Манящая кошка

      Самые неприступные вершины в округе покрылись густой листвой, и с того дня, как Сокджин принял решение о раздаче земель бывшим самураям, прошло достаточно времени, чтобы понять: правильное решение далеко не всегда означает лёгкое.       Деньги Ямамото отдал охотно, пожалуй, даже слишком охотно для того, кому предстояло с ними расстаться. Впрочем, хитрость была проста: значительная часть угодий к северу от столицы провинции числилась именно за ним, и деньги, по существу, вернулись в тот же карман, из которого были взяты. Намджун, едва уловив эту нехитрую арифметику, заскрипел зубами. Сокджину стоило многих усилий убедить его, что у них нет иного пути накормить людей, многие из которых, поверив в бывшего императора, уже привезли с собой свои семьи.       И всё же сами самураи восприняли дарованные наделы без ожидаемого энтузиазма. Они уже поклялись Сокджину в верности, и потому пойти против прямого слова господина не могли. Но в том, с каким выражением лиц они принимались за плуг, читалось не смирение, а глубочайшее, затаённое унижение. Для человека, чьё предназначение — умереть за господина, копаться в грязи было равносильно медленному гниению заживо.       Ситуацию ко всему прочему усугубляло ещё и пристальное внимание властей. Губернатор провинции заволновался быстро, узнав, что под самым его носом вдруг образовалось целое поселение вооружённых и, что хуже всего, идейных бывших воинов.       Сокджину пришлось всерьёз постараться, дабы сдружиться с местной властью. Главным союзником здесь, как ни странно, оказался Ямамото, который умел разговаривать с провинциальными чиновниками так, как умеет говорить с капризным ребёнком многоопытная нянюшка. Так появился совет. Он был идеей самого Сокджина. Неофициальный, разумеется, — никто не стал бы выдавать изгнаннику официальных полномочий. Но губернатор согласился принимать собрание под своей крышей, и это само по себе было маленькой победой.       В совет вошли: разумеется, сам Сокджин, Ямамото, пара не менее состоятельных горожан, Такеда и ещё несколько представителей бывших самураев, а также с десяток старост крупнейших крестьянских поселений.       В основном, особенно на первых порах, собрания эти состояли из ругани всех со всеми: самураи смотрели на остальных свысока, крестьяне отвечали им не меньшим презрением, за глаза величая шавками без хозяина, богачи отстаивали лишь собственные интересы, Намджун, посетивший первое и единственное собрание, едва не сломал стол кулаком, не вынеся бюрократической спеси, а губернатор каждое слово говорил непременно с таким значением, чтобы все вокруг понимали, что он делает присутствующим великое одолжение.       И всё же такие встречи были куда лучше взаимных пакостей или открытой войны. Иногда на них даже удавалось утрясти какие-нибудь споры. Не всегда. Временно. Но это было уже что-то.       Сегодняшний совет начался как обычно.       — Рад приветствовать вас, господа, — произнёс губернатор, как только все собрались в небольшом гостевом зале его поместья. — Надеюсь, наше сегодняшнее собрание пройдёт в духе взаимного уважения и конструктивного диалога.       — Благодарю господина губернатора за готовность принять нас. Думаю, нам всем есть что обсудить, — ответил за всех Сокджин.       — О, несомненно, — согласился губернатор, и в глазах у него мелькнуло нечто, отдалённо напоминавшее скорбь. — Несомненно, господин Ким.       Он всегда так называл Сокджина — «господин Ким» — ни больше ни меньше, с чётко показным нейтралитетом, из которого тем не менее совершенно явно торчал намёк. Не думайте, что вы здесь на особых правах.       Первым с места поднялся Такеда.       — Господин губернатор. Три недели назад мы подали прошение о признании за нашим поселением особого статуса. Это позволит увеличить меру рекрутского сбора в счёт общего налога. Среди нас много людей, подготовленных для армии, но выплатить положенный налог, тем более в денежном эквиваленте, в этом году возможности не предвидится. — Чётко и сухо изрёк он, но Сокджин, успев достаточно изучить молодого генерала, прекрасно понимал, как тому тяжело «просить о подачках», как он сам не раз выражался.       Губернатор едва заметно приподнял бровь.       — Назначение подобного статуса требует специального разрешения от центрального управления. Таков порядок. Прошение ушло на рассмотрение. Ответ поступит в установленные сроки.       — Установленные сроки — полгода.       — Таков порядок.       — Что в таком случае нам делать, потому что мы не сможем иными способами оплатить налог?       — Вам придётся найти способы, как и любым другим жителям нашей провинции.       Это «как любым другим» заставило Такеду плотно сжать губы. Сокджин видел, как у него слегка обозначились желваки, и торопливо вмешался, пока это выражение не успело найти себе воплощения в словах.       — Господин Такеда и его люди едва успели освоиться на новой земле, а прошение несёт в себе вполне законную нужду. Если речь идёт только о документах, то, возможно, мы могли бы…       — Законы для всех одинаковы, — резко прерывая Сокджина, покачал головой губернатор.       — Особый статус! — неожиданно вступился один из деревенских старост по имени Оота, он всегда был самым охочим до споров, а сегодня с самого начала сидел с видом закипающего котла, и теперь, судя по всему, котёл этот переполнился. — Для тех, кто работать не умеет, а только землю портить! А налоги за провинцию общие! Если эти белоручки не заплатят, с нас три шкуры спустят!       — Следи за языком, старик! — рыкнул Такеда. — Мы защищали эту землю веками, пока вы ковырялись в навозе!       — Успокойтесь, прошу вас! — Сокджин поднял руки, пытаясь погасить разгорающееся пламя. — Взаимные оскорбления не помогут нам решить проблемы.       — У нас поважнее дела будут, — как ни в чём не бывало продолжил Оота. — В прошлом месяце рекрутёры из нашей деревни забрали десять человек. Из которых троим и семнадцати нет.       Губернатор медленно перевёл взгляд на старосту.       — Рекрутирование проводится в полном соответствии с указом о формировании регулярной армии. Если у вас есть претензии к порядку установления возраста…       — Да есть претензии к порядку! — Оота ударил костяшками пальцев по циновке — жест вышел достаточно выразительный. — Самых молодых забирают! Которым пахать надо, семью кормить! А теперь ещё и налог деньгами плати, да вот за этих дармоедов ещё — а откуда деньги, если работников не осталось?       — Вопрос о переходе к денежному налогу не в полномочиях…       — Знаете что? — Староста будто и не слышал. — У меня в деревне скоро одни старики да бабы останутся — и им этот переход вот так встанет. — Он провёл ребром ладони по горлу.       Другой староста, угрюмый и круглолицый, счёл нужным добавить:       — И торговцы уж тут как тут будут. Скупят по дешёвке, набьют амбары. Продашь всё, чтоб деньги в казну снести, — а потом чем жить?       — Ах, торговцы во всём повинны? — немедленно произнёс один из состоятельных горожан, видимо не перенеся незаслуженной обиды.       — Говорю не с вами, — без выражения бросил круглолицый, даже не глядя в его сторону.       — Господин губернатор, — Сокджин поспешил вернуть разговор в деловое русло. — Если бы назначение особого статуса можно было ускорить, то мы бы смогли решить сразу обе проблемы: снизить бремя по набору рекрутов для крестьян за счёт наших новых поселенцев, а им позволить налоговое послабление или хотя бы отсрочку. Всё же первый год на земле не тот, когда можно говорить о денежных излишках.       — Я бы и сам того хотел, — охотно закивал губернатор. — Но увы, всё, что в моих силах, господин Ким. Всё, что в моих силах, — развёл он руками.       — Нет, позвольте. — Такеда снова поднял взгляд, на этот раз сверкающий недобрым огнём. — Прошение об особом статусе — нельзя. Налог — не в ваших полномочиях. Рекрутирование — порядок вам не подвластен. Разрешите спросить: есть ли вопрос, который входит в ваши полномочия?       В зале сделалось тихо.       — Такеда-сан, — начал Сокджин.       Но Оота уже тоже поймал брошенную нить и потянул за неё.       — А и то правда! Какой прок от таких собраний, коль от вас одно — нельзя да не в полномочиях? Только время тянуть! В столице-то небось придумывают и придумывают, а мы — терпи! И солдат отдай, и деньги отдай, а назад — шиш!       — Господин Ким, посмотрите ещё раз, кого вы пригрели. — Губернатор повернулся к Сокджину с выражением величайшего возмущения. — Попрошайки и бунтари. Одни не хотят платить, другие не хотят встать на защиту страны.       Слова углями упали в топку. Такеда медленно поднялся. Его лицо пошло красными пятнами.       — Вы называете нас бунтарями? Тех, кто готов был умереть за эту страну?       — Вот! Вот! — подхватил старик Оота, неожиданно солидарный со своим обычным врагом. — Вы жируете на наших мозолях, пока наши дети гибнут где-то на чужбине! Демоны! Истинные демоны сидят в столице, и вы — их верный слуга!       — Вон! — Губернатор вскочил, ударив веером по подлокотнику. — Все вон! Я не потерплю крамолы в своём доме! Я сегодня же напишу в столицу, что здесь гнездо измены! Убирайтесь!       