Манящая кошка

      С тихим звоном на стол лёг тканевый мешок.       Хосок позволил себе отвлечься только после того, как дочитал последние строки доклада о расширении императорского университета — документа, что пролежал без внимания уже не меньше недели.       Юнги стоял прямо перед письменным столом. Не как обычно — отчуждённый и безучастный, а с явным вопросом в глазах.       Хосок отвёл себе ровно одну секунду, чтобы запечатлеть это занимательное выражение нетерпения на чужом лице, и отложил авторучку.       — Ты хочешь что-то спросить?       Юнги кивнул на мешок и чуть прищурился.       — Что это?       — Не уверен точно, но склонен предположить, что раз сегодня первый день месяца и этот мешок набит монетами — это твоё жалование.       Юнги никак не отреагировал, даже с места не сдвинулся, ясно давая понять, что такого объяснения недостаточно.       Хосок со вздохом пододвинул к себе следующую стопку бумаг.       — В моём доме каждый получает жалование. От слуги до личных помощников. Ты не исключение, — как ни в чём не бывало объяснил он.       Золотые глаза мигнули. На одно краткое мгновение на чужом лице мелькнула настоящая растерянность.       — Мне нечего с этим делать, — выдавил Юнги.       Хосок развёл руками.       — Это твоя забота. Не знаешь, на что тратить — копи.       Юнги помолчал. Хосок больше не поднимал глаз, но буквально всем телом чувствовал на себе пристальный взгляд, словно Юнги пытался нащупать скрытый мотив в его словах.       — Я всё равно не могу отдаляться от тебя, — наконец сказал он. — Чем дальше я от тебя, тем хуже работает моя удача. Я уже говорил.       — Ну, — Хосок сделал вид, что прикидывает, — предупреждай меня заранее, если захочешь прогуляться. Здесь много всего вокруг. Можешь сходить в храм, на рынок, купить себе что-нибудь, — он махнул рукой в сторону заваленного бумагами стола. — Поверь, для того чтобы подписывать эти бесполезные отчёты, мне твоя удача не требуется. С этим я вполне справлюсь сам.       Юнги по-прежнему стоял неподвижно, и Хосок не выдержал — снова поднял глаза. На мгновение ему почудилась насмешка во взгляде напротив, будто Юнги видел всю эту неуклюжую игру насквозь. Хосоку стало неуютно под этим всезнающим взором.       — Мне пора работать, — поспешно сказал он и вернулся к бумагам.       Юнги медленно качнулся назад, развернулся и покинул кабинет, не проронив больше ни слова. Только после этого Хосок позволил себе чуть расслабить плечи.       Безусловно, он немного лукавил. Делал вид, что это заранее обдуманное хозяйственное решение, принятое в рабочем порядке. Выдать Юнги жалование и свободу перемещений — если бы кто-то спросил, Хосок нашёл бы этому безупречное рациональное обоснование. Только вот правда в том, что придумал он это не далее как в тот вечер.       Пока в голове ещё туманилось марево алкоголя и горячего пара, а перед глазами застыли тонкие розоватые линии рубцов на белой коже, мысль едва зарождалась. Утром, пока Хосок приводил себя в порядок, оформилась окончательно. Уже за завтраком помощнику было приказано выдать требуемую сумму и продолжать выдавать её в начале каждого месяца.       Мучивший вопрос был таким образом решён в одночасье. Вот только заранее разъяснить Юнги своё внезапное решение Хосок не нашёлся с духом. Впрочем, он был втайне рад увидеть чужую искреннюю реакцию.       Теперь оставалось надеяться, что Юнги в конце концов сообразит, как воспользоваться новыми возможностями.       И Хосок скоро нашёл себя ожидающим этого с тайным нетерпением.       Сначала он просто начал ловить себя на том, что в свободную минуту ищет глазами Юнги. Не тогда, когда тот был нужен, а просто так. Скоро открылось, что следить за чужой маленькой жизнью может быть невероятно занимательно.       