На грани мести

      ​​Один из самых желанных вечеров в жизни каждой девушки — а, пожалуй, и в жизни каждого человека — это девичник или мальчишник. Праздник, когда будущие молодожены имеют право «оторваться напоследок» и проводить беззаботную холостую жизнь в далекое плавание по воспоминаниям, покрытым коркой приятной ностальгии. После этого — без жалости и сожалений — они смогут полностью посвятить себя семейной жизни и любимому (или любимой).       Гермиона не считала этот праздник чем-то значимым. Однако после того, как Джинни без конца твердила ей о том, что это обязательный ритуал перед свадьбой (а Гермиона привыкла доверять подруге, когда дело касалось семейной жизни — все-таки у той за плечами был опыт длиной в три года, что казалось внушительным сроком, особенно, если вспомнить, каких высот можно достичь в карьере за тот же срок). Гермиона заранее решила, что организует девичник для близкого круга знакомых. Хотя для себя она и обозначила его как обычный пятничный вечер в баре, в кругу друзей, за бокалом вина.       Выбор невесты пал на уютный бар, который последние полгода пользовался большой популярностью среди волшебников. Сама Гермиона здесь ни разу не была, пока один из её коллег по работе не посоветовал отметить праздник именно в этом месте. И в сделанной ставке на заведение она точно не проиграла. Приятным бонусом оказалось то, что владельцем бара оказался бывший однокурсник — Блейз Забини. Он встретил их у входа, поздравил с предстоящей свадьбой и пожелал хорошего вечера.       Компания забронировала столик в небольшом отдалении от танцпола и сцены, на которой сегодня вечером обещали дать впечатляющий концерт. Сейчас же музыка струилась к ним легким, ненавязчивым шлейфом, не мешая общению.       Напитки и закуски оказались отличными, а приятная компания лишь усиливала удовольствие от вечера — несмотря на недавнюю размолвку между будущими молодоженами. Дело в том, что на днях Гермиона серьезно повздорила с Роном — по ее мнению, из-за сущего пустяка. Однако последние несколько дней их отношения были до дискомфорта напряженными. Видите ли, его Величество Рональд хотел устроить мальчишник в том же самом баре, и, когда Гермиона — тогда еще с радостью — сообщила ему, что забронировала здесь столик для своего праздника, он пришел в ярость.       — Ты должна была посоветоваться со мной, прежде чем принимать такие решения! — завопил тогда Уизли, пока она только и могла, что смотреть с широко раскрытыми глазами. Она и подумать не могла, что это может стать проблемой.       — Если бы я так поступил с тобой, тебе было бы приятно?       — Да мне было бы плевать, Рональд! — наконец выкрикнула Гермиона, выйдя из оцепенения, вызванного неприятием ситуации. Он всерьез не понимает? — Мне было бы плевать, я была бы счастлива, что счастлив ты! Неужели ты не можешь порадоваться за меня?       Теперь этот вопрос и правда мучил ее. Неужели для него бар и мальчишник важнее их отношений? Разве так должно быть? Когда Гермиона смотрела на своих родителей, то никогда не замечала ничего подобного: мистер Грейнджер всегда искренне радовался, когда его супруга была счастлива — и наоборот. Ей хотелось наивно верить, что это эталон семейной жизни. Однако сейчас стало ясно: такая модель — не заводская настройка каждой пары. И хотя она не могла ничего с собой поделать, сомнения захлестнули с головой, словно окунули в омут тревожной памяти.       А вдруг так быть не должно?       Что если она хочет создать семью, которая уже заведомо неправильная?       Тут не помогут ни учебники, ни отчеты. Она могла бы посоветоваться с мамой, но той не нужны лишние волнения. Гермиона только недавно смогла восстановить большую часть памяти родителей, и теперь, по словам врачей из Мунго, их следует уберечь от стресса. Гермиона могла бы обсудить это с Джинни, но та наверняка преувеличит трагичность ссоры — и тогда о разговоре узнает и Рон. Джинни будет летать фурией по их квартире, пытаясь донести до брата, что его невеста — хрупкий и нежный фарфоровый цветок. Гермиона не хотела быть хрупкой; не хотела, чтобы кто-то другой решал за нее проблемы; не хотела показывать кому-то свою слабость. И уж точно не желала, чтобы Рон знал о ее нынешних мыслях.       