Зал наполнился шумом. Старосты и бывшие самураи, забыв о вражде, дружно сыпали проклятиями, направляясь к выходу. Сокджин встал, чувствуя, что обязан что-то сказать, но губернатор демонстративно отвернулся к окну.       Ямамото, до этого совершенно спокойный, мягко тронул Сокджина за рукав.       — Идите, Сокджин-сан, — тихо проговорил он. — Сейчас он не услышит голоса разума. Я останусь. Пара слов о грядущих выборах в префектуре и немного хорошего чая успокоят его пыл лучше, чем ваши извинения.       Сокджин кивнул, благодарный за эту поддержку, и вышел из душного зала.       На улице вечерело. Первым он наткнулся на Такеду. Молодой мужчина стоял у коновязи, в бессильной ярости сжимая поводья. Увидев своего избранного господина, он тут же поклонился низко, почтительно, с совершенно безусловной преданностью, которая по правде лишь раздирала сердце Сокджина.       — Ваше Величество… — прошептал Такеда, и его голос сорвался. — Простите нас за эту сцену. Но слышать такое… Это… это какой-то стыд. Мы превратились в посмешище.       — Ты не виноват, Такеда, — мягко сказал Сокджин. — Твоя честь при тебе, что бы ни говорили эти люди.       Такеда лишь горько усмехнулся и, вскочив на коня, ускакал прочь.       Чуть поодаль стояли деревенские старосты. Они даже не смотрели в сторону Сокджина, увлечённые своим горем.       — …демоны, говорю тебе, демоны! — сокрушался Оота.       — Где это видано, чтобы нас в армию, а этих землю пахать… Всё наоборот должно быть. Перевернули! С ног на голову… — вторил ему круглолицый.       Дальше Сокджин слушать не стал, отправился домой. Шёл пешком, не потому что не мог взять рикшу, а потому что не хотел сейчас никого рядом. Небо давило серым, ветер трогал полы хаори, и мысли складывались неровно.       Он не помнил, чтобы когда-нибудь управлять людьми было так сложно. Или вернее: он не помнил, чтобы чувствовал себя при этом таким пустым.       Раньше рядом всегда были люди. Советники, которые незаметно раскладывали правильные документы на правильный стол. Камергеры, успевавшие нашептать нужное имя за секунду до того, как нужно было к кому-то обратиться. И наконец, Хосок и Намджун, которым он доверял больше, чем себе. Но теперь всё это осталось в прошлом. Хосок больше не был человеком, способным разрешить любое затруднение, напротив, он оказался главным источником всех проблем. А Намджун…       Намджун.       Сокджин поймал себя на этой мысли и сделал то, что делал в последнее время каждый раз: аккуратно отпустил её.       Не сейчас.       Не потому что не хотел думать о Намджуне, а потому что думать о нём означало неизменно вспоминать о том случае и признать, что случай этот был и что он что-то значил.       Сокджин себе объяснил тогда, сразу, в тот же вечер: Намджун не имел в виду ничего особенного. Случайность. Избыток чувств. Напряжённый день, взбудораженные нервы, старая дружба — всё вместе иногда может выйти не так, как задумывалось. Ничего страшного. Ничего такого, о чём нужно говорить вслух.       Но сам-то понимал, что вёл себя как трус. Что криво, косо выстроенное объяснение держится на честном слове. Что за ним бездна неизвестности, в которую он совершенно не готов смотреть, которую он не мог себе позволить. Слишком многое держалось на нём. Слишком многие смотрели с надеждой.       Их идиллия разрушилась в тот же вечер. Нет, Намджун по-прежнему обсуждал с ним дела, по-прежнему был рядом, по-прежнему делал всё, что делал раньше. Только без той спокойной теплоты. Без неторопливых молчаливых вечеров, в которых было что-то бесконечно уютное и правильное.       Кроме всего, им пришлось покинуть уединённый домик на горе. Это несомненно было правильным решением, хотя и жаль той благодатной тишины. Но вести дела из такой глуши стало невозможно, и они уехали без колебаний, разумеется, по крайней мере, внешне.       В городе жили снова под одной крышей, но на этот раз дом был разделён на две половины открытым коридором через маленький сад; Сокджин жил в одной, Намджун — в другой, так что они могли не видеться вовсе, если в том не было нужды. Так лучше, повторял себе Сокджин. Так правильно. Так проще.       Лишь иногда ночью в этом убедить себя не получалось.       Поднималась изнутри какая-то совсем детская обида, та, которую он давно не позволял себе, которая казалась ему недостойной. «Несправедливо, — шептал внутренний голос. — Я ведь от всего отказался. Я ушёл. Почему же я снова должен отвечать за всех? Неужели мне не дозволено хоть немного жизни для себя? Хоть немного времени, чтобы понять, кто я такой, чего хочу?»       «Не дозволено», — безапелляционно отвечала совесть.

