«Красивый ты»

Время было около девяти вечера. Студийный свет уже притушили, оставив только тусклую лампу над микшерным пультом и одинокий торшер в углу, где пристроились две гитары. Группа наконец-то закончила запись новой песни. Она далась тяжело — с третьим дублем, перепалкой и счастливым моментом, когда все вдруг зазвучало идеально. Усталость навалилась бетонной плитой. Кто-то предложил «немного расслабиться». «Немного» растянулось на три часа. Сейчас почти все спали, кто где: басист свернулся калачиком на старом диване, барабанщик уронил голову прямо на стол, обняв пустую бутылку из-под текилы. Только Глеб Викторов и Гриша Смирницкий еще держались, хотя слово «держались» тут явно не подходило. Глеб напился сильнее всех. Он сидел, слегка покачиваясь, и смотрел в одну точку на стене, пока его взгляд случайно не упал на Гришу. Тот тоже был хорош — глаза блестят, щеки розовые, а улыбка какая-то неправильно-мягкая, не его обычная. Гриша сидел рядом, почти плечом к плечу, и тоже слегка пошатывался. Глеб медленно, с трудом переведя взгляд на Гришу, громко хмыкнул. Звук вышел сиплым и глупым. — Ты... чего? — спросил Гриша, слова слегка заплетаясь. — Ничего... — буркнул Глеб и замолчал, уставившись в одну точку на лице друга. Потом его взгляд прояснился, стал почти трезвым, и он вдруг добавил, тихо, но очень чётко: — Красивый ты. Тишина повисла в воздухе, густая, как дым. Гриша моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Удивление на его лице медленно растаяло, уступая место такой же мягкой, пьяной улыбке. — Что, нравлюсь? — игриво выдохнул он, подмигнув с натужной бравадой, которую тут же выдала неуклюжая попытка поправить волосы. — Очень... — без тени сомнения или стеба ответил Глеб. Он не отводил взгляда, и его собственная улыбка была расплывчатой и по-детски искренней. Гриша легонько хмыкнул, поправил волосы и уже собрался ответить чем-нибудь не менее сногсшибательным, как вдруг в комнате повисла тишина. Абсолютная, звенящая. И в этой тишине раздался тяжелый, полный экзистенциальной тоски голос из угла: — Ёб твою мать... Слэм, который на самом деле был трезвее всех (он просто делал вид, что пьёт, потому что наутро надо было сводить треки), сидел за микшерным пультом и безучастно наблюдал эту сцену. Его глаз нервно дёргался. Не сводя взгляд с Викторова, который теперь с нежностью поправлял Смирницкому упавшую на глаза прядь, Слэм молча налил себе полную рюмку водки. Вздохнул, как солдат перед боем. И одним махом выпил её, даже не поморщившись. Жизнь его к такому не готовила. Утро встретило группу беспощадным солнцем, вползающим прямо в глаза через грязные окна студии. Глеб проснулся первым. Лежал он на полу, подложив под голову чей-то рюкзак, и его первая мысль была: «Где мой язык и почему во рту будто кошка нагадила?». Вторая мысль, значительно более тревожная: «Почему я помню, как говорил Смирницкому, что он красивый?» Он сел рывком, чуть не скинув гитару, прислонённую к его плечу. Голова взорвалась колокольным звоном. — Твою мать, — прошептал он. В комнате царил постапокалипсис. Басист дрых на диване в позе эмбриона, причмокивая во сне. Барабанщик так и не отпустил бутылку из-под текилы — теперь она лежала рядом, и на его щеке красовался алый отпечаток этикетки. Гриша… Гриша спал, сидя в кресле, и голова его свесилась набок с таким безмятежным выражением, будто ему снились единороги. А за микшерным пультом сидел Слэм. Трезвый. С кружкой кофе. И смотрел на Глеба взглядом человека, который видел слишком много. — Доброе утро, Ромео, — сказал он с ледяным спокойствием. — Как голова? — Заткнись, — простонал Глеб, растирая лицо ладонями. — Ничего не было. — Ага. Конечно. Ты ему волосы поправлял, Викторов. С нежностью. Я это навсегда запомню. — Я был пьян! — Ты был влюблён, — поправил Слэм и отхлебнул кофе с таким видом, будто пьёт цианид. — Я даже видео снял. На всякий случай. Для истории. Глеб побелел так, что стал одного цвета со стеной. — Ты блефуешь. — Хочешь проверить? В этот момент зашевелился Гриша. Он издал нечленораздельный звук, потянулся — и вдруг замер. В его глазах медленно, как процессор, загружающий Windows 95, начало проступать осознание. Сначала удивление. Потом ужас. Потом глубокая, всеобъемлющая тоска существа, которое вспомнило, что оно само ляпнуло в ответ. — О нет, — выдохнул Гриша. — О да, — ласково сказал Слэм. Гриша медленно повернул голову к Глебу. Глеб смотрел в пол с такой интенсивностью, будто пытался просверлить в нём дыру и провалиться в Китай. — Слушай… — начал Гриша. — Это… я погорячился с этим «нравлюсь». — А я с «очень», — буркнул Глеб в колени. — Мы были пьяные. — Очень пьяные. — Я вообще не в твоём вкусе, — добавил Гриша, пытаясь разрядить обстановку. — У меня же… ну, ноги коротковаты. Глеб поднял на него покрасневшие глаза: — Гриш, заткнись, у тебя нормальные ноги. Ты вообще мужик как мужик. Тишина. Слэм медленно закрыл лицо ладонью. — Вы сейчас снова это делаете, — простонал он. — Что?! — хором рявкнули оба. — Флиртуете. Бессознательно. Это медицинский факт, я вам потом ссылку на исследование скину. А сейчас — вставайте и идите завтракать. Басист, подъём! Басист подскочил как ошпаренный, ударился головой о подлокотник и заорал матом. Барабанщик даже не шелохнулся — его можно было эвакуировать только тяжёлой техникой. — Короче, — сказал Гриша, поднимаясь и решительно отряхивая джинсы. — Давай сделаем вид, что этого не было. — Давай, — с облегчением выдохнул Глеб. — А я не сделаю, — жизнерадостно сообщил Слэм, доставая телефон. — Кому в чат скинуть? Глеб и Гриша переглянулись. В их взглядах было что-то новое — неловкое, смущённое и почему-то чуточку тёплое. — Убью, — сказал Глеб без всякой злобы. — А я помогу, — добавил Гриша. И они одновременно рванули к Слэму, который с диким хохотом выскочил из-за пульта, продолжая нажимать на кнопки телефона. На бегу он успел кинуть в чат видео и короткое: «Парни, кажется, у нас тут любовь». Комментарий пришел через минуту: «Я знал, блять».