𓅪
25 мая 2025 г., 13:30
Шелест страниц. Легкое касание ветра из раскрытого окна. Скрежет ручек по бумаге. И болезненный тычок в бок, моментально пробуждающий от сна.
Скэриэл резко поднял голову.
Мир перед ним был словно вычищенным до блеска. Высокие потолки, белоснежные, без единой трещины. Арочные окна, через которые лился солнечный свет. Стены — ровные, светло-песочные. Легкий аромат смеси чужих парфюмов и бумаги.
Он сидел за партой лектория Академии Святых и Великих, вот только что он здесь делал?
В памяти смутно плыла бегущая строка с какой-то схемой — экономика? — но бумага под рукой была лишь изрисована какими-то рожицами. Голова гудела, как после болезни, только всё тело почему-то было целым, и боль — будто чужая.
— Патриции дома Плуто всегда умели удивлять, — раздалось где-то рядом, справа над ним.
Скэриэл вздрогнул и поднял глаза.
Преподаватель стоял перед ним, такой же, как всегда — сутулый, с остроклювым профилем, в костюме цвета выцветшего угля с чернильными пятнами на манжетах. Профессор Малькер Ланц, один из тех, кто презирал его открыто, без стыда и тонкостей. За происхождение, за кровь, за сам факт его существования и дерзкую попытку перекроить традиционную жизнь Академии своим поступлением.
— Но чтобы спать на моих лекциях? — голос профессора стал ещё более язвительным. — Это, пожалуй, новое. Даже для вас, патриций Лоу.
Несколько студентов вокруг хихикнули. Это было привычно. Мир не сдвинулся ни на дюйм. И всё же — он был другим. И с каких пор один из главных его ненавистников в этих стенах решил называть его патрицием? Перегрелся на весеннем солнышке?
Скэриэл попытался сказать что-то, оправдаться, но в горле стояла вата. Он просто посмотрел на профессора, выдавив из себя:
— Простите, я… отвлекся.
Ланц чуть склонился, как будто и впрямь заинтересовался.
— Отвлеклись? Как необычно. Обычно вы просто отсутствуете — физически, интеллектом. Но чтобы отвлеклись… Это даже звучит обнадёживающе. Значит, есть от чего.
Он выпрямился и, оглядев аудиторию, добавил с показным разочарованием:
— Жаль только, что ни учебный план, ни мы, простые смертные, не успеваем за внутренними путешествиями некоторых юных патрициев.
Скэриэл сглотнул. Ланц спустился вниз и уперся костлявыми пальцами в кафедру.
— Напомните-ка мне, молодой человек, три главные причины краха внутреннего товарообмена на севере до стабилизации валюты после падения Империи.
Он замер. Скэриэл тоже.
— Это мы уже проходили… — вырвалось у него тихо. Он встал, собирая взгляды других патрициев, и рядом кто-то обреченно застонал.
— Прекрасно, раз вы это помните. Тогда, полагаю, не составит труда ответить без лишней суеты. Повторение, как известно, укрепляет не только память, но и репутацию.
— Несовершенный… транспорт? Нет, подождите… — Скэриэл запнулся. Слова и мысли ускользали. Он знал это, слышал эти лекции недавно, но что-то было не так.
Профессор поднял бровь, глядя на него с насмешкой.
— Любопытно. Тема, если память мне не изменяет, была на прошлой неделе. Вы, вероятно, присутствовали. Хотя, судя по вашему ответу, суть проскользнула мимо, как это у вас, похоже, водится.
Он сделал паузу, откровенно разглядывая Скэриэла.
— Характерная нерешительность в формулировке обычно наблюдается у студентов, впервые сталкивающихся с материалом, что делает ваш случай особенно интересным. Но ничего. Память — штука коварная. Она требует внимания, регулярной тренировки… и желательно — участия самого владельца. Хотя в вашем случае, кажется, она предпочитает режим покоя.
Скэриэл сглотнул. Он чувствовал, как дрожит голос, но вдруг в голове щёлкнуло. Он вдохнул и заговорил уже ровнее:
— Первое — коллапс региональной логистики после пересмотра монопольных соглашений. Второе — потеря доверия к внутреннему курсу из-за несогласованной эмиссии. И третье — отсутствие стимулов к торговле между регионами из-за различия позиций по новой политике Октавии.
В аудитории стало чуть тише. Кто-то обернулся, кто-то кивнул сам себе.
Профессор Ланц не сразу ответил. Он смотрел на Скэриэла чуть пристальнее, чем обычно. И в его взгляде на миг не было привычной насмешки.