***

      Оказавшись дома, Сокджин написал пару мелких прошений, на случай если губернатор быстро сменит гнев на милость, и решил ненадолго выйти проветриться в сад между их половинами дома.       Намджун нашёлся там. Он тренировался с деревянным мечом, двигаясь столь естественно, что при одном лишь взгляде было ясно: сейчас он делал ровно то, что умел лучше всего, что приносило ему покой. Без хаори, даже без хлопковой накидки, в одних тёмных хакама; капли проступили на прямой спине и широких плечах, и Сокджин, переступив через порог, почему-то попятился — точно увидел что-то такое, на что смотреть не следовало. Хотя что, собственно…       Намджун заметил его и остановился. Опустил меч.       — Собрание закончилось, — сообщил Сокджин первым, и это прозвучало однозначно глупо.       Намджун кивнул, не торопясь. Взял полотенце, перекинул через плечо.       — Что там сегодня?       — Как всегда, в общем-то. — Сокджин позволил себе войти в сад, остановился у края крыльца. — Новости о денежном налоге крестьянам не пришлись по вкусу. Но меня сейчас куда больше беспокоят наши поселенцы.       — Почему?       Вот это «почему» было сказано вполне любезно. Вполне вежливо. И всё же в нём было что-то такое: лёгкий, легчайший холодок, от которого Сокджина что-то кольнуло изнутри.       — Земледелие им не по душе, — надеясь прозвучать спокойно, пояснил он.       — Знаю, — Намджун дёрнул плечом, — но ты и так дал им больше, чем мог.       — Но недостаточно! — В голосе прорезалась злость, откуда, Сокджин и сам в точности не понимал. — Может, ты мог бы поговорить с ними? — продолжил он чуть мягче, стараясь выровнять тон. — Они тебя уважают. Объяснить, что такой труд — это вовсе не что-то недостойное…       Намджун окинул взглядом сад со смирением, которое Сокджину в этот момент показалось почти издевательским. Он сейчас просит о помощи, а Намджун стоит и, кажется, едва не закатывает глаза.       — Я поговорю, — ответил он наконец. — Но вряд ли это поможет.       Это «вряд ли», сам тон и взгляд в сторону задели. Сокджин почувствовал яд на языке.       — И прекрасно! — сказал он, уже разворачиваясь, потому что незачем было продолжать.       Шагнул к дверям, понимая, что взъярился на пустом месте, но всё равно напоследок не удержал язык за зубами.       — Оденься, Джуни. На улице не лето.              

***

             Поцелуй был ошибкой. Или его вовсе не было.       Именно одну из таких версий событий Ким Сокджин, судя по всему, признал единственно возможной. Аккуратно вымел случившееся за половицу и ждал, что Намджун последует его благоразумному примеру. Намджун же не мог. Он не умел забывать и, напротив, умел биться лбом о стену, пока та не обрушится или пока он сам не погибнет.       Несколько первых дней злость была почти благодатью. Он злился, о да, как же он злился на Сокджина за то, что тот ускользнул, не дав ни объясниться, ни быть отвергнутым, пресекая любую попытку заговорить о случившемся с обезоруживающей лёгкостью.       Потом злость начала стираться, сменяясь горьким, как полынь, пониманием. Вероятно, Сокджин избегал разговора не из страха или сомнений. Он просто не испытывал того же и, по своей добросердечной натуре, не мог нанести прямой удар по самому близкому другу. Но ведь не мог не знать: Намджун предпочёл бы удар! Уж лучше быстрая, чистая боль от меча, чем эта медленная пытка надеждой, да гноящаяся рана в самом сердце.              