В конце концов, Гермиона — героиня войны, выдающаяся ведьма своего столетия, член Золотого трио. Разве она может быть хрупкой? Разве она не доказывала обратное все эти годы?       Эта глупая ссора не стоит тех переживаний, которые она себе позволяет. Ее статус на работе заставил не только улучшить свои навыки в уходе за собой, но и укрепил уверенность в себе. Каблуки творят чудеса — как и офисная одежда со вкусом: юбка-карандаш, блузки с утонченными вырезами, аккуратно уложенные кудри.       Всем следовало забыть о той Гермионе Грейнджер, которую они видели в стенах Хогвартса.       Рон вечно злился из-за того, что на нее смотрели как на женщину, а не просто как на сотрудницу Министерства Магии. Его раздражало, что ее юбка привлекала «ненужные» взгляды. Может, ей еще и паранджу следовало надеть?       Гермиона не понимала ревности будущего мужа. Ведь несмотря на взгляды, наличие которых она и не отрицала — сначала они даже вызывали неловкость — сама она никогда не давала ни малейшего повода кому бы то ни было подумать, что героиня войны способна на измену.       Теперь же она воспринимала такие взгляды как подтверждение того, что ее внешний вид достоин внимания. К тому же, учитывая, как часто их трио оказывалось на обложках газет, разве она не должна была выглядеть соответствующе?       — Гермиона, о чем задумалась? — голос Джинни вернул ее в реальность. Ей понадобилось пару секунд, чтобы отбросить непрошеные мысли и снова вслушаться в музыку.       — Мне кажется, она просто волнуется перед свадьбой, — тихо заметила Полумна, и Гермиона была несказанно благодарна ей: та только что избавила от неловких оправданий. И чтобы не вызывать лишних вопросов у Джинни, она поспешно кивнула.       — О, это нормально, дорогая! Я тоже жутко волновалась перед нашей с Гарри свадьбой. Разве что коленки не дрожали, Мерлин свидетель! — тут же затараторила рыжая, мгновенно вернувшись в знакомую стихию «опытной жены со стажем».       Гермиона в очередной раз мысленно поблагодарила Лавгуд за удачно сказанную фразу и даже одарила ее благодарной улыбкой.       Все-таки компания оказалась грамотно подобранной. Разговоры то и дело скатывались к беззаботным школьным годам — но без тягостных воспоминаний, словно по негласному согласию.       На сцене, подсвеченной мягкими тонами чарующего освещения, выступали танцовщицы: грациозные, магически завораживающие, они двигались в такт обволакивающей музыке. Коктейли один за другим поднимали настроение, и вскоре Гермиона почувствовала, как тревоги последних дней растворяются в пьянящей атмосфере.       Последний напиток был, пожалуй, лишним — она поняла это только тогда, когда Джинни, с хитрой улыбкой, потянула ее за руку на танцпол. Едва ли кто-то мог противиться этой вихревой энергии, и вот Гермиона с глупой, но искренней улыбкой на губах кружилась в танце. Кудри прилипли к вспотевшей шее, свет со сцены падал на платье, а сердце, наконец, билось не от тревоги, а от радости.       Как же давно она не чувствовала себя так свободно! Алкоголь приятно расслабил тело, подруги смеялись, обнимали за плечи, хватали за руки, и она позволила себе забыться. Этот момент Гермиона мысленно отложила в ящик «радостных воспоминаний», туда, где хранится самое светлое и теплое.       Но счастье — хрупкое мгновение, мимолетное, как пение соловья. Стоит моргнуть — и оно уже разбилось о скалы реальности, осыпаясь к ногам тяжелым безжизненным комом. Музыка все еще играла, но что-то изменилось. Джинни внезапно остановилась посреди танца. Ее глаза потускнели, как будто что-то выключило внутренний свет. Рука метнулась к карману платья, и Гермиона с удивлением заметила, как Джинни, нахмурившись, посмотрела на экран телефона, вспыхнувший от вибрации. Мимика мгновенно поменялась — с веселой на напряженную, губы дрогнули, а улыбка медленно угасла, как свеча на сквозняке.       — Девчонки, я на минутку, — быстро бросила она, стараясь натянуть ту же бодрую маску, но голос выдавал перемену настроения. — Нужно переговорить со своим ненаглядным муженьком.       Гермиона, даже находясь под действием алкоголя, насторожилась. Гарри? Сейчас? Но ведь они заранее договорились — сегодня никто никого не отвлекает. Сердце кольнуло странным беспокойством. Что, если случилось что-то серьезное?       — Я в уборную, — быстро прошептала она Луне.       Та, как обычно, понимающе кивнула.       — Закажу нам еще вишневых шотов, — ответила она с мягкой улыбкой, ускользая к барной стойке.       Но Гермиона вовсе не направилась в уборную. Пробираясь сквозь танцующую толпу и, стараясь не быть замеченной, двинулась в сторону выхода. Прямо у двери она успела заметить рыжую копну волос — Джинни как раз скрылась за стеклянной перегородкой, ведущей в небольшой вестибюль.       Гермиона замерла на секунду, после, не раздумывая, пошла следом. Что бы ни произошло — она хотела знать.       Она выскользнула в полутемный вестибюль, прикрыв за собой стеклянную дверь. Воздух снаружи был прохладнее, чем в баре, и на мгновение ее слегка повело от резкого перепада температур и алкоголя, пульсирующего в висках. Она услышала голос Джинни раньше, чем увидела — резкий, дрожащий от напряжения:       — Что значит взялся за старое, Гарри?! — она стояла у края крыльца, с телефоном у уха, спина была напряжена, как струна.       Гермиона замерла за углом, сердце стучало в ушах.       — Гарри… скажи, что ты шутишь… — прошептала Джинни, но голос дрожал, в нем было столько ужаса, что даже воздух вокруг, казалось, застыл. — Он бы не посмел… Не накануне свадьбы.       Гермиона не понимала, о чем шла речь. Если бы она слышала голос по ту сторону звонка, таких проблем не было бы, поэтому все что ей оставалось, это бессовестно подслушивать.       — Ты должен был вразумить его! — выкрикнула Джинни так резко, что Гермиона вздрогнула. — Мерлин, Гарри! Ты же всегда знал, как его остановить! Как ты мог… ты хоть понимаешь, если Гермиона узнает об измене — это будет катастрофа! Это… это сломает ее! Она же его любит… по-настоящему…       Внутри у Гермионы что-то оборвалось. Она почувствовала, как лицо заливает кровь, а потом резко отхлынула — так бывает, когда получаешь удар, которого не ждешь. Она вцепилась в край стены, чтобы не выдать себя.       — Ладно. Ладно… — Джинни резко выдохнула, будто пыталась сжечь панику. — То, что произошло — уже не изменить. Сейчас она изрядно пьяна… Когда он объявится, она вряд ли что-то заподозрит. А дальше… дальше как-нибудь разберемся. Главное — скрыть это, а дальше я решу, что делать с непутевым братцем.       Гермиона больше не могла слышать. Слова превратились в гул, пульс заглушал все вокруг. Алкоголь в крови больше не веселил, а отравлял. Мир пошатнулся, но она не позволила себе упасть. Не здесь. Не сейчас.       Медленно, почти незаметно, отступила обратно в бар, будто этот разговор — всего лишь иллюзия, бред. Но внутри все уже знало: это было по-настоящему. Все. Все эти тревоги. Сомнения. Вопросы, на которые не хотела находить ответ.       Ответ пришел сам. И раздавил.       Гермиона ворвалась в зал, не замечая, как толпа снова поглощает ее, затягивает в свой пульсирующий ритм. Воздух был густой от алкоголя, парфюма и подогретых тел. Музыка грохотала глухо, будто звучала уже не в колонках, а в ее висках.       Она шла быстро, на автопилоте, сквозь смазанные лица и расфокусированные световые лучи. Сердце колотилось. Виски гудели. Слова Джинни, вырванные из темноты, все еще звенели эхом:       Если Гермиона узнает об измене…       Взялся за старое…       Главное — скрыть это…       Нечто похожее на тошноту подкатывало к горлу. Гермиона не чувствовала каблуков под ногами. Пульс бил в затылке.       И вдруг — удар.       Она врезалась во что-то — точнее, в кого-то.       — Прости! — выдохнула она, не поднимая головы, пытаясь собраться. — Я…       — Ну, ты меня, конечно, впечатлила, Грейнджер.       Знакомый голос. Невозмутимый. С ухмылкой в каждой букве.       