На грани мести

      Ложь давалась удивительно легко. Гермиона раньше и представить не могла, что из нее выйдет настолько искусная лгунья. Однако вот она — с улыбкой жарит омлет на сковороде, будто не этот человек прошлой ночью хладнокровно вонзил ей нож в спину, будто не он разбил сердце на осколки. Оказывается, лгать легко… когда есть цель. И ее была выжжена в сознании так ярко, что ничто другое уже не имело значения.       Надо было просто дождаться.       Сколько времени она жила обманутой? Месяц? Год?       Сколько самые близкие люди делали из нее дуру, пока она хлопала в ладоши, глядя на их жалкий спектакль, искренне веря в эту комедию? Она сможет сыграть роль еще один день.       Один единственный.       А после свадьбы — униженной останется не она.       Те трое, кто прикрывался за милыми улыбками и дружескими объятиями… они заплатят. Каждый.       Какая же она была наивная дура. Слепая.       Но не сегодня. Сегодня — она спокойна, как бомба замедленного действия.       Нож с глухим стуком врезался в разделочную доску — чуть сильнее, чем нужно. Точно так же ночью он вонзил нож в ее сердце, а она лишь повредила дерево.       — Миона, у тебя все хорошо? — послышался голос из гостиной.       Тошнотворный, до дрожи противный и испытывающий ее терпение. Мерлин, как же ее раздражало это прозвище. Сколько раз она просила не называть ее так? Сколько лет они вместе — и он так и не запомнил? Или не хотел запоминать. Впрочем, какая теперь разница. Срываться нельзя. Не сейчас. Не на финишной прямой.       Руки прямо зудели от желания — распахнуть шкаф, вытащить его вещи и швырнуть их в него с яростью, а затем — добавить звонкую пощечину, ту, что давно назрела. Очищающую. Последнюю.       — Да, все в порядке, любимый — ответила она, чувствуя, как слова обжигают язык.       Любимый.       Как она может называть этим словом человека, от которого ее сейчас воротит? Ей было противно от самой себя в этот момент, но, возможно, это самое мягкое чувство из всех, что она испытала за последние сутки.       В груди жгло — не от боли, а от унижения. От осознания, что все знали. Все видели. Все… кроме нее. И только она смотрела на него влюбленными глазами, веря, будто он — ее человек. Сколько злости бушевало в груди от этих мыслей, сколько ненависти к тем, кого никогда не должна была ненавидеть. Когда-то, смотря глупые мелодрамы, где мужчины изменяли своим женам, она всегда думала, что вела бы себя как они. Плакала из-за разбитого сердца, укутавшись в плед и ругая всех мужчин по телевизору, какие же они козлы. Потому что это больно, узнать, что человек которого ты любишь всем сердцем и душой, растоптал твою честь и гордость, предал вашу любовь, ради мимолетного удовольствия.       Теперь же, она понимала, что никогда бы не позволила себе подобного поведения. Мама с детства говорила, что она боец.       Что ж, тогда пора направить эту боль на то, чтобы стать сильнее.       Поставив на стол яичницу с овощным салатом — слишком красиво, чтобы быть ядом — Гермиона молча ушла наверх. В их спальню. Хотя нет. В свою спальню. Пора уже вернуть себе хотя бы это. К еде она даже не притронулась, кусок в горло не лез, а от одной мысли о том, что придется сидеть в непосредственной близости с Роном, слышать, как он чавкает, как благодарит ее за завтрак, — вызывало тошноту. Ее желудок и так еле удерживал все, что осталось после бессонной ночи и вывернутых наизнанку мыслей. Она подошла к шкафу и начала бездумно перебирать платья. Платье за платьем — шелест ткани и злость под кожей.       Каждое — выбрано с оглядкой на его вкус.       Каждое — утверждено его взглядом, его ухмылкой, его фразой: Это мне нравится, Миона.       Черт бы побрал все это.       