***

             В то утро Сокджин отбыл на совещание при губернаторе. Сам Намджун на этих собраниях давно перестал появляться. Во-первых, в вопросах снабжения, налогов и хозяйственного управления бывший император разбирался куда лучше. А во-вторых… во-вторых, сдержать огненную вспышку гнева, когда на Сокджина изливались потоки завуалированного или откровенного неуважения, было почти невозможно. Выступления недовольных крестьян или ропот бывших самураев он ещё мог стерпеть, понимая их чаяния. Но надменное превосходство губернатора, который при каждом удобном случае давал понять Сокджину, что тот здесь лишь изгнанник, живущий на его земле по его милости, было невыносимо. После первого же раза, когда Намджун взорвался и едва не кинулся на сановника с кулаками, Сокджин больше его туда особо не звал. Намджун и не рвался.       Однако сегодня после собрания Его Величество вернулся не просто утруждённый, как это обычно бывало, но и злой. От него веяло холодом недовольства, и это мгновенно разбудило собственную вспыльчивость Намджуна. В довершение всего, его принц потребовал несусветной глупости! Убедить бывших самураев, что земледелие — подходящее для них ремесло. Легче было убедить волка откусить себе хвост.              

***

             Самураи не только мало смыслили в аграрных делах, но и откровенно ими гнушались, считая унизительными. Они делали ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но не более. Намджун наведывался в их новое поселение и каждый раз чувствовал этот мятежный дух, ловил косые взгляды, которые без слов кричали: «Мы доверили вам свою судьбу, а вы втоптали наше достоинство в грязь». Они никогда не сказали бы этого вслух, ибо поклялись в верности, а верность господину для самурая превыше всего. Но молчание их было громче любых обвинений.       Намджун отправился в деревню, лишь бы не оставаться с Сокджином в их общем, но теперь таком разделённом доме. К тому же он всё ещё оставался главным союзником и советником Его Величества, а значит, хоть поручение и было невыполнимым, он должен был хотя бы попытаться.       В отличие от крестьянских деревень, где всё было подчинено вековому укладу, в поселении самураев царила неустроенность. Свежепоставленные дома, которых едва хватало на всех, изрытые дороги, неухоженный скот.       Намджун, стараясь не привлекать лишнего внимания, сразу направился к дому Такеды, который почитался негласным главой общины. Бывший младший генерал уже перевёз сюда жену и двоих маленьких сыновей.       За чашкой чая, который молча подала хозяйка, Такеда излил душу. Он жаловался на мелкие склоки, на будущий, весьма вероятный неурожай, на то, как бессмысленна эта возня с землёй для воина. В один момент их взгляды упали на мальчишек Такеды, что играли на улице с другими детьми.       — Мои сыновья уже не вырастут самураями, — с горечью произнёс он. — Некому учить их Пути. Я с утра до ночи разгребаю споры, другие гнут спины в поле. Мы теряем себя.       Намджун отстранённо подумал: неужели среди всех поселенцев не найдётся никого, кто мог бы передать знания? Пожилые мастера, знатоки канонов, кто уже не может так эффективно работать на земле?       — Нам нужна школа, — твёрдо сказал он. — Учителей найдём среди твоих людей, а в городе отыщутся знатоки классических текстов. На это мы найдём деньги.       Глаза Такеды впервые за долгое время загорелись надеждой на то, что им не обязательно отказываться от своего пути, даже если теперь они вынуждены жить как земледельцы.       — Я сам могу вести некоторые занятия, — добавил Намджун, чувствуя, как внутри разгорается забытое пламя азарта.       — Это будет честь для наших сыновей! — Такеда подпрыгнул со своего места, едва не разбив посуду, и низко поклонился. — Я сейчас же прикажу найти других достойных кандидатов в учителя.       Так, вопреки началу встречи, расстались двое бывших воинов на воодушевляющей ноте, договорившись на следующем же совете поднять вопрос о школе.       Домой Намджун вернулся уже поздним вечером. С намерением рассказать о пришедшей им идее он ступил на чужую половину. Сокджин нашёлся в собственном небольшом рабочем кабинете за очередными письмами. Намджун кратко изложил мысль об устройстве школы, на что бывший император тут же с радостью согласился, назвав идею отличной.       Как-то часто случалось, их помыслы вновь совпали. Намджун предполагал, что ощутит это как момент единодушия, которого он подспудно так жаждал. Но несмотря на согласие в делах и взглядах, между ними по-прежнему чувствовался разлад. Будто их души, всегда искренне тянувшиеся друг к другу, теперь разделяла невидимая стена. Впрочем, насчёт души своего принца Намджун совсем не был уверен.       Он молча удалился в свою комнату.              