— Верно, — сказал он наконец. — Хотя не без задержек.
Он сделал шаг назад, сцепив руки за спиной.
— Надеюсь, вы запомните это дольше, чем на один семестр.
Рядом кто-то тихо фыркнул. Скэриэл снова посмотрел по сторонам. Все эти лица… знакомые, но смотрел он на них будто сквозь грязное стекло.
Профессор пригладил манжету и, не дожидаясь ответа, продолжил:
— Возвращаемся к теме. Кто следующий?
Пара рук поднялась в воздух. Кто-то тихо пошутил. Аудитория оживилась — не взрывоопасно, не язвительно. Просто… оживилась. Как будто ничего странного не произошло.
Скэриэл сидел, не двигаясь, и ощущал, как будто его тело отстало от времени. Он ждал чего-то — смешков за спиной, презрения вполголоса, чьих-то кривых взглядов. Но ничего не было.
Ни злобы. Ни жалости. Ни даже привычного холода.
Сбоку Оливер наклонился к нему и шепнул, почти с улыбкой:
— Он с тобой мягко сегодня. Наверное, настроение хорошее.
И добавил, уже тише, как будто из сочувствия:
— Сядь. Всё нормально.
Скэриэл сел.
Пальцы дрожали. Внутри было странное ощущение — будто он сорвался с края пропасти… и вместо падения ступил на ровную, твёрдую землю. Только земля эта не могла существовать. Не должна была.
И всё-таки… это был сон?
Или…
𓅪
Колокол пробил конец пары, и аудитория зашевелилась. Скрипнули стулья, послышался шорох закрываемых конспектов и бормотание студентов, собирающих вещи. Скэриэл остался сидеть на мгновение дольше остальных — не потому что медлил, а потому что не знал, куда идти. — Всё нормально? — тихо спросил Оливер, уже стоя. Скэриэл кивнул на автомате и вышел в коридор — светлый, протяжённый. Те же арки, та же пыль на рамах с портретами, но… в воздухе витало что-то незнакомое. И тут кто-то хлопнул его по плечу. — Ну привет, спящий красавец. Скэриэл обернулся. Джером стоял перед ним — его Джером, здесь, в стенах Академии. Он закинул руку Скэриэлу на плечи, как делают старые друзья, и повёл его в сторону выхода. — Чуть не заснул на лекции Ланца, да? А он ведь ещё держится — в прошлом году троих выкинул с курса за «интеллектуальную лень». Скэриэл застыл, едва не оступившись. Он не мог дышать. Его тело подчинялось движению, а разум вертелся в агонии непонимания. Не понимать что либо Скэриэл ненавидел. — Эй, ты чего? — Джером слегка встряхнул его за плечо. — Ничего. Просто… — Скэриэл попытался подобрать слово. — Голова кружится. — Снова завтрак пропустил, потому что всю ночь тупил в свои документалки? — отозвался Джером, продолжая его вести. Они вышли в большой коридор. Поток студентов струился между этажами. Скэриэл замер. Среди них шли… не только чистокровные. Русые, темноволосые, огненно-рыжие, несколько разноцветных голов… И никто на них не смотрел. Никто не шептался. Они просто были. — Скэр? — Голос сбоку привлек его внимание. — Ты точно в порядке? Оливер сказал, ты уснул на лекции. Готье. Его голос — такой же, как в реальном мире. И прохладная нежная ладонь, коснувшаяся его щеки, тоже была ему знакома. Он по привычке подался за этим ощущением, позволяя Готье его касаться. — Ты бледный. Случилось что-то? Скэриэл не ответил, лишь глупо улыбнулся ему и покачал головой. Готье даже во сне оставался собой. Мимо прошёл Дарсериан Котийяр, всё такой же надменный, с прямой осанкой, скользящий по коридору как тень. Плечом он слегка толкнул Скэриэла. — Посторонись, Лоу, — прошипел он, даже не глядя. Скэриэл усмехнулся почти с благодарностью. Хоть что-то здесь осталось неизменным. — Ладно, — сказал он, — я, кажется, просто… перетрудился. Схожу в библиотеку, переведу дух. Готье кивнул не слишком уверенно, Джером сжал его плечо — снова этот теплый, нереальный жест — и отпустил. Скэриэл зашагал прочь, не оглядываясь. Если это сон — пусть он дойдёт до конца.𓅪