Обнаружилось, например, что Юнги часто таскал книги с полок. Политэкономию и историю, занимавшие большую часть домашней библиотеки, он не трогал никогда — очевидно, вопросы устройства человеческого общества занимали его мало. Юнги приходилось каждый раз откапывать редкое и интересное для себя: единственные два сборника с классической поэзией покидали полку с завидной регулярностью. За скудостью репертуара Юнги иногда можно было застать за ботаническими трактатами с рисунками трав и цветов или даже за иностранными инженерными руководствами с чертежами сложных механизмов.       Как-то раз, возвращаясь домой из министерства, не слишком-то отдавая себе отчёт, Хосок велел возничему остановить у одной довольно известной книжной лавки. Внутри было ужасно тесно, от книг трещали полки, стопками был устлан весь пол. Хосок не без труда продвигался между стеллажами, зато нашёл всё, что искал: художественную прозу и поэзию, западную и родную, на тонкой бумаге и в больших дорогих изданиях с гравюрами на вставных листах. Набрал не меньше двух десятков книг, так что хозяину пришлось просить двух своих сыновей снести покупки господина в карету.       Дома Хосок просто расставил книги на полках и после с затаённым любопытством наблюдал, как Юнги с осторожным интересом изучает одну за другой. Позже некоторые из новых книг, судя по тому, как часто они вынимались с полки, стали настоящими любимицами.       Ещё одним не сказать что приятно, но немало удивившим открытием стало то, что Юнги, оказывается, общался с другими обитателями поместья. Кенджи считал его чуть ли не товарищем, доверяя жалобы на сложность государственных экзаменов, которые он силился пройти уже который год. Ладно, с Кенджи Юнги хотя бы регулярно пересекался. Но однажды Хосок случайно услышал разговор поваров на кухне, где Юнги вполне естественным образом вставил в общий разговор пару едких, но точных замечаний, вызвав тем самым приглушённый смех слуг. Создавалось ощущение, что в поместье вовсе не было людей, кто хоть раз не перекинулся с Юнги парой фраз. А Хосок даже не придавал значения тому, почему его домашние воспринимают вечно молчаливого помощника с такой естественностью и не распускают странных сплетен…       Ещё как-то раз, выглянув из окна кабинета в перерыве между делами, Хосок обнаружил Юнги в саду. И после стал часто замечать его коротающим свободное время там, у крохотного заросшего пруда. Увлечённый неизвестно чем, Юнги мог часами сидеть на берегу, всматриваясь в мутную воду.       Хосок после этого даже сам прогулялся по саду, наверное, впервые за год, и обнаружил, что его сад действительно находится в плачевном состоянии. Не придумав ничего лучше, Хосок приказал найти хорошего архитектора, чтобы привести всё в порядок.       Управляющий поместьем воодушевился этим начинанием больше всех:       — Ох, доброе дело вы придумали, господин. Давно уж сад наш опустел. Всё боялся вам сказать, у вас и без того столько забот. Последний-то раз здесь порядок при покойной госпоже наводили, — радовался он.       Хосок ничего не ответил. Что-то похожее на стыд шевельнулось внутри. Потому что тогда он делал это из чувства вины — слишком был занят работой, чтобы составить жене компанию. А сейчас? Ради чего он это делал сейчас?       Из желания что-то доказать Юнги? Но этому демону невозможно ничего навязать. И он ведь даже не захотел быть откровенным с Хосоком, зато вполне был таковым с обычными слугами. Будто заранее поставил Хосока в ряд тех самых «не помню таких». Но ведь Хосок был внимательнее, справедливее, умнее…       Тогда из чувства вины перед прежними хозяевами Юнги?       Или всё-таки просто потому, что Хосоку необъяснимо приятно видеть лёгкое недоумение на чужом лице?

