Пока я рисую на твоём лице...

Резкое торможение болезненно отозвалось во всем теле, словно кто-то схватил крепко за плечи и потянул назад. Вместе с громким скрежетом покрышек на асфальте остался характерный чёрный след от шин. Машина Ли не была приспособлена для таких городских гонок без правил, да и, откровенно говоря, слишком стара для них. «Старушка» Минхо, повидавшая многие сеульские виды, такое, увы, не одобряла — ей бы пылиться в гараже, а не выписывать пируэты, рискуя рассыпаться в прах. Она пахла прошлым — бензином, ржавчиной и лёгким дымком старого масла. Чудом она выдержала это испытание. Минхо не помнит, как в бешеной спешке, запыхавшийся и взъерошенный, долетел до больничных стен. Словно в бреду он сжимал руль до побелевших костяшек, впиваясь в кожаную обивку ногтями. Выруливал с одной оживлённой трассы на другую, попутно ловя красные сигналы светофоров и гневные гудки. Нарвавшись по дороге точно не на одну камеру, и, кажется, скоро ему придётся разгребать немалые штрафы за превышение скорости на дорогах. Но всё это потом, сейчас приоритеты совсем другие. Его хрупкий мир на мгновение замер и сразу же разбился на мириады мелких острых осколков в тот самый момент, когда из телефонной трубки доносились леденящие душу слова. Одна маленькая фраза Джисона, которую Минхо не с первого раза услышал из-за гула машины, напугала сильнее очередного сокращения на работе и перспективы в скором времени остаться без квартиры и машины. Мужчина бросает машину, припарковавшись прямо у входа в здание и забегает внутрь. Словно на автопилоте: ноги совершенно не слушаются после тяжёлой работы, но Минхо этого вовсе не замечает и продолжает двигаться вперёд. В больничном коридоре его с тревогой встречает Хан и незнакомый парень, не сводивший глаз с закрытой двери, ведущей в приемный покой, куда скорее всего, и увезли Феликса. Сердце бешено колотилось, словно загнанная в клетку маленькая птичка.       — Что с ним? — первое, о чём спрашивает Хо, пытаясь унять дрожь в голосе. Он быстро оказывается рядом с парнем, крепко сжав его холодные, как у мертвеца, руки. Слова давались с трудом, будто горло сдавливали тяжелые цепи. — Где Ёнбок-и? Джи, прошу, не молчи…       — Хо, отпусти, мне больно. — голос Хана казался ослабевшим, он слегка подрагивал, словно вот-вот сломается. Заметив, как болезненно скривилось лицо Джисона от того, с какой силой он сжимал его запястья, Минхо тут же отпрянул в сторону. На бледной и холодной коже парня ярким клеймом уже начали проступать красные следы от крепких пальцев старшего. Он ведь не хотел. Минхо до скрежета стиснул зубы. Никогда не хотел причинить ему боль. И в этом он тоже провалился, как всегда. Почему-то судьба так сильно ненавидела существование Минхо в этой жизни, ведь он то и дело причинял боль дорогим людям. «Прости, прости, прости…» В голове один сплошной хаотичный рой мыслей и ни одной хорошей. Когда Минхо не удавалось в полной мере присмотреть за братом, он начинал терять над собой контроль, хотя знает, что они оба уже давно не маленькие дети. Господи, это реально становится огромной проблемой для их небольшой семьи. И пора было что-то с этим делать. Но сказать — это одно дело, а вот поменять свою устоявшуюся годами жизнь совсем непросто. Минхо привык к такой жизни, привык всегда быть опорой для младших, полностью забыв про свои, когда-то любимые хобби и увлечения. Вернуться к прошлому себе довольно сложно, практически невозможно в одиночку. Смириться с тем, что для любимого человека ты не на первом месте, иногда бывает очень сложно, но Джисон тоже любил Феликса и переживал за него. Ведь он знает, что для Минхо Ликс был самым главным смыслом в жизни, поскольку тот с малых лет находился под его постоянным присмотром.       — Прости, Хани, — едва слышно произносит мужчина, стараясь, чтобы его смог услышать только Джисон. Его каштановые кудри прилипали к взмокшему лбу и шее, а сам парень выглядел не лучше Хо. Ли мучительно хотел обнять его, успокоить, но собственное бессилие сковывало его. Он не мог помочь тем, кто был ему дорог. — Что с ним?       — Множественные ушибы, обширная рана головы, — негромко начинает перечислять Джисон, время от времени с печалью поглядывая на Ли. От сурового взгляда старшего ему становится не по себе, и поэтому Джисон старается говорить почти шёпотом. Про себя повторяет слова как мантру, что в произошедшем нет его вины, это просто несчастный случай, но самому хотелось истошно орать. — Тут такая шумиха была. Врач толком его не осмотрел, а сразу куда-то увезли. Нам ничего не сказали, потому что мы не родственники. Сам же знаешь, как с этим строго. Старший слушает и не перебивает. Ему жизненно необходимо знать, что больше Ликсу ничего не угрожает. А ведь с самого утра у него было плохое предчувствие, нужно было послушать себя и упросить Феликса остаться дома и поработать оттуда. Теперь чувство вины терзало мужчину: не доглядел, плохо справился с ролью старшего брата, все эти мысли неимоверно давили на него. Минхо притягивает к себе зависшего на месте Джисона, нежно скользила по тонкой спине, всеми возможными силами пытается дать понять, что он рядом и всё наладится. Он понимал, что сейчас Хан как никогда нуждается в его поддержке. Слова утешения казались пустыми и бессмысленными, поэтому он просто был рядом, позволяя парню чувствовать тепло своего тела, ощущать, что он не один в этой кромешной тьме. Джисон готов был расплавиться в сильных руках, лишь бы не думать ни о чём другом. Голова раскалывалась. Он уткнулся лицом в плечо Минхо, позволяя горячим слезам обжигать ткань чужой рубашки. Мысли о том, что могло произойти, если бы они опоздали, если бы Феликсу не оказали помощь вовремя… Время тянулось мучительно медленно. Всё то время, что Джисон находился в больнице, ожидая от медиков хоть каких-то известий о состоянии Ликса, гневные мысли никак не покидали его голову. Рой из хаотичных вспышек воспоминаний проникали в сознание, заставляя тело содрогаться. Если бы он не сбежал, как трусливый школьник, исход мог быть совершенно другим. Ярость сдавливала горло, мешая дышать. Он прокручивал в голове все возможные сценарии, где он поступает иначе, где он остается рядом с Феликсом. Их могли бы избить и тогда на койке валялись бы вместе. Но реальность была жестока: он сбежал, оставив друга одного. И теперь Феликс лежал без сознания, а он, Джисон, грыз себя изнутри, утопая в чувстве вины. Хан сжимал кулаки, чувствуя, как ногти впивались в ладони. «Трус, » — прошептал он себе, и это слово, словно раскалённый клинок, пронзало его душу. Каждая секунда отзывалась ударом молота в голове. Он не мог усидеть на месте, бродил по коридору, как загнанный зверь. В глазах всё ещё стояла картина: окровавленное лицо Феликса, безжизненное тело на земле. Эта сцена преследовала его, не давая покоя.       — Ты сделал всё, что мог. И благодаря тебе, Феликс сейчас в безопасности. Врачи сделают всё, чтобы наш Ликси пришёл в себя, слышишь? — тихо шепчет Минхо, кладя подбородок на плечо младшего, в надежде, что эти слова помогут утешить Джисона. Хотелось бы самому верить в свои же слова. Взгляд мужчины был направлен на брюнета, который продолжал сидеть на скамейке возле дверей в отделение.       — А это кто?       — А… — оживает Хан, выныривая из плена родной куртки Ли. Его щёки слегка порозовели после выплеска накопившихся эмоций в несчастную куртку Минхо. — Это Хёнджин. Я встретил его в одном переулке, когда побежал за помощью.       — Теперь в двух словах, что вообще произошло? Пока Минхо не контролирует ситуацию, он бессилен. А быть слабым не в его манере: всегда старший и всегда сильный. Такую роль дали ему родители, и сворачивать с этого пути было никак нельзя. Такой вот груз на плечах приходилось носить с момента гибели родителей.       — Сначала всё было хорошо: мы с Ликсом работали, а потом решили выйти пообедать, а когда гуляли наткнулись на местную гопоту и… — парень сильнее вжимается в крепкие объятия. — Феликс принял весь удар на себя, а мне сказал бежать. И я побежал, бросив его там… Как трусливый младшеклассник сбежал, даже помочь ничем не смог. А когда вернулся вместе с Хёнджином, тех отморозков уже не было, скорее всего они быстро сбежали, поняв, что Феликс без сознания. Джисон замолчал, укутанный в крепкие объятия мужчины. Скучать с братьями Ли в этой жизни ему точно не предвидится. Если приключения продолжатся с той же периодичностью, то прическа из седых волос была уже не за горами. Шли долгие секунды, минуты. Хан вздрогнул, когда понял, что Минхо больше не обнимал его. Прислонившись спиной к стене, он прикрывает уставшие глаза и глубоко вдыхает больничный воздух, пропитанный стерильным спиртом и откуда-то взявшейся болью. Внутри мгновенно поселилась ледяная, тошнотворная пустота. Джисон обернулся в поисках парня; тот медленно направлялся в сторону Хёнджина. Ему была знакома эта зловещая тишина, предшествующая страшную бурю. Хорошо знал этот огонёк, мелькающий в тёмных глазах Минхо, когда тот балансировал на самой грани. В такие моменты старшего было не остановить, даже если пустить в дело руки. Хёнджин, казалось, не замечал надвигающейся опасности, продолжая сидеть, не поднимая взгляда с пола. Мыслями застряв где-то глубоко в себе, он не обращает внимания ни на что вокруг.       — Эй, моднявый, — раздается рядом хриплый голос. Хван не сразу понимает, что это адресовано ему, продолжая созерцать напольную плитку. Но в гулкой тишине коридора голос вновь прозвучал, но настойчивее и резче. — Я вообще-то к тебе обращаюсь! Хван вздрагивает и наконец поднимает взгляд. В карамельных глазах застыли капельки слёз, выплакать которые уже откровенно не хватало никаких сил. Перед собой парень увидел человека, до боли похожего на Феликса, за исключением цвета волос и заострённых черт лица. В его взгляде читалась накопившаяся за годы усталость, но в то же время и какое-то странное понимание, будто он знал, что чувствует сейчас Хван. Хёнджин сразу же понял, что перед ним брат Феликса — Ли Минхо.       — Так ты теперь новый друг Ликса? — спрашивает мужчина, присаживаясь рядом. В его голосе сразу же слышится какое-то, непонятно откуда взявшееся, презрение, враждебность, и это определённо не нравится Хвану. Он ничего не сделал старшему, чтобы выслушивать в свою сторону недовольные высказывания. — Не слышал о тебе.       — А не слишком ли ты контролируешь жизнь брата? — в голосе Хвана были слышны язвительные нотки. Он прекрасно понимал, что сейчас говорит лишнее, но адреналин в крови всё ещё не отпустил. — Кажется, он уже довольно большой мальчик, чтобы сидеть под колпаком братика с синдромом гиперопеки! Хёнджин мысленно уже пожалел о том, что его рот работает быстрее, чем соображает мозг, когда увидел, с какой злобой на него посмотрел Минхо. Казалось, перед ним восстал разъярённый дракон, готовый обрушить пламя гнева. В голове сразу же вырисовывалась картинка, как Ли старший со блаженной улыбкой четвертует бедного фотографа, а затем под весёлую музыку закопает где-то на окраине города. Не так он представлял первое знакомство с родственниками парня, который ему был симпатичен.       — Ещё раз скажешь такую херню, пропишу по смазливой роже. Устроим урок хороших манер, вот то Ликс обрадуется, — огрызается Ли, бросая косой взгляд на брюнета, теперь уже нового знакомого. Хёнджин, чувствуя на себе испепеляющий взгляд Минхо, решил не обострять ситуацию ещё больше. Он понимал, что Ли сейчас на взводе, и любое неосторожное слово может привести к новому взрыву. Говорить сейчас — всё равно, что подливать масла в огонь. Как же хотелось поставить Минхо на место и показать, что не только ему одному небезразличен Феликс. Но и оберегать от всех напастей младшего брата это уже какой-то сдвиг по фазе, возможно, ему пора пройти курс у психолога, дабы не мучить, перво-наперво, свою душу. Хван судорожно вздохнул, стараясь унять бушующие внутри него эмоции. Ему совершенно не нравилось, как старший Ли держал контроль над жизнью младшего, о чём благополучно поведал ему Джисон, пока они сидели в ожидании новостей от врачей. Оказывается, когда Хан трясся весь на нервах, он становился тем ещё болтуном, и в разведку того лучше никогда не посылать. Вот этот парнишка Джисон ему определённо понравился куда больше, с ним было как-то спокойно, наверное, Феликс собирает вокруг себя лишь таких добродушных и приятных людей. За исключением Минхо, тот слегка подпортил статистику, но родственников же не выбирают. Но если Хёнджин хочет стать ближе к этому смелому блондину, то придётся каким-то образом найти общий язык с его братом. Кажется невыполнимым, но это не значит, что у него не получится.       — Минхо, прекрати, — просит подошедший к парням Джисон. — Ведёте себя как маленькие дети. Пока вы тут цапались, как кошка с собакой, я успел перекинуться парой слов с врачом Ликса!       — Как он? Хван инстинктивно напрягся, ожидая услышать хоть какие-то новости. Он был готов к любым: плохим или хорошим, но всё же надеялся на благополучный исход. Мельком глянув на Минхо, тот готов был подорваться с места, но маленькая ладонь Хана его остановила, опустившись на плечо. Было видно, как по бледному лицу старшего крупными каплями стекал холодный пот, тот стирал его рукавом куртки, которую так и не снял.       — Сказал, что операция прошла успешно и он стабилен. Чуть-чуть стало легче.       — К нему можно?       — Нет. Феликс сейчас отходит от наркоза в реанимации, ему наложили пять швов на одну рану, — поясняет Джисон, нервно теребя свою несчастную кофту. Он ещё как-то мог выдержать тяжёлый взгляд Минхо, но присоединившуюся ещё одну пару глаз уже не смог. Сейчас им всем необходим отдых, события сегодняшнего дня вымотали не на одну ночь вперёд. — Думаю, лучше приехать к нему завтра. Он всё равно спит, да и не пустят так просто к нему, на меня так косо смотрели, пока с врачом вопросы решал. Ни одна медсестра или санитарочка нас не пропустит, а вторая ещё и шваброй поимеет.       — Да, — соглашается на заявление Хана стоявший рядом Хёнджин. — Сейчас мы ему ничем помочь уже не сможем, а о себе тоже позаботиться стоит, особенно тебе, старший братишка.       — Чё вякнул?!       — Потише, ребята! — послышался со стороны поста громкий женский голос. — Вы здесь не одни!       — Простите! — быстро произносит Джисон, толкая двух здоровых оболтусов ближе к выходу из больницы. С ними он ещё натерпится. И всё же, какая непредсказуемая бывает жизнь, подкидывает им на пути то одно испытание, то другое, похлеще первого, а силы уже на исходе и запасов никаких брать неоткуда. Возненавидишь эту самую жизнь всей душой, но продолжаешь бороться ради чего-то, и Джисон тоже надеялся, что у Феликса есть та самая причина не сдаваться. По крайне мере у Минхо она точно была, только вот Хан не был её главной составляющей. В его жизни всегда будет только Феликс и кто-то ещё, всегда дополнение к уже существующей сильной любви к брату. Он понимал, что Хо тоже необходима помощь, ведь Ликса следовало бы уже отпустить во взрослую свободную жизнь, а не держать подле себя, оберегая как зеницу ока. Но прежде всего, это должен был понять сам Минхо.       — Хо, я устал от бесполезной ругани, — голос Джисона тихий и довольно усталый, а сам парень выглядел не лучше. — Поехали домой.       — Залезай в машину. — Минхо какое-то время смотрит на то, как Хан спокойно залезает на заднее сидение машины и захлопывает дверь. Лица не разглядеть, но старшему кажется, что тот уже провалился в глубокий сон. — Эй, моднявый… как там тебя.       — Хёнджин. — слышится в ответ.       — Точно, моднявый, — холодно произносит Хо. — Тебе лучше держаться подальше от Феликса.       — Это ещё почему? Он взрослый парень и может сам решить, с кем он может и хочет общаться.       — Потому что ты мне не нравишься, — коротко отвечает Ли, поворачиваясь в сторону Хёнджина.       — И это всё? — голос Хвана дрожит от злости. — И это всё, что ты можешь сказать? Твой брат чуть не помер в каком-то сраном закоулке! Очнись уже, Минхо! Хёнджин с силой толкает мужчину в сторону так, что у Хо не получается удержать равновесие, и он падает на асфальт, хорошо приложившись о него спиной. Этот человек — Ли Минхо — был невыносимым придурком. Даже не обернувшись, Хван направился обратно к себе в студию, где его ждал Бан Чан. Настроения не было никакого, но работу нужно было продолжить, чтобы успеть к дедлайну, а уже завтра он вновь вернётся в стены этой больницы, чтобы увидеть Феликса. По закону подлости, именно сейчас должен пойти проливной дождь с грозой, чтобы показать всю ту опустошённость, которую чувствует Хван Хёнджин в данный момент. Но чем дальше он отходил от больницы, скрываясь в многолюдных улицах города, тем светлее становилось на небе — вот как назло. Было не скрыться от палящих лучей солнца, они проникали везде, куда бы ни стремился зайти брюнет, словно преследуя его по пятам.

***

      — Вот скажи, какой чёрт тебя укусил, Хо? — раздражённо произносит Хан, вытаскивая большую связку ключей из кармана джинс. — Бесишься, как девчонка в пмс, даже хуже. Сил с тобой спорить уже никаких. Я сейчас реально взорвусь! Загорается тёплый свет бра, освещая небольшую прихожую. Тишина. Эта двушка не дом для Джисона, но здесь живёт его дом, в который он любил всегда возвращаться. Его однушка чаще всего пустует, чем бывает хоть кем-то наполнена; там его никто не ждёт, если не брать во внимание одиноко стоящий на подоконнике кактус. Может, и он уже не ждёт. Впервые в их квартире тихо настолько, что она совершенно не успокаивала, а лишь наоборот, сильно нервировала. Джисон первым заходит в квартиру, стягивая многострадальную кофту и бросая её на тумбу, кеды улетают в сторону входной двери. Он настолько зол, что мог бы прибить грязным ботинком своего парня, но он не настолько жесток, возможно, он и пожалеет об этом когда-нибудь. Навстречу из приоткрытой двери комнаты выбегает лишь один рыженький Суни, услышавший копошение в коридоре. Двое других товарищей из кото-братвы решили не справляться о состоянии хозяина: по сути, вернулся, а значит, всё хорошо и можно не волноваться. Краем уха Хан слышит, как тихо захлопывается входная дверь, но не спешит оборачиваться. Дневной испуг за друга сменился на раздражение, стоило только Хо открыть свой рот в сторону Хвана. Едва слышные шаги босых ног становятся тише в глубине комнаты, а затем вспыхивает тёплый свет лампы, освещая небольшое пространство. Сейчас Минхо ведёт себя довольно тихо и спокойно, даже злобно не бухтит, неужели батарейка злорадства села? Пройдя до кухни и поставив чайник, Джисон молча уходит в ванную, чтобы сполоснуть лицо и руки; хотелось отмыться от событий сегодняшнего дня. Он буквально ощущал себя грязным: дорожная пыль в растрёпанных волосах, потное тело, которое изнывало от усталости, и кое-где слегка видневшиеся ссадины. Покрутившись перед зеркалом, Хан замечает, как понемногу уже начали багроветь синяки в местах, которые не избежали