Она медленно подняла голову и застыла.       Драко Малфой. Ворот рубашки небрежно расстегнут, рукав закатан, серебристые волосы чуть растрепаны. Он держал в руке стакан с янтарной жидкостью.       Он не выглядел удивленным. Скорее… заинтригованным.       — Малфой? Что ты здесь делаешь?       — Заглянул к Блейзу, — он спокойно пожал плечами. — Старая дружба, знаешь ли. Ну и посмотреть, как магическая богема проводит свои лучшие вечера.       Он внимательно изучал ее взглядом, явно замечая, как дрожат ее пальцы, как горят глаза. Как будто сквозь слезу и злобу проступала какая-то другая Гермиона — дикая, отчаянная.       — Кстати… — он чуть наклонился ближе, чтобы не перекрикивать музыку, — поздравляю с последним днем холостяцкой жизни.       Гермиона судорожно выдохнула, резко потянулась — и выхватила у него стакан. Не спрашивая. Не объясняя. Просто залпом осушила.       — Охренеть, — Малфой свистнул. — Это было дерзко. Я бы даже сказал — на грани.       Гермиона закрыла глаза на секунду. Виски обжег горло. Горячий. Сильный. Освобождающий. Она открыла их снова — и они блестели не слезами, а чем-то новым.       — Иногда грани — это роскошь, — мрачно усмехнулась она и медленно провела пальцем по ободку стакана. А потом вдруг подошла к нему вплотную и прищурилась. — Малфой, скажи… ты ведь мне друг?       Он слегка приподнял бровь, с интересом изучая ее лицо.       — На работе точно был им, по крайней мере до этого вечера. А что?       — Мне нужна помощь. — Она говорила тихо, почти шепотом, но в голосе сквозила сталь. — Идея безумная. Но она освободит меня. И, возможно, тебя. От всей этой долбаной жизни, в которой мы задыхаемся.       Он нахмурился. Молча. Глаза его загорелись. Чуть-чуть. Драко любил интриги. Еще больше — когда разумная Грейнджер начинала звучать так… иррационально.       — Полагаю, переговоры начнутся прямо сейчас?       — Сейчас. — Она посмотрела на вход, на мелькающий за стеклом ночной Лондон. — Не здесь.       Малфой коротко кивнул, забирая пустой стакан из ее рук, ставя на ближайшую плоскую поверхность.       — Как ты смотришь на то, чтобы прокатиться по ночному городу?       — Обеими руками за.       Он галантно подставил локоть, и Гермиона, почти не колеблясь, обвила его. Движение было быстрым, почти театральным, как акт разрыва. Разрушения старого сценария. Она не обернулась — даже когда услышала, как где-то вдалеке зовет ее Полумна.       Сейчас все это было неважно.       Теперь — была только ночь. И раздирающее душу несвойственное чувство мести.

***

      Позже, Драко подвез ее до дома молча, лишь один раз бросив взгляд в ее сторону, когда машина мягко затормозила перед зданием. Гермиона, опершись ладонью о дверцу, на мгновение замерла, не спеша выходить. Воздух был тяжелым — не от усталости, а от ошеломляющей ясности.       Она кивнула ему. Он не сказал ни слова — только слегка наклонил голову, и этого оказалось достаточно. Они оба знали, что последует за этой ночью.       Дверь квартиры распахнулась привычно. Ключ повернулся с тем же щелчком, как и всегда, но теперь это уже не было ощущением уюта. Это был звук — предательства.       Она шагнула в тишину, скинув туфли в прихожей. Не раздеваясь, не включая свет, просто стояла. В полумраке. В том самом месте, где смеялась, варила какао по вечерам, слушала, как Рон что-то бормочет, засыпая на диване с книгой о квиддиче в руке. В их доме. В их мире. Мире, который трещал по швам — с предательским звуком, эхом отдающимся у нее в груди.       Рон.       Рон, с которым она прошла сквозь битву за Хогвартс; которому кричала, что он идиот, а потом плакала, когда он уходил; которого по-детски ревновала к Лаванде, пока тайком вела счет, сколько раз он на нее смотрел; и который позже все же выбрал ее. Рон, с которым, как казалось, судьба все-таки решила не шутить. Он был неидеальным, но своим. Известным до последней родинки на щеке, до самого упрямого морщения лба.       Он был ее другом. Ее первой настоящей любовью. Ее миром.       А теперь он стал… чем? Ошибкой?       