***

             Школа открылась через две недели.       И неожиданно стала для Намджуна столь необходимой отдушиной. Он взялся за обучение детей с рвением, достойным полководца перед битвой. Сам вёл занятия по физической подготовке и военной стратегии. Поначалу дети ужасали его своим непослушанием, и ему регулярно приходилось выгонять их во двор оттачивать стойку под палящим солнцем в наказание. Но постепенно он нашёл на них управу.       И вот так, показывая удары деревянным мечом, объясняя стратегию на примере камней, терпеливо повторяя одно и то же в двадцатый раз, Намджун ощущал, как собственная боль, сидящая занозой в сердце, становилась тише. Не исчезала. Но отступала на шаг, становясь не такой острой, даже переносимой.       В тот день они вышли к реке. Намджун придумал упражнение: сражаться и держать равновесие на скользких мокрых камнях, пока противник пытается столкнуть тебя. Хорошая практика — и для тела, и для головы.       Мальчики уже закончили полный турнир, большинство успело промокнуть до нитки. Намджун в качестве демонстрации встал в пару с победителем, давая тому фору в виде собственных заведённых за спину рук. И всё равно это было слишком легко: мальчишка пытался его достать, неловко перешагивал с камня на камень с мечом в руке, но был даже не близок к тому, чтобы сразить своего учителя, как вдруг…       — Джун-а!       Звонкий голос раздался со стороны холма, и Намджун потерял равновесие прежде, чем успел среагировать. Просто потерял. Без настоящего противника, без достойной причины, только потому что этот голос всегда делал с ним что-то непозволительное.       Вода оказалась много холоднее, чем можно было ожидать, а Намджун с его весом ушёл под поверхность с таким шумом и всплеском, что спугнул двух цапель на другом берегу.       Он всплыл под тихие, быстро оборвавшиеся смешки детей, что быстро прикусили языки под его взглядом, и мрачно уставился на холм.       По склону спускалась телега. На ней, придерживая увесистый мешок, сидел никто иной, как Сокджин, и махал всем собравшимся рукой с таким видом, словно ровным счётом ничего не произошло. Он соскочил на землю раньше, чем телега остановилась, что-то сказал вознице и поспешил к реке.       — Ваше Величество! — Дети принялись наперебой кланяться, пока Намджун, чернее тучи, выбирался на берег, отряхивая речную тину.       — Все целы? — с искренним участием осведомился Сокджин — и было решительно понятно, кого именно он имеет в виду.       — Целы. — Намджун сердито встряхнулся. Потом посмотрел на Сокджина, на его сияющее лицо, на мешок, из которого торчал уголок промасленной бумаги, и почувствовал, как злость тает совершенно не к месту.       — Ну что, маленькие воины! — объявил тем временем Сокджин. — У молодой госпожи Ямамото сегодня день рождения, и она взяла с меня слово, что я привезу угощение самым храбрым защитникам нашей деревни!       Он развязал мешок, и оттуда поплыл сладкий запах карукана. Глаза детей расширились. Намджун кивнул им, разрешая, и они набросились на сладости.       Джин подошёл к Намджуну, оглядывая его с ног до головы с лукавой усмешкой.       — Неплохой нырок, генерал!       — Мои поздравления молодой госпоже, — буркнул в ответ Намджун, мгновенно вспоминая свою досадную оплошность.       — О, я поздравил от нас обоих, не беспокойся. — Сокджин перевёл взгляд на детей, рассматривая, как они поедают угощения с нескрываемым удовольствием. — И она вполне того достойна: воистину прекрасный лунный цветок!       Простые слова, но прежде чем Намджун успел задуматься, его уже пронзило острой чёрной ревностью. Он ещё сильнее помрачнел, глядя на безмятежное лицо своего принца.       Дети тем временем расхватали почти всё угощение. На подносе остался один единственный пирожок.       — Ну вот, негодники! — разочарованно протянул Сокджин. Потом хмыкнул, разломил оставшийся пирожок пополам и одну часть протянул Намджуну.       — Оставь себе.       Сокджин на это наигранно нахмурил брови.       — Ну уж нет. Это слишком нечестно! — У бывшего императора явно было прекрасное настроение. — Ну же, Джун-и, открой рот.       Намджун хотел возразить, отругать его за мальчишество, тем более перед учениками, но в этот момент ему вдруг прямо в рот сунули сладкий, пропитанный мёдом кусок. Джин хихикнул и, прежде чем Намджун успел что-то сказать, совершенно по-детски отскочил и вытащил из своего мешка несколько ярких полотнищ.       — А теперь кто хочет запускать воздушных змеев?!       Дети восторженно загудели. Намджун, давясь куском медового угощения, еле сдерживался, но стоял и смотрел. Смотрел на Сокджина в предзакатном свете, с цветным шёлком в руках, с маленькими сладкими крошками и смехом на губах — и внутри снова расправлялось, словно этот самый воздушный змей, всю жизнь мучившее Намджуна чувство. Только в этот миг в нём не было ни боли, ни тоски, ни ревности.              