столкновения с горячим асфальтом. Горели и те следы, что были оставлены руками Феликса, когда тот, спасая трусливую шкуру друга, полностью забыл о себе и в итоге пострадал сильнее всех. Было чертовски стыдно, в первую очередь, перед самим Ликсом, и хотелось как можно скорее вернуться и извиниться. Врач, с которым он беседовал, рассказал не так много, как хотелось бы, ввиду того, что Джисон не являлся родственником блондину, а Минхо был эмоционально не в том состоянии для объяснений. Поэтому завтра с самого утра, они вновь поедут в больницу, где старший уже с ясной головой обсудит всё с лечащим врачом. Взглянув на себя в зеркало, раздетого по пояс, Джисон замечает в проёме двери своего помрачневшего парня, про которого, честно говоря, успел уже позабыть, пока занимался самобичеванием. Минхо выглядел тоже не лучшим образом: тёмные синяки под глазами выдавали его любовь к сверхурочной работе и редким часам сна по ночам.       — Чего-то хотел? — Хан решает заговорить первым.       — Прости.       — За что?       — Я опять повёл себя как полный придурок. — признаётся Хо, пристально разглядывая спину Хана. Его плавные изгибы всегда пленили Ли, даже небольшой шрам на правой лопатке, оставленный после неудачного падения, ничуть не портил картины.       — И с этим не поспоришь, — соглашается с ним Джисон, продолжая буравить фигуру мужчины в отражении зеркала. Он действительно был котом, гордым, категорически не любящим признавать свои ошибки. — В данной ситуации ты реально был придурком. Мне стыдно. Минхо вплотную подходит к парню, обнимая того со спины. Голова касается оголённого плеча, а отросшая чёлка каштановых волос слегка щекочет медовую кожу. Хан улыбается лишь уголками пухлых губ, пускай старший этого и не видит, но точно знает, на какие рычаги нужно надавить, чтобы разрушить каменную стену обиды. Подушечками пальцев мужчина чувствует, как подрагивает тело Джисона от его прикосновений, руки же у него ледяные, хоть на дворе жаркое лето. В моменты, когда сознание захватывает гнев, сказать что-то лишнее не составляет особого труда. Хо сильнее сжимает тонкую талию Хана, спускаясь ладонями ниже, ближе к резинке трусов, а горячие губы, опаляя жаром, блуждают по изгибу шеи, вдоль сонной артерии, пульсирующей в бешеном ритме.       — Хо, прекрати, — просит Джисон, прикрывая глаза. Парень оголённой спиной чувствует, как крепко к нему прижимается Минхо.       — Не хочу, — мычит мужчина, когда для ответа приходится оторваться от желанной добычи. Руками он продолжает водить по стройному торсу то вверх, задевая горошинки сосков, то опять уходя вниз, цепляясь ловкими пальцами за резинку.       — Мин… хо, — с пухлых губ срывается первый стон, который Джисон хотел сдержать.       — Мне точно стоит остановиться, Хани? — хриплый голос звучит над самым ухом, опаляя теплом. Одной рукой Минхо задирает подбородок Джисона выше, чтобы тот мог видеть их отражение в зеркале. — Скажи же. Джисон давится стоном, когда видит, как затуманенный взгляд Минхо с лихорадочной страстью прикован к нему, будто тот находится под чьим-то контролем. Не отводя хищного взгляда, Ли прикусывает мочку уха, слегка её посасывая. Хан чувствует, как по телу пробегает волна мурашек, смешиваясь с нарастающим возбуждением. Его пальцы судорожно сжимают мягкую ткань домашних штанов старшего, пока Минхо методично оставляет влажные дорожки по шее, спускаясь ниже, нежно касаясь аккуратных плеч. Каждый его выдох ощущается на коже диким пожаром, стремительно доводя до эйфории. Ягодицами парень чувствует, как сильно упирается в них член старшего. Джисону до одури хотелось забыться в крепких объятиях Ли, который, по видимому, вообще не хотел отпускать парня далеко от себя, будто боясь потерять. Он доверяет Минхо абсолютно во всём, доверяет его