Гермиона медленно пошла по коридору, словно ступала по воде. Свет фонарей пробивался сквозь шторы. Комната пахла им. Пахла Роном. Его одеколоном, его кожаной курткой, его спортивными журналами, которые он оставлял везде — даже под подушкой. Гермиона ощутила, как у нее сжималось горло.       Она опустилась на край кровати и уткнулась в ладони. Плечи задрожали — не от слез. Плакать было бы проще. Но ее глаза были сухи, как выжженное поле.       Гарри. Ее лучший друг. Герой, которому она доверяла жизнь, которого лечила, защищала, понимала — даже когда Джинни втайне ревновала к их связи. Гарри знал. И молчал. Смотрел ей в глаза. Держал за руку. Приходил на ужин. Шутил. Улыбался.       И Джинни.       Ближайшая подруга. Почти сестра. Та, с которой Гермиона обсуждала каждый этап подготовки к свадьбе, цветы, приглашения, даже белье, проклятый салон, где они три часа подбирали платье… И все это — зная. Зная, что жених уже тогда был не верен.       Они хотели как лучше?..       — Омерзительно… — прошептала Гермиона в темноту.       Нет. Так не бывает. Так нельзя. Как лучше — не может включать ложь. Не может быть основано на сокрытии правды, особенно от человека, которому ты доверяешь. Особенно от нее. От Гермионы, которая всегда ставила честность выше комфорта.       Она больше не могла позволить себе быть частью этой иллюзии. Ни на минуту. Ни на вдох. Ни на шаг к алтарю.       Он не достоин моей любви.       Они больше не заслуживают моего доверия.       Желание мести вновь шевельнулось в груди. Уже не как импульс, а как осознанная цель. Холодная. Четкая. Правильная.       Она встала, подошла к комоду, сняла с себя платье, не глядя в зеркало. Оно больше не имело смысла. Надела домашнюю футболку, которую по привычке взяла с чужой стороны кровати. И все равно — запах его не оттолкнул ее. Напротив. Он будто обволакивал последней, болезненной нитью.       Прощай, Рональд.       Не вслух. Себе.

***

      Рон вернулся лишь под утро. Дверь скрипнула, и в прихожей послышался звук шаркающих шагов. Гермиона не сомкнула глаз остаток ночи. Заварив себе чай она переместилась на кресло в гостиной и сидела словно каменное изваяние, застывшее в ожидании. Она встретила его молчаливым взглядом, когда он неуклюже скинул обувь, криво зевнул и, как ни в чем не бывало, подойдя, склонился к щеке, чтобы оставить поцелуй.       Отвращение подкатило к горлу волной — липкой, жгучей, будто яд. Его губы. Те самые губы, что всего несколько часов назад, возможно, целовали чужое тело. Не ее. Картинки вспыхивали в голове одна за другой — как он касался другой, как они смеялись в дешевом мотеле, и как Гермиона в этот момент сидела в шумном баре и пыталась быть счастливой. Мерлин… какая же мерзость.       Она не отстранилась. Ни на сантиметр. Сглотнув тошноту, выпрямила спину и — будто играя в давно отрепетированную пьесу — одарила его самой искренней улыбкой, какую только могла выдавить из глубин омерзения.       — Как отдохнул? — ее голос прозвучал мягко, даже заботливо. Она внимательно вглядывалась в черты лица, когда-то любимого. Того, кто был для нее всем.       Он прикрыл глаза и улыбнулся широко, самодовольно:       — Прекрасно. Ты даже не представляешь, насколько.       Она мысленно отметила эту фразу — как занозу под ногтем. Нет, Рональд. Представляю. Слишком хорошо.       — А у тебя как прошло? В твоем шикарном баре? — Сарказм сквозил в голосе. Он растянулся на диване и зевнул. — Готова завтра выходить замуж?       Завтра. Завтра она должна надеть белое платье и поклясться в верности человеку, который предал ее еще до того, как кольца коснулись пальцев. Как и все они — Гарри, Джинни. Сговор, завернутый в ложь.       — Конечно, любимый, — произнесла она, и улыбка вышла безупречной. Та, что раньше была только для него — искренняя, теплая, немного застенчивая. Но сейчас она носила маску.       Гермиона наклонилась, чтобы легко коснуться его щеки, и подумала: Это последний раз, когда ты видишь ее. Эту улыбку. Эту Гермиону.       Внутри же она уже отсчитывала часы. До свадьбы. До сцены. До падения. До мести.