Если завтра получится так, как она задумала, а по другому и быть не могло — она сожжет это все к дьяволу. Прямо во дворе Норы. Пусть в свадебном платье. Пусть даже в проклятой фате. Прямо перед лицами всего семейства Уизли и Поттеров. Купит новые, те, что нравятся ей.       Сколько же лет она жила, выстраивая себя под его руку, как будто не человек, а пластилиновая кукла. Гермиона устала быть милой и удобной. Носить то, что он хвалит. Говорить, как он одобряет. Улыбаться, когда душа рвется на части — потому что так нужно.       Какого черта?       Когда это она перестала быть Гермионой Грейнджер? Женщиной, что выстояла в войне, пережила пытки, скитания, смерть друзей…и стала какой-то безмозглой марионеткой в красивом платье?       Какого дьявола она позволила себе забыть, кто она такая и стала жить в угоду жениху?       Как долго она находилась в этом помутнении любви?       Почему только сейчас, осознавая реальность происходящего, она ощущала, будто до этого была зачарованной куклой, что радовала глаз и не имела собственного мнения?       Перебирая вешалки, Гермиона остановилась. Пальцы замерли на тонкой ткани сиреневого платья — чуть выше колена, с аккуратным вырезом и легким шифоновым подолом. Цвет, который она всегда считала чужим. Слишком мягкий, слишком нежный, слишком…не ее. Это было платье, которое уговорила купить Джинни почти год назад.       — Джин, я не уверена, что оно мне нравится… — тогда неуверенно проговорила Гермиона, стоя в примерочной и разглядывая платье со всех сторон, пальцы неловко разглаживали складки.       — Не выдумывай, Гермиона, оно понравится Рону. Это его любимый цвет, — отрезала та, как будто этого аргумента было достаточно.       Идиотка.       С каким-то глухим, удушающим отвращением Гермиона выдернула платье из шкафа и швырнула его под кровать, как нечто грязное, как напоминание о своем вечном желании быть удобной.       Ради кого? Ради него? Ради них?       Она тогда действительно поверила, что Джинни права. Нужно носить то, что нравится мужчине, чтобы быть для него лучшей. Заслужить любовь и быть идеальной. Глупая, слепая девчонка.       Ей манипулировали как последней дурой все это время, а она велась. Кажется, будто она потеряла рассудок, потому что вспоминая эту ситуацию, ей хочется злиться только на себя. Давала всем вокруг командовать, чтобы они были счастливы, но что насчет нее? Разве Гермиона не должна быть счастлива?       Ну нет, все, с неё хватит.       С яростью стиснув зубы, она потянулась за черным строгим платьем. Ткань облегала фигуру, подчеркивая не женскую мягкость, а силу, сталь, холодную решимость.       Волосы — в небрежный пучок, минимум макияжа и ни капли наигранности, только то, кем она на самом деле была. Ни тени слабости.       Выходя из комнаты почти бегом, Гермиона на ходу обулась — туфли на высоком каблуке сегодня казались оружием, а не дополнением к образу.       — Дорогой, я хочу дойти до работы, посмотреть оставшиеся документы перед отпуском, — бросила она, заметив непонимающее выражение лица жующего Рона.       Он осмотрел ее с ленивым удивлением, как будто она заговорила на гоблинском.       — Это разве обязательно? Ты помешана на работе, Миона!       О, как она мечтала наложить на него проклятие — хоть бы заглушающее или сшивающее губы.       — Рон, мне важна моя работа. Сколько раз еще повторять? — с трудом сдерживая яд в голосе, произнесла она. И, не дожидаясь, пока он снова откроет рот, а он точно бы открыл, развернулась и вышла, захлопнув за собой дверь.       Работа для нее действительно была важна, но сегодня ее путь лежал совсем не туда. Сегодня — день подготовки. Завтра — день мести. И пока еще есть время, Гермиона направилась туда, где вчера все пошло наперекосяк, — в бар Блейза, место, где рухнули иллюзии и зародилась ее новая реальность.