В библиотеке было непривычно тихо. Нет, тишина там стояла всегда, но не такая. Не доброжелательная. Скэриэл вошёл и невольно замедлил шаг. Никто не поднял на него взгляда. Ни презрения, ни шепота между библиотекарями, ни холодного «Что вы тут забыли?». Только шелест страниц и аромат старых книг. Он прошёл к стойке, чувствуя, как в груди гудит напряжение. — Добрый день, — сказал он осторожно. — Я ищу архивные публикации по политике Совета за последние… Нет, с самого его становления. — Конечно, — ответила библиотекарша с лёгкой улыбкой. — Коды доступа — 43-D, секция 9, полка восемь. Вы можете взять до пяти изданий сразу. При необходимости — расширим допуск. Она не спросила ни фамилию, ни курс. Не проверила его пропуск. Не потребовала подпись наставника. Не уточнила: «Вы же… этот?». Скэриэл прошёл между рядами, как во сне. Под пальцами шершавели корешки, знакомые названия, но незнакомые годы публикаций. Он нашел необходимые книги и начал читать. Сначала — бегло, потом — жадно. «Советник Лир арестован за измену государству, покровительство репрессиям и сокрытие династических правопреемственных указов…» «Последние законы династии Бёрко, ранее классифицированные как «закрытое имперское знание», были обнародованы по решению временного Совета. Документы касаются равных правовых статусов всех категорий граждан…» «Свободная Октавия официально признана переходным государственным устройством — не империей, не республикой…» «Конституция, обсуждаемая с участием представителей ранее исключённых полукровок и низших, принята в первом чтении…» Скэриэл откинулся на спинку стула. Он не дышал. В ушах бился пульс, дыхание перехватывало. Такого быть не могло. Такого быть не может. Такое… случилось. Мир, где низшие говорят в Совете. Где их слушают. Где Совет Лира пал. Где то, за что он всю жизнь скрывался, бился, молчал и ненавидел — признано. Не стигма — закон. Он листал страницы с жадностью обречённого. Тексты текли в мозг, выжигали старые страхи, одновременно оставляя после себя и восторг, и опустошение. Ему было… хорошо. Ему было тошно. Если такой мир возможен — то почему не у них? Почему не тогда? Почему не сейчас? Он встал и подошёл к окну. Сквозь мутное стекло он видел двор Академии. Кто-то смеялся у фонтана. Двое спорили, размахивая книгами. И среди них — чистокровные, низшие, полукровки. Без разделения. Без вооруженной охраны. Без сдержанных улыбок и заученного страха. Скэриэл смотрел, пока в груди не стало больно. Он знал: у них — там, в настоящем мире — этого не будет. Никогда. И всё же… Если это может быть когда-нибудь — после них — если хоть кто-то однажды доживёт до этого мира… Ради этого можно умереть. Тишина сгустилась. В этот момент в кармане завибрировал телефон. Он вздрогнул. Достал. Экран мигнул: 14:42 от: [Эдвард] «Если ты всё же соберёшься кого-то из своих позвать на ужин, мне нужно знать сейчас — я как раз у магазина.» Скэриэл смотрел на это сообщение очень долго, словно оно пришло из-под земли. Он не мигал, будто одно неверное движение — и всё исчезнет. Потом он нажал вызов. — Скэр? — голос был живой, тёплый, удивлённый. — У тебя разве сейчас не пара? Прогуливаешь снова? — Я… — Скэриэл с трудом сглотнул. — Я просто… хотел поболтать. Минутку. Если ты не занят. На том конце провода замерла тишина, а потом Эдвард ответил, и в голосе его было беспокойство: — Кто-то снова обидел тебя? Что случилось? Скажи, я пойду к ректору, и… — Всё хорошо, — мягко перебил Скэриэл. Голос у него дрожал, в горле пересохло. — Никто меня не обидел. Эдвард снова замолчал. Но теперь молчание было другим — настороженным, как рука, не знающая, обнимать или не тронуть. Скэриэл прикрыл глаза и упёрся лбом в стекло. Тело дрожало от внутреннего жара — или от боли, что поднималась из памяти, как дым. — Я просто… хочу позвать Джерома. Только его. — Джерома? — голос Эдварда стал теплее. — Отлично. Я давно его не видел. Он ведь всё ещё съедает всё сладкое, что попадается ему под руку? Скэриэл хрипло выдохнул. Улыбка расцвела на его губах раньше, чем он успел понять. Он сжал телефон крепче. — Эдвард… — М-м? — Не вешай трубку. Пожалуйста. Просто говори со