***

             Ночью Намджун проснулся от невыносимого жара. Комната качалась. Потолок дышал. Откуда-то тянуло горьким, едким. Или нет? Это изнутри что-то жгло, давило, заставляло задыхаться. Намджун вскочил прежде, чем успел проснуться до конца, и, шатаясь, бросился в спальню Сокджина.       — Пожар!       Он влетел в комнату, хватая спящего за руку и выволакивая его во двор.       — Что? Что случилось? — бормотал Сокджин.       — Пожар… — с трудом выдыхая, повторил Намджун.       Только когда они выбрались во двор, он позволил себе расслабиться. Ноги подкосились, тело осело на землю. Вдруг что-то ледяное коснулось его лба.       — Да нет тут никакого пожара! Это ведь ты весь горишь! — воскликнул Сокджин и, убрав ладонь, попытался поднять и увести Намджуна обратно в дом. Но тот не позволил, ухватился за край одежд, как утопающий за соломинку, и прохрипел:       — Не ходи.       Сокджин вздохнул и заговорил с ним, как с малым ребёнком.       — Джун-и, нет никакого пожара. Слышишь? Ни запаха, ни треска. Это у тебя жар. Пойдём, тебе нужно в постель.       Намджун нахмурился, чуть огляделся: перед глазами всё плыло, но ночной воздух был холодным и совершенно безмятежным, луна освещала нетронутые крыши. Похоже, он действительно увидел всё это в бреду.       Пришлось позволить Сокджину отвести себя обратно в спальню и уложить на футон. После этого принц принёс холодное полотенце на лоб и пиалу горячего чая.       — Я схожу за лекарем, — твёрдо сказал он, укладывая на лоб Намджуна холодную ткань.       — Не надо.       — Как это не надо? Да ты горячий, словно раскалённая печь!       — Не надо, — повторил Намджун. — Такое бывает.       Он не мог объяснить Сокджину эту постыдную слабость, что иногда случалась с ним. После самого незначительного переохлаждения его частенько могло бросить в страшный жар, но всего на сутки, а потом всё проходило само. Купание в реке и путь домой в мокрой одежде не прошли даром.       — Утром пройдёт, — ограничился пояснениями Намджун.       — Ну ладно же, — недовольно цокнул Сокджин. — Но с рассветом я иду, понял? Это не обсуждается.       — Хорошо.       Сокджин поднялся. Намджун в то же мгновение почувствовал, как его рука сама собой, без всякого приказа, обхватила чужое запястье.       — Не уходи.       — Ай, больно! Да я только сменю тряпку, Джун-и, вот здесь, видишь? Никуда не ухожу.       И он не ушёл.       Сидел рядом в темноте и негромко ворчал что-то себе под нос о том, что говорил же, предупреждал, надо было сразу идти домой, а не сидеть мокрым полдня. Слов было порой не разобрать, но интонация выдавала явное беспокойство и заботу.       Намджун, убаюканный этими тихими речами, вновь провалился в забытье. Надолго? Он и сам не помнил. Очнулся, когда лба снова коснулись, меняя нагревшуюся тряпку. Рука была ледяной и прекрасной на горящем лбу Намджуна. Он прижался к ней и почувствовал, как пальцы его принца на мгновение замерли, осторожно, тихо прошлись по его виску, а потом — случайно или нет — скользнули к губам, или это он сам припал…       Сокджин отдёрнул руку почти сразу. В темноте было слышно, как он выровнял дыхание.       Намджун смотрел в потолок. Голова кружилась, слова не желали складываться в нужном порядке, но именно эта болезненная рыхлость разума лишила Намджуна последних опор.       — Скажи мне, — потребовал он.       — Что? — почти прошептали ему в ответ.       — Скажи, что не желаешь этого, — Намджун сглотнул. — Скажи мне прямо, и я перестану мучиться. И больше не притронусь к тебе.       — О чём ты говоришь, — после секундной заминки произнёс Сокджин, слишком осторожно, чтобы поверить в то, что он и правда не понимает.       А у Намджуна уже не было сил на недомолвки. Он прикрыл слезящиеся от жара глаза и, снова открыв их, твёрдо изрёк:       — Я люблю тебя.       