. а... Я буду рядом. И я буду ждать.