***

      Хосок позволял себе эти маленькие странности, ни секунды не забывая про дела, про опасности текущего положения. И неожиданно отдельной, постоянно тревожащей точкой на краю сознания стало то, как стремительно и резко возвысился Чонгук.       Сразу после первой встречи с Тэхёном юноша выразил желание присоединиться к министерству внутренних дел, получил добро, и уже через несколько дней выяснилось, что Чонгук добился должности первого помощника министра, а сам нынешний министр Сиба Исигуро был совершенно очарован юным дарованием и вполне сочувствовал его нелёгкой судьбе. Немаловажную роль сыграла и исключительная близость Чонгука к Тэхёну: с первой встречи с императором они спелись так, будто и не было этих лет разлуки. Чонгук много времени проводил во дворце, съехал из поместья Хосока на отдельную квартиру, как только получил жалование.       Прыть юноши не могла не настораживать. Но несомненно одно: благодаря ему история с письмами не переросла во что-то худшее. И Хосок решил, что пока следует лишь наблюдать за ним чуть внимательнее.       После ссоры Тэхён держался на советах как и прежде вполне дружелюбно — выслушивал доводы Хосока спокойно, часто соглашался, разве что теперь, казалось, старался больше вникать сам. Инцидент с письмами будто был забыт. Но Хосок не обманывался. Личных встреч с Тэхёном с тех пор у него не случалось.       Но рано или поздно такой момент должен был настать. И когда насущных вопросов накопилось слишком много, а полностью готовый проект конституции лежал на столе Хосока, откладывать аудиенцию у императора было больше нельзя.       Тэхён редко покидал дворец, но в этот раз, к удивлению попросившего о встрече Хосока, решил провести её в городе. В небольшом чайном павильоне.       Когда Хосок вошёл в отведённую для них комнату, Тэхён уже ждал внутри. И не один, а в компании Чонгука. Хосок сделал вид, что присутствие постороннего на, как он думал, личной встрече его ничуть не смутило.       — Ваше Величество, проект конституции ратифицирован советом министров. Осталась ваша подпись. Мы планируем назначить день принятия сразу после праздников.       Тэхён принял документы из рук Хосока.       — Спасибо за ваш труд. Я постараюсь в кратчайшие сроки всё изучить, а церемониймейстеры выберут благоприятную дату.       Хосок занял место напротив Тэхёна.       — Я также попросил вас о встрече, чтобы обсудить некоторые другие тревожные события. Мне докладывают об участившихся и весьма активных арестах сторонников Канэдзавы Тэйдзиро. Вы считаете такую поспешность разумной?       Хосок старался звучать спокойно, но внутри давно клубилось нетерпение. Эти аресты проводились за его спиной, и хотя формально никто не был обязан ставить его в известность, однако прежний негласный порядок подразумевал, что в подобных громких делах сначала советуются с Хосоком, а уже потом действуют. Разобраться с Канэдзавой Хосок планировал давно — этот прогнивший коррупционер заслуживал того, чтобы с ним разобрались, — но действовать в его отношении следовало иначе: тоньше, аккуратнее, лишить его влияния постепенно, не наделав лишнего шума.       — Господин министр слишком занят государственными делами, чтобы следить за всем, — вмешался Чонгук. — Но мой начальник, господин Сиба, убеждён, что именно Канэдзава финансирует беспорядки в столице и саботаж на строящихся мануфактурах. Сиба-сан считает, что чем быстрее мы избавимся от влияния семьи Канэдзавы, тем лучше для всех.       Хосок чуть прищурился. Сиба Исигуро располагал, пожалуй, единственным достоинством — послушностью. В остальном он был человеком заурядным, не склонным без нужды утруждать себя, а свободные часы предпочитал посвящать изменам жене. О том, что семья Канэдзавы замешана в коррупции и саботаже, было известно давно — и тем не менее никому прежде не приходило в голову взяться за дело по-настоящему.       — Возможно, — глядя на Тэхёна, попытался осуществить ещё одну попытку Хосок, — с таким человеком, как Канэдзава, стоило бы действовать осмотрительнее. Иногда выгоднее договориться, чем объявлять войну. Он всё ещё имеет вес среди старой аристократии…       — Договориться? — перебил достаточно резко Тэхён. — Это вы предлагаете? Не ваши ли собственные слова, что с гнилью нужно бороться, выжигая её калёным железом?       В словах звучала почти мальчишеская обида — и сразу стало ясно: Тэхён не забыл ни на секунду о разладе.       — Я всего лишь считаю, что наше положение сейчас достаточно уязвимо, — сказал он, — и время несколько неудачное, чтобы вести войну с человеком столь влиятельным, как Канэдзава.       Тэхён, кажется, пожалел о своём порыве и прислушался. Хосок продолжил:       — У меня есть план, как решить этот вопрос без лишнего шума. Лишить его источников дохода, возможно — принудить к лояльности. — Тут Хосок немного лукавил: он не слишком верил, что Канэдзава когда-нибудь пойдёт на сотрудничество, но человека, лишённого последней меры риса, порой заносит в самые неожиданные стороны. — Сейчас у него ещё достаточно рычагов давления. Чтобы поднять самых обездоленных самураев, не нужно много — лидер и деньги. Самураи слишком разрозненны для настоящего мятежа, но дайте им и то и другое…       — Напротив, сейчас как нельзя удачное время, господин министр. Большинство самураев, отказавшихся от службы, покинули столицу. Полиция сможет обеспечить безопасность города при любом раскладе, — снова вмешался Чонгук, а потом как бы невзначай добавил: — Многие из предавших нас направились в Сацуму.       Он не произнёс вслух, что Сацума — как раз то место, где нашли приют Сокджин с Намджуном, но эти слова вмиг перевесили всё, о чём они говорили до этого. Хосок взглянул на Тэхёна. Тот ничего не скажет? Может быть, спросит, кого Чонгук вписал в свой список предателей. Тэхён сидел мрачный, нахмурившийся, но без следа возмущения или обиды.       — Я слышал об этом, — наконец вымолвил он и бросил усталый взгляд на Чонгука, такой многозначительный, будто они между собой уже не первый раз обсуждали этот вопрос. — Мой брат не пойдёт на мятеж.       — Вам виднее, — спокойно согласился Чонгук.       Хосоку не нравилось, что Чонгук уводит разговор в сторону. Сацума в сотнях ри. У Сокджина нет ни желания, ни средств для мятежа — хоть десять тысяч самураев ринется туда.       Хосок уже открыл было рот, чтобы вернуться к разговору об арестах, как Тэхён вдруг резко тряхнул головой.       — Те письма, — он сглотнул. — Компрометирующие письма. Я хочу, чтобы они хранились у меня.       Но взгляд он тут же отвёл, будто устыдившись. Хосок напомнил себе, что от того Тэхёна, что писал брату в надежде на ответ, до сегодняшнего прошло всего несколько месяцев.       — Как пожелаете. Однако мне понадобится некоторое время, чтобы изъять их из тайника.       В глазах императора промелькнуло на секунду облегчение. А Хосок окинул взглядом Чонгука. Тот выглядел совершенно спокойным, будто всё так и должно быть.       В памяти всплыли слова о бессмысленности мести. Такие уверенные. И судя по всему, не такие уж правдивые.       — Пожалуйста, займитесь этим вопросом. Аресты останутся делом подходящего для этого ведомства, — всё так же избегая прямого взгляда, заключил Тэхён. — Можете идти, министр.       Хосок увидел достаточно: он поднялся, поклонился и вышел.       Что ж — расклад сил на игровой доске слегка изменился с появлением Чонгука. Но Хосок играл в эту игру всю свою сознательную жизнь. Время ещё есть: письма можно не отдавать — по крайней мере, пока Хосок ясно не увидит, какую партию разыгрывает Чонгук. Или пока не найдёт способа убрать его с доски.

***

      После этой не слишком приятной встречи Хосок поехал домой. Сегодня работы в саду не велись, и на территории поместья было необычайно тихо и умиротворённо. В последнее время дом снова стал ощущаться точкой баланса, местом, где бури внешнего мира оставались далёкими.       Хосок попросил накрыть обед в саду на двоих.       — Завтра вечером я поеду в одно место, — сказал он. — Это ресторан, он находится в горах, в десяти ри от города. Там красиво, и, как мне рассказали, будет выступать одна очень талантливая девушка из Сайкё. Говорят, ей нет равных в игре на кото.       Юнги медленно поднял взгляд от тарелки — молча требуя продолжения.       — Нет, мы не едем развлекаться, — упредил его Хосок. — Сегодня там будет наш министр внутренних дел. Я хотел бы обсудить с ним моего протеже. — И добавил, ощутив некоторую неловкость: — Твоё присутствие было бы полезно. Но ты можешь не ехать.       Юнги посмотрел на него с привычным скептицизмом.       — Чего ты добиваешься этим?       — Чем?       — Мне не нужно ничего предлагать. Если тебе нужна удача, то я еду.       — Хочу, чтобы у тебя был выбор. Я не держатель рабов.       Юнги коротко фыркнул.       — Что ж, если тебе приятнее так думать. Для меня нет разницы.       — Думаю, есть, — Хосок заулыбался, потому что Юнги отстаивал своё безразличие так отчаянно, что тем самым лишь сильнее убеждал в обратном. — Думаю, для тебя есть разница, — повторил он, — может быть, лучше скажешь, чего добиваешься ты? Разве я так уж плохо к тебе отношусь? Нам ещё какое-то время придётся провести вместе, почему бы не общаться по-дружески. Не будь ты демоном, нам стоило бы быть друзьями.       Хосок и правда так думал. За эти месяцы он успел оценить даже сквозь всю немногословность и острый ум Юнги, и его внимательность, и то, что мыслили они часто в одном направлении. В любой другой обстановке это был бы человек, которого Хосок хотел бы видеть соратником, которому доверял бы без оговорок.       — Ты вывел это из того, что мне не нравится буквально всё, что нравится тебе, — медленно произнёс Юнги, — и в особенности всё, что ты делаешь с этой страной.       Хосок засмеялся. Возможно, про соратников он действительно перегнул.       Юнги посмотрел на него, слегка обиженный, и, отвернувшись, с усиленным вниманием принялся наблюдать за тем, как маленькие желтоклювые птицы ковыряются в разбараненной рабочими земле в поисках пищи.       На скулах у него выступил едва заметный румянец.       Хосок не сразу понял, что замер, засмотревшись на чужой профиль. В голове некстати всплыла картинка из горячего источника. И кровь предсказуемо прилила к низу живота. Хосок немедленно отвёл взгляд и тоже уставился на беззаботно разгуливающих птиц, чувствуя себя семнадцатилетним мальчишкой.

***

      Держать змею лучше там, где её видно. Потому Хосок счёл для себя важнейшей задачей организовать контакты с начальником Чонгука, министром Сибой. И как удачно, что тот не заставил ждать встречи и назначил её следующим же вечером в горном рётэе, который обладал высшей славой как в сфере блюд и выпивки, так и в сфере возвышенных и не очень развлечений.       Когда карета, качнувшись, замерла на освещённой сотнями фонарей площадке, город внизу уже превратился в россыпь угольков в стынущей синеве.       Но слишком долго любоваться видом с высоты им не довелось: хозяйка встретила их лично с особым почтением и провела в главный роскошный зал.       В центре на помосте та самая знаменитая гейко в бело-кровавых одеждах играла сложную переливчатую мелодию на кото. Хосок позволил себе буквально на секунду отвлечься на чарующие звуки, когда увидел в центре самой большой и шумной компании Сибу Исигуро. Почти в этот же момент тот сам заметил Хосока:       — Господин Чон! — взревел министр, перекрывая звуки музыки. — Не зря я вас пригласил сюда! А то, право слово, вы вечно в работе!       — Иногда и мне необходимо развеяться, — позволил себе лёгкую улыбку Хосок.       — Конечно! Присаживайтесь!       Он сел. Юнги опустился рядом. Компания на миг притихла, поприветствовала гостя. Хосок вежливо кивнул всем присутствующим, принял чашечку сакэ и сделал всего один глоток для приличия. Ум должен был оставаться ясным. Разговоры продолжились, но Хосок не принимал в них особого участия. Большинство мужчин были так или иначе знакомы Хосоку: чиновники, богатые торговцы, промышленники. Рядом со многими уже сидели юдзё, с лёгкими смешками подливая гостям выпить.       Сиба в какой-то момент наконец уловил невысказанный вопрос во взгляде Хосока.       — А пройдёмте, господин Чон, в отдельную комнату, — предложил он, неуклюже поднимаясь. — Тут для серьёзных дел шумно.       Втроём они прошли в уединённую комнату, отрезанную от прочего зала ширмой.       — Ваши люди, Сиба-сан, работают с поразительным рвением, — начал Хосок, подливая министру сакэ. — Молодой Чон Чонгук — лучшее тому доказательство. Вы умеете находить таланты.       Сиба раздулся от гордости.       — Не без вашей рекомендации! — хмыкнул он, опрокидывая чашу. — Я сразу разглядел в мальчишке хватку! Давно хотел разобраться с этим проходимцем Канэдзавой, но мои бездари и за год не смогли бы накопать столько, сколько Чон насобирал за две недели. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Мальчишка на вес золота!       Хосок вежливо кивнул.       Давно значит хотел. Это не мешало всему его ведомству годами бездельничать, спуская с рук любые взятки.       — Вы правы, я рад, что он смог быть вам полезен. Нам не хватает молодых кадров, которые поведут страну в будущее. Поэтому я надеюсь, вы возьмёте юношу на поруки. Я хотел бы, чтобы такой человек, как вы, лично наставлял его во всех делах. Он безусловно талантлив, но всё ещё молод.       