В ответ лишь молчание, в котором тем не менее читалась немалая просьба: не говори, не продолжай, дай оставить всё как есть. Сокджин непременно бы ускользнул, снова ушёл от ответа, но именно сейчас не мог сделать этого. Не мог оставить больного и притвориться, что не расслышал.       Пользоваться собственной слабостью было низко, недостойно, и Намджун готов был молить о прощении до конца своих дней, но сейчас не мог поступить иначе.       — Но… я тоже тебя люблю, Джун-и, — наконец нашёл слова Сокджин. — Ты лучше ляг. Тебе нужно поспать, а утром…       — Нет, — резко оборвал Намджун. — Это не то, о чём говорю я, и ты это знаешь. Я люблю тебя не как друга. Не как брата. А как муж любит свою жену. Я хочу просыпаться с тобой в одной постели. Целовать твои губы. Быть тем, кому ты доверишь свои страхи.       После этой яростной тирады Намджуну потребовалось несколько мгновений, чтобы успокоить бешеное дыхание, и всё это время он отчётливо видел, как краска поднимается по шее принца. Потом тот вдруг прикрыл глаза и склонил голову, и Намджун уже приготовился к привычному мягкому отступлению, деликатному повороту в сторону, очередным отговоркам, которые он на этот раз примет за твёрдое «нет». Так он решил.       Но когда Сокджин открыл глаза, в них плескалось что-то совершенно неповторимое: оголённое, уязвимое. Он будто разом предстал без единой маски, без единого слоя защиты, но голос, несмотря ни на что, прозвучал с неожиданной твёрдостью:       — Хочешь знать мои страхи? Так слушай. — Сокджин не отводил глаз. — Ты видишь, как хрупко то, что мы здесь строим? Одно неверное движение, и это рассыпется. Все эти люди уже мои — я дал слово, взял ответственность. Я и так балансирую на тростниковой ветке, у меня нет права отвлечься. А с тобой… — Принц вдруг чуть скривил губы, глаза его заблестели, — с тобой я точно голову потеряю.       Намджун на секунду растерялся: такая открытость и боль в чужом взгляде заставили его усомниться в том, что он делает. Естественным инстинктом для него всегда было защищать, и уж никак не ранить ещё больше. Но новая волна жара и не пойми откуда взявшейся обиды — не на Сокджина, а на всех неприсутствующих здесь, осевших хомутом на его шее, — не дала спустить всё на чужую милость.       — Ты отказался от трона ради свободы, — напомнил Намджун. — А теперь снова считаешь должным себя этим людям! Они никогда не оценят то, что ты для них делаешь!       — Как же ты это себе представляешь! — Сокджин повысил голос, в нём ясно прозвучали властные нотки. — Бросить их всех? Нарушить данное слово?       — Не бросать. — Намджун выдохнул тяжело. Говорить было трудно, но именно это убирало из сказанного всё лишнее. — Пусть это будет городской совет или школа. Пусть будет капуста и репа, город или горный монастырь — пожелаешь, я останусь рядом. Не пожелаешь — уйду. Но позволь себе хотя бы однажды поставить вперёд свои собственные желания.       Сокджин выглядел задетым, глубоко уязвлённым, и Намджун почти ненавидел себя, глядя, как в уголках любимых глаз скапливаются слёзы.       — Почему ты такой? — после долгого молчания выпалил Сокджин одновременно и зло, и обречённо, и нежно. — Всегда был такой. Невыносимый.       — Ты ничем не лучше, — Намджун выдал в ответ первое, что пришлось на язык, на что Сокджин засмеялся коротко и беспомощно.       Но что-то в его лице вдруг обрушилось. Он закрыл его руками и со стоном повалился на грудь Намджуна, уткнулся лицом в разметавшиеся края юкаты. Нос у Сокджина был холодным, а на раскалённой коже ощущался обжигающе ледяным, но дыхание всё равно оставалось тёплым, и Намджун обнял его, что было сил, и почувствовал, как чужие прохладные пальцы обвили его шею в ответ.       В темноте раздался тихий, почти неслышный шёпот:       — Хорошо, Джун-и. Давай попробуем.