***

      Бар был закрыт для посетителей, но солнце, пробирающееся сквозь витражные окна, придавало помещению куда более жизнерадостный вид, чем в обычные вечера и ночи. В воздухе еще ощущался слабый перегар, запах лимона и мужской пот. Блейз, одетый в небрежную белую рубашку с закатанными рукавами и идеально выглаженные брюки, сидел на стойке, покачивая ногой. Рядом с ним стояла чашка кофе, в руках — мандарин, который он неспешно очищал.       — Я, конечно, знал, что ты ненавидишь женихов, Малфой, — сказал Блейз, обращаясь к сидящему за ближайшим столиком другу, — но устраивать заговор с невестой против одного из них — это, даже для тебя, слишком.       Драко фыркнул, не отрываясь от газеты, которую листал с видом полного безразличия.       — Я не участвую в заговоре, я — его важнейшая составляющая. И вообще, это просто помощь коллеге.       — Коллега случайно не попросила костюм с драконьей вышивкой и кинжалом в подоле? — усмехнулся Блейз, подбрасывая очищенный мандарин в воздух.       Дверь резко распахнулась.       Грейнджер вошла стремительно, как буря с папкой в руках.       — Доброе утро, джентльмены. Я надеюсь, вы выспались. Нам предстоит уточнить несколько последних деталей.       — Доброе? — приподнял бровь Блейз. — Милая, ты вошла сюда с таким лицом, будто уже кого-то убила, а тело спрятала за ближайшим мусорным баком. Я не уверен, хочу ли знать, какие детали ты решила уточнить.       — Хочешь, — отозвался Малфой, не поднимая головы. — Поверь.       Гермиона подошла к занятому Драко столику, разложила бумаги и одним движением указала на один из листов.       — Я вычеркнула троих. Добавила четверых. И поменяла места рассадки. Смена направлений при аппарации уже указана на чертежах, но нужно будет усилить защитные чары на входе и возвести купол, запрещающий применение боевой магии. Драко?       — Уже все готово. К двум часам защита встанет автоматически. Только ты, я, Блейз и пара твоих доверенных — сможем попасть туда раньше времени.       — Тео помог с кодировкой? — уточнила Гермиона, отмечая галочку на пергаменте.       — Ну, скажем так, он не понял, зачем такая сложная защита для свадьбы, — усмехнулся Драко, — но не устоял перед твоими аргументами.       — И голосом, — добавил из-за стойки Блейз. — Гермиона, ты когда злишься — у тебя голос как у безносого. Я бы выполнил все, о чем попросишь, лишь бы ты перестала говорить.       — Прям все? — улыбнувшись переспросила она. — Так вот как ты был захвачен в последний год войны.       — Именно. И он был неплох, если исключить беготню, голод и постоянную смертельную опасность, — он пожал плечами.       Драко поднялся и передал Гермионе узкий удлиненный футляр из черного бархата.       — От Пэнси. Просила передать, что выбирала по принципу: без лишнего гламура, но с ядом в подоле.       Гермиона позволила себе искреннюю легкую улыбку впервые за утро.       — Она понимает меня без слов. Спасибо.       — Я бы попросил примерить, но, боюсь, тогда даже забуду, зачем мы здесь, — лениво заметил Забини, подмигнув. Малфой даже не удостоил его взглядом.       — Платье я надену за час до начала. Ровно. Ни раньше, ни позже.       — Напомни, сколько проклятий ты собираешься наложить? — с деланной серьезностью спросил Забини.       — Ни одного, — с фальшиво-невинным выражением лица ответила Гермиона. — Хотя… я подумаю.       — Ты до жути пугающая, когда говоришь с такой спокойной улыбкой, — пробормотал Блейз.       — Значит, с тобой я всегда буду говорить именно таким тоном. — Парировала Гермиона, взглянув на него и слегка выгнув бровь. Она едва сдержала усмешку, увидев, каким взглядом на нее смотрел Блейз. В подтверждение серьезности своих слов, она постаралась удержать невозмутимое выражение лица.       Гермиона уже собиралась уйти, но задержалась у двери.       — Напоминаю: ровно в час дня каждый из вас должен быть на месте. Никаких опозданий или сюрпризов. Сюрпризы — моя прерогатива.       — О, я в восторге, — протянул Блейз. — Золотая девочка в роли кукловода свадебной катастрофы. Не думал, что доживу.       — Не называй это так, — холодно бросила Гермиона, взглянув на него через плечо. — Назови это актом справедливости за правду, наконец-то вышедшую наружу.       С этими словами она исчезла за дверью, оставив после себя шлейф аромата розмарина и грозы.       Блейз резко обернулся к Малфою:       — Ваше сотрудничество в качестве коллег меня пугает, — заявил он, приложив руку к груди, будто то, что он сейчас скажет, шокирует до глубины души. — Она стала чертовски похожа на тебя, Малфой, и это пугает. Золотая девочка в обличии бывшего пожирателя смерти. Еще немного и к пословице «волк в овечьей шкуре», я лично добавлю «Грейнджер в шкуре Малфоя».              Драко лишь подавил смешок, прячась за кружкой кофе. Блейз нахмурился, недовольный тем, что друг так пренебрежительно относился к тому, что он, в отличие от него, видел.       — Если я завтра не выживу, то скажи моей матери, что я был идиотом. Чертовски обаятельным идиотом.       Малфой сдержанно усмехнулся, потягивая оставшийся кофе.       — Если ты не выживешь завтра — это будет на твоей совести. Ты ведь сказал, что хочешь видеть драму вживую с первых рядов.       — Я хотел драму, Малфой, но не древнегреческую трагедию!

***

      Темнота. Тишина. Только слабый свет луны лился сквозь шторы, мягко очерчивая силуэты. Рон, растрепанный и расслабленный, уже лежал на кровати, широко зевая и улыбаясь. Гермиона же стояла в ванной в легкой летней пижаме с распущенными волосами, нацепив маску спокойствия на лицо.       Если днем она могла уклоняться от близости с горе-женихом, придумывая срочные дела и обязательства, то ночью этого уже не избежать. Придется лечь рядом, сыграть свою роль до конца, и что-то подсказывало ей: Рон не упустит возможности намекнуть на большее, чем просто сон. Лишь бы ее не вывернуло при одном только упоминании.       Желудок предательски скрутило от отвращения — сама мысль о прикосновениях Рона вызывала тошноту. Гермиона сглотнула, выровняла дыхание, натянула на лицо мягкую, спокойную улыбку — и вошла в спальню.       — Уф…— Рон потянулся, глядя на нее с той самой дурашливой влюбленной улыбкой, которую она раньше находила трогательной. — Мерлин, не верится, завтра ты станешь миссис Уизли. Мне, черт побери, повезло.       Гермиона улыбнулась. Ласково. Все по роли. Повезло ему. Ага, как же. Если бы он и правда верил в свое везение, то держал бы себя в руках, а не заглядывал под чужие юбки.       — Я тоже с трудом верю, — сказала она, забираясь под одеяло. — Завтра все изменится.       — Уже представляю, как ты идешь ко мне по проходу, в белом…— Рон положил ладонь ей на бедро, придвинувшись ближе. — Ты ведь будешь с собранными волосами, да? Мне так нравится, когда они…       Гермиона дернулась. Чуть заметно напряглась, стараясь подавить внутреннюю дрожь отвращения.       — Рон…может, нам стоит выспаться? — тихо, как можно мягче перебила Гермиона. — Завтра длинный день. Ты же сам говорил, как важно беречь силы перед брачной ночью.       Рон прикусил губу, на миг задумался, потом кивнул, немного расстроившись.       — Ну…да, наверное, ты права. Все завтра. Завтра…все начнется по-настоящему.       Он подался вперед, чмокнул ее в щеку. Его губы оставили на коже ощущение липкого воска, от которого хотелось оттереться. Она едва удержалась, чтобы не отстраниться. Просто выдохнула. Сильно. Глубоко. И сжалась.       — Доброй ночи, любимая.       — Спи, Рон, — прошептала Гермиона, глядя, как он поворачивается на бок, зевая еще раз — и закрывает глаза.       Прошло около двадцати минут. Рон начал похрапывать. Сперва слабо, потом глубже. Гермиона не двигалась, лежала, как изваяние. Ждала.       И вот — настал момент. Она наклонилась к нему и громко:       — Чтоб у тебя стручок отсох, Рональд Уизли!       Пихнула его. Раз. Второй. Жестче.       — Чертов изменщик, — с нажимом прошипела и толкнула его локтем.       Ноль реакции. Только ровное, отяжелевшее дыхание. Снотворное подействовало, а значит пришло перейти к еще одной части плана.       Гермиона медленно достала палочку из-под подушки. На миг рука дрогнула, но затем, с каменным лицом, она направила древко прямо в висок жениха.       — Легилименс…       Все вокруг потемнело. Вспышки. Обрывки воспоминаний. Улыбка… Мерлин! Быть такого не может… Лаванды. Поцелуи в темноте: жадные, торопливые. Грязный смех. Лаванда, скидывающая кофту, шепчет: «Ты все еще мой Бон-бон».       В ответ ей: «Только твой».       Гермиона вынырнула из его разума, точнее сказать, ее вышвырнули эмоции, которыми она не смогла совладать, обратно в спальню. Грудь тяжело вздымалась, руки дрожали, а к горлу подступила тошнота.       — Браун, — прошептала она. — Ты выбрал Лаванду…снова?       Голова Рона дернулась — от ее руки. Пощечина вышла звонкой, отпечаток ладони тут же проступил алым пятном. Он даже не дернулся — снотворное оказалось слишком сильным.       — Мерзавец, — прошептала Гермиона, вставая с кровати, — подлый, мерзкий, отвратительный потаскун!       Гермиона подошла к письменному столу, достала пергамент и перо. Чернила легли на бумагу уверенно подпитанные ее злостью. Подделать почерк Рона не составило труда — она знала его еще со времен, когда проверяла домашние работы и переписывала конспекты. Горькая усмешка сорвалась с губ. Даже тогда она безропотно делала все, чтобы понравиться ему. И ради чего? Он ведь воспринимал ее помощь как должное. Заводскую настройку, которую потом можно развить до умелой хозяйки его дома. Почему же мама не увидела в нем всего того, что сейчас видит она? Неужели Рон оказался настолько хорошим лжецом, раз даже материнское сердце не заметило правды?       Перо коснулось пергамента, давая понимание, что назад пути нет:       «Дорогая Лаванда,              Приходи на свадьбу. Я хочу видеть твое милое личико рядом с собой в этот неприятный для нас с тобой день. Мне отрадно будет знать, что ты где-то среди гостей…

Твой Бон-бон.»

      Гермиона усмехнулась — криво, мрачно, почти беззвучно. Потом аккуратно свернула послание, завязала ленточкой и прошептала заклинание, призывая сову. Та появилась спустя пару минут, сонная, но исполнительная.       — В Ноттинг-Хилл. Третий этаж. Лаванда Браун, — Гермиона привязала письмо на лапке птицы. — Убедись, что она его прочтет.       Сова вспорхнула, а Гермиона, как будто сбросив с плеч камень, взяла запасную подушку и одеяло, вышла из спальни и направилась в гостиную подальше от него. От запаха предательства и вкуса лжи. От Бон-бона. Лежа на жестком диване наконец позволила себе разрыдаться — тихо, вгрызаясь в край одеяла, чтобы не выдать себя.