Хосок разлил сакэ ещё раз. Министр потёр усы и самодовольно кивнул.       — Да-да, я и сам об этом думал. Под моим руководством он достигнет большего!       — Не сомневаюсь. И я хотел бы также следить за его успехами. Думаю, однажды он займёт значительное место в правительстве.       Хосок выдержал паузу, пока наполнял чашку министра в третий раз, и добавил, словно между прочим:       — Чем он занимается у вас сейчас? Хотелось бы понять, в каком направлении следует его развивать.       Сиба только ещё больше оживился.       — О, я его от Канэдзавы пока не отрываю! — Он снова приложился к алкоголю. — Провернуть всё аккуратно — это ведь работа не на день. Но рано или поздно мы отчистим эту страну от казнокрадов, это я вам обещаю!       — Будем надеяться, что так и случится. И всё же наш молодой Чон, может быть, он уже высказывал вам какие-то пожелания, чем хочет заняться в будущем?       — Да не то чтобы… — задумчиво потёр усы министр.       В этот момент сёдзи скользнула в сторону, и молоденькая служанка внесла поднос с тремя изящными чашами.       Хосок краем глаза глянул на Юнги. Тот сидел справа от него с прямой спиной и смотрел сквозь полупрозрачную перегородку в зал, где играла знаменитая гейко. Смотрел по-настоящему завороженно и, только поймав взгляд Хосока, отмер и взял чашу с подноса, бросил лишь один взгляд на содержимое и одним плавным движением осушил её до дна.       Хосок замер. Что-то было ужасающе неправильно.       — …Хотя знаете, у него, — вдруг, вспомнив нечто, начал Сиба.       Но речь его оборвал пронзительный женский крик.       Хосок резко обернулся. Кричала служанка, глядя на Хосока. Сиба, мертвенно бледный, тоже смотрел на него. Точнее нет, не на Хосока. А на Юнги. Потому что тот зажимал нос ладонью, но сквозь пальцы всё равно сочилась кровь, с ужасающей быстротой расцвечивая ворот и рукава белоснежного хаори багровыми цветами.       — Позовите же кого-нибудь! — завизжал Сиба, вскакивая и опрокидывая столик.       Из-за ширмы показались ещё служанки, за ними хозяйка ресторана с белым как мел лицом. Кото замолк. Хосок, несмотря на нарастающую в груди панику, коротко распорядился:       — Никого не выпускать из здания. Пошлите за лекарем и подготовьте отдельную комнату. — Он остановил взгляд на застывшей хозяйке. — Живо.       Та в ту же секунду отмерла и принялась раздавать приказы. Сиба тоже пришёл в себя и додумался скомандовать своим людям ехать за инспектором полиции.       Юнги перенесли в тихую комнату. Хосок шёл рядом, ощущая, как леденеет в груди сердце. Он приказал принести в комнату ещё и воду. Толком и сам не зная, чем это теперь поможет.       Их оставили вдвоём. Хосока, стоящего в дверях, и Юнги, распластанного на шелковых покрывалах, бездыханного.       Хосок сделал над собой усилие: подошёл ближе, взял в ладони чужое тонкое запястье, но ничего не смог нащупать. Посмотрел на белеющее во тьме лицо.       Юнги не мог так просто умереть. Он же демон. У них был договор. У них был план.       Сомневаться в любом предполагаемом развитии событий было естественно для Хосока. Но рядом с Юнги, существом из легенд, он позволил себе поверить, что любой план осуществим.       Хосок знал, как хрупки люди, как нить, соединяющая их, может оборваться в любой момент. Он уже давно не ребёнок, впервые столкнувшийся со смертью лицом к лицу, и всё же рядом с Юнги он почему-то забыл, что всегда нужно готовиться к потере.       Именно поэтому сейчас он оказался безоружен как никогда.       Единственное окно в комнате было накрыто ширмой из красной бумаги, из-за чего внутри царил — должно быть, по задумке, интимный, но сейчас зловещий полумрак.       В какой-то момент Хосок понял, что сидит вот так уже очень долго.       Почему никто не приходит? Ведь за дверью слышны голоса. Чего они все боятся?       Ему стало казаться, что это мёртвое тело на постели — тело его матери, а взрослые за стенкой обсуждают, как теперь решить судьбу её незаконорожденного сына. Потом казалось, что это тело покойной Наоко, которое он даже не успел увидеть.       Наверное, они просто не выдержали жизни рядом с ним. Не зря он родился под одинокой звездой. Не зря оказывался чужим в любой компании.       Слишком много амбиций.       Безродный.       Предатель.       Пальцы на его ладони слабо, едва заметно сжались.