мной. О чём угодно. Пока ты там ходишь… выбираешь… Он замолчал. Голос предательски ломался. Он бы ни за что не позволил себе это там, в реальности. Но здесь — в этом хрупком, тёплом, невозможном мире — можно было. Эдвард, может, и удивился. Но не подал вида. — Ну… ладно. Знаешь, на перекрёстке у северного рынка открылся новый ларёк. Помнишь, тот старик с орехами? Его внучка теперь печёт булочки — сладкие, ужасно липкие, но вкусные… И я вот думаю, возьму пару. Джером наверняка их оценит. Да и ты, может быть… Помнишь, ты в двенадцать пытался устроить побег, потому что я отказался печь для тебя пирожки? Я почти сутки думал, где тебя искать, и поднял на уши весь район. А ты прятался под лестницей и спал в обнимку с моим пальто. Это твоя гениальная тактика исчезновения… Ну, вот сегодня пирожков не будет, но будут булочки. Скэриэл слушал. Стоял с зажмуренными глазами, прислонившись пылающим лбом ко стеклу, и слушал, чувствуя себя одновременно живым и разорванным. Слова обволакивали его, как тёплое одеяло, под которым боль была только сильнее. Каждый звук был светом, и каждым звуком ранило что-то внутри, что-то крошечное и уязвимое, такое, что не видел никто в той жизни. Никто, кроме Эдварда. Скэриэл почти не дышал и думал, что если бы можно было остаться здесь навсегда — пусть даже в иллюзии, пусть даже зная, что это сон — он остался бы. Только чтобы слышать Эдварда. Только чтобы однажды прийти домой, а не возвращаться в ту темноту, где Эдварда уже нет. И всё же он знал — этот звонок закончится. Этот мир закончится. Но пока — он дышал сдавленно и слушал. И позволял себе чувствовать, что ещё нужен кому-то.𓅪
Он проснулся в огне. Грудь горела, горло было сухое, как пустыня. Тело дрожало, как будто внутри него бился ещё один, чужой пульс. Воздух был густым, влажным, пах кровью и потом. Он застонал, не открывая глаз. Что-то сдвинулось рядом. Зашуршало. — Скэр? Голос — рваный, охрипший, с надрывом — ударил по ушам. Скэриэл моргнул, мир вокруг неприятно качнулся. Лицо перед ним было смазанным, как в воде, но родным. — Джером? — позвал он, и собственный голос его был таким сипым, что Скэриэл его даже не узнал. Тот ахнул. Его силуэт метнулся ближе. Джером коснулся его лба сухой горячей рукой, и Скэриэл дернулся, отстраняясь от этого жаркого касания. — О, господи… — Джером сглотнул. — Ты пришёл в себя. Скэриэл, ты живой… ты живой. И заплакал. По-детски, громко и с явным облегчением. Скэриэл почувствовал, как дрожит его грудь и не понял сразу, что это содрогается не его тело, а Джером, уткнувшийся в него, сжал кулаки на его одеяле и ревел в голос. — Я зашил тебя… как смог… — зашептал Джером сбивчиво, чуть успокоившись. — Думал — ты не выживешь. Ты истекал кровью, Скэр, ты молчал… глаза не открывал… Я… я не знал, что делать… Скэриэл хотел что-то сказать, но язык его не слушался. Он просто поднял руку и положил её Джерому на затылок. Пальцы прошлись по его волосам, как когда-то в детстве он сам мечтал, чтобы кто-то делал с ним. Он слабо улыбнулся. — Я… видел сон, — прошептал он. — В нём ты был свободным. Ходил со мной в Академию… Был такой… Деловой. Патриций Батлер. Он фыркнул смешливо, а Джером всхлипнул и прижался крепче, как будто боялся снова его потерять. Эти слова его явно не впечатлили. Было ли дело Джерому до образования, до его будущего? И вдруг Скэриэл понял: он ни разу не спросил Джерома, чего тот хочет. Ни о будущем, ни о жизни. Ни о свободе. Он просто мечтал за него. Он втянул воздух, будто ныряя. — Тебе пошло бы быть свободным, — сказал Скэриэл уже тише. — Тебе — особенно. Он закрыл глаза. — Я сделаю всё, — выдохнул он, — чтобы увидеть это наяву. Он чувствовал, как Джером дрожит, и гладил его по затылку — медленно, в такт дыханию. — Не бойся, Джером — прошептал он. — Я никуда не исчезну. Обещаю. Тепло под его руками было самым настоящим, и каким бы ни был прекрасным сон, ценнее всего было сделать прекрасной реальность.