***

      Когда лекарь всё же прибыл, Хосок отступил в коридор, чтобы не мешать ему работать. Хозяйка предложила отдохнуть в отдельном помещении, но, получив отказ, настаивать не стала.       Хосок с внутреннего балкона видел, что весь нижний этаж уже был заполнен полицейскими. Он должен был быть там сейчас, разбираться в произошедшем сам, но пока не мог заставить себя это сделать.       Спустя четверть часа лекарь появился в коридоре с совершенно растерянным лицом.       — Господин министр… Это похоже на яд аконита. Даже небольшой дозы должно было хватить для… необратимых последствий. Но ваш помощник… у него небольшая слабость, в остальном всё в порядке. Мне даже нечего ему порекомендовать, кроме отдыха.       — Останьтесь здесь на ночь, — выслушав сбивчивый отчёт, приказал Хосок. — На случай, если ему что-нибудь понадобится. Я щедро оплачу вашу работу. И смею надеяться, что никакая информация дальше этих дверей не выйдет.       Лекарь побледнел и низко поклонился. Хосок, не дожидаясь ответа, вернулся в покои Юнги и задвинул за собой створки дверей.       Юнги лежал на шелковых вышитых цветами одеялах, какие красноречиво напоминали о том, для чего эти покои обычно использовались.       Почуяв чужое присутствие, Юнги приоткрыл глаза.       Хосок подошёл к постели, не зная, что сказать. По всей видимости, тревога и замешательство были написаны у него на лице, потому что слабая усмешка тронула губы Юнги.       — Ты говорил, что читал книги о таких, как я, — прошептал он. — Неужели не вспомнил, что демона нельзя так просто убить?       — Почему твоя удача не помогла тебе? — вместо ответа спросил Хосок. Он почти яростно хотел это знать.       — Я отдал её тебе.       Хосок молчал и смотрел, требуя объяснений.       — Я предупреждал: кто-то расплатится за твою удачу, — нехотя добавил Юнги, а потом закашлялся. Хосок тут же потянулся к стоящему на низком столике кувшину и поднёс полный стакан к чужим губам.       Юнги сделал буквально пару глотков и снова откинулся на постель. А Хосок так и замер с кувшином в руках, смотрел на кровавые пятна на подбородке, шее, вороте чёрной юкаты, на высохших потрескавшихся губах.       Руки сами потянулись к умывальному столику. Хосок взял полотенце и молча начал вытирать кровь с чужого лица.       Юнги дёрнулся, едва мокрая ткань коснулась губ, и то ли прошептал, то ли прошипел:       — Прекрати.       Хосок, будто не услышав, продолжил своё занятие. И Юнги больше ни о чём не просил, лежал не двигаясь, рассматривая полог кровати.       Только когда Хосок закончил, Юнги снова позволил себе посмотреть ему в глаза. На дне их тлело что-то едкое.       — Просто порадуйся, — оскалился он, — что в этот раз это оказалось существо, которое не может умереть.       Хосок замер с полотенцем в руке.       Порадоваться.       Он отбросил испорченную ткань и вышел на лестницу.       Юнги, безусловно, прав. Какая удача, что яд достался именно ему, а не тому же Сибе — пусть и неприятному, но понятному и нужному игроку — и уж тем более не одной из служанок, гейш или юдзё.       Хосок взглянул на свои ладони, на них местами так и осталась бурая чужая кровь, пахнущая железом и солью.       Юнги любит игру на кото и книги о поэзии. Любит тихие вечера в одиночестве и слушать чужие праздные разговоры в компании. Ненавидит шумные повозки, резкие запахи, купальни и чужое высокомерие. Злится, когда над ним пытаются шутить. И краснеет от проявления эмоций, которые никто не должен был заметить.       А ещё Юнги не боится смерти, боли и одиночества.