прикосновениям, даже если они обжигают и ранят. Ли вновь шепчет что-то неразборчивое Хану на ухо, слова тонут в шуме крови, пульсирующей в висках. — Остановись, — срывается с губ. Джисон и сам не верит, что говорит это, когда в штанах пульсирует напряжение. — Давай прекратим, Хо. — Ты точно в этом уверен? — губы вновь возвращаются к шее парня, он немного дышит в отросший кудрявый каштан и затем медленно спускается вниз, сцеловывая маленькие капельки пота. Ему нравится привычный вкус и запах Хана, без всякой примеси дорогого одеколона или косметики. Неожиданно что-то щёлкает в голове Минхо, и тот резко разворачивает Джисона к себе лицом так, чтобы младший задницей упирался о раковину. Яркая вспышка и роковая ошибка — посмотреть в глубокие тёмные глаза Хо. Они по-своему прекрасны, тёмно-янтарной радужки почти не видно из-за расширенных зрачков. И Хан понимает, каким взглядом смотрит на него мужчина: влюблённый до одури, готовый уничтожить весь грёбанный мир, если хоть кто-то встанет против. Одурманенный, слегка одичавший от бесконечного волнения за младшего брата Ли готов рвать и метать, если затронут его самое сокровенное сокровище. Ловкими пальцами Минхо поддевает тугую резинку трусов парня, спускаясь ниже. Джисон судорожно хватает воздух, чувствуя, как по телу вновь разливается жаркая волна возбуждения. В ответ он лишь тихо поскуливает, чуть ли не до крови прикусывая нижнюю губу. Парень выгибается, опираясь на крепкое тело Хо, пока тот аккуратно сжимает набухший член, проводя большим пальцем по чувствительной головке. Его ноги дрожат, но хватки Минхо хватает, чтобы не свалиться на холодную плитку пола. Он ускоряет темп, наслаждаясь каждым стоном, каждым вздохом, каждым движением тела Джисона в ответ. Внизу живота приятно тянет и Хан понимает, что уже готов кончить от любого дальнейшего действия, поэтому поддаётся нарастающему темпу старшего, доводя до экстаза. Сперма брызжет на руку Минхо, а сам Джисон обмякает, повисая на нём. Он тяжело дышит, пытаясь прийти в себя, пока Ли решает помочь кончить уже себе. Головой мужчина упирается в изгиб шеи парня, кожа из-за пота была липкой и слегка солоноватой. С глухим стоном Минхо изливается в свой кулак, а дальше — лишь всепоглощающая тишина. Она оглушает, прерываемая только тихим гулом работающей вентиляции.       — Минхо. — совсем тихо произносит Хан, попутно приходя в себя.       — М? — голова старшего всё так же покоится на плече младшего. — Что такое, Хани?       — Тебе стало легче? — парень задает мучивший его долгое время вопрос. — Хоть чуть-чуть? Они оба замирают. Минхо какое-то время молчит и даже, кажется, не дышит. Джисон и не торопит его с ответом, прекрасно понимая, что такой страстью Ли изгоняет из себя скопившихся в разуме бесов. Каждый раз — игра в одни ворота.       — Да. — коротко отвечает Хо после нескольких минут мучительных раздумий. Он поднимает голову с плеча и аккуратно приближается к лицу Хана так, что из-за этого они слегка столкнулись носами. Джисон прикрывает глаза, жаркое дыхание Минхо опаляет его щёку. Он чувствует, как учащается его сердцебиение, отстукивая безумный ритм где-то в горле. Надеюсь, что это действительно так, а не очередное твоё вранье. Проносится в голове Джисона эта дурацкая мысль, которую тот быстро прогоняет, не хотелось ещё больше портить атмосферу мнимого спокойствия.       — И что ты вообще наделал? — Хан вновь поворачивается к зеркалу и видит на шее багровеющие засосы. — Лето на дворе, как я в таком виде выйду на работу?       — А что, красиво, — лёгкая улыбка трогает тонкие губы Ли. Хану трудно устоять, когда перед ним именно такой Минхо, такой уютный и родной, без его личных бесов в голове. — Надо бы принять душ, ты же за этим сюда заходил? Минхо берёт Джисона за руку, аккуратно помогает тому до конца раздеться, а сам наспех скидывает оставшуюся на себе одежду и залезает следом в глубокую ванную. Тяжёлый день подходит к концу, неозвученных вопросов по-прежнему слишком много, как и невысказанных чувств. Сидя в полунаполненной ванне, Хан наблюдает за тем, как Хо быстро взбивает до пышной пены в своих тёмных волосах его ароматный шампунь с каким-то экзотическим вкусом, а сам парень никак не может отпустить сегодняшнюю ситуацию. Они сидят друг напротив друга, молчат, но по взгляду и так можно было понять многое. В голове слишком много мыслей, слишком много страхов и опасений. Сегодня он мог навсегда лишиться близкого друга, который сейчас лежит в реанимации, и не ясно, когда очнётся, а всё, что он сделал, — получил удовольствие. Жалко. Подло. Противно. Тёплая вода стекает по лицу, смешиваясь со слезами. Когда те начали течь, сказать сложно, наверное, когда в тёплом янтаре напротив Джисон разглядел сожаление. Он чувствует горячие ладони на щеках, но медленные успокаивающие поглаживания вовсе не приводят в чувства, лишь больше нагнетают обстановку.       — Почему ты такой? — Через какое-то время начинает говорить Хан, убирая руку Минхо от своего лица. Образовавшийся ком в горле мешает ему говорить.       — Какой, Хани?       — Импульсивный. Иногда я тебя совершенно не понимаю, — мужчина проводит рукой по мокрым и спутанным кудрям, убирая их назад, чтобы они не скрывали лицо Хана. — Твоя агрессия выводит меня из себя, а утешение находишь в плотских утехах или в зале, набивая людям лица, причём всегда, другого выхода ты вовсе не замечаешь. Минхо молча слушает, не встревает в монолог парня, давая тому выговориться. Он никогда не считал это проблемой, пока его действия не нарушают закон.       — Сегодня ты чуть не набросился на Хёнджина, хотя он очень даже помог в ситуации с Феликсом.       — Опять ты про него. — вновь раздражение.       — Вот видишь, ты даже говорить про это не желаешь, — произносит Джисон, поднимаясь из ванны. Вода уже остыла, а сидеть в мыльной луже не хотелось. — Прими помощь, Хо. Это нужно в первую очередь тебе самому. Хан не хотел давить на мужчину, но казалось, что иного способа докричаться до его сознания просто не существовало. Он цепляет длинное полотенце с крючка и насухо вытирается, наспех надевает чистое бельё и выходит из ванной, оставляя Минхо одного разбираться со своими тараканами в голове. Чайник давно вскипел и начал потихоньку остывать, лишая возможности домочадцев выпить горячего напитка. В холодильнике пусто, как и у этих двоих на душе. Хотелось закрыть глаза и вовсе не вспоминать этот день, пусть под конец и было чуть-чуть приятно.

***

Темнота. Дышать тяжело, словно лёгкие заполнены противной, тягучей жидкостью. Грудную клетку сковали стальными цепями, и сделать спасительный вдох практически невозможно. Схожее чувство, когда тонешь, но страха перед гибелью нет совершенно никакого. Феликсу до противного знакомо это ощущение медленного течения в никуда, когда сознание само по себе дрейфует в невесомости, вдалеке от физического тела. Такое было, когда в него вливали тонны новых препаратов, чтобы заглушить боль разума и тела. Попытка открыть глаза на этот раз увенчалась успехом. Но вот опять темнота. Здесь нет ничего абсолютно, одна пустота и эхо его собственных мыслей. Тело буквально плывёт по течению, если бы это пространство могло быть водой. Феликс не чувствует ни своих рук, ни своих ног. Из-за шума в ушах, похожего на помехи от старого бабушкиного телевизора, голова начинает гудеть ещё сильнее. Множество маленьких разрядов прожигают мозг. Боль медленными пластами расползается по всему телу, будто в нём нет ни единой живой клеточки, что не испытывала бы её. Ему кажется, что он умер на том дурацком старом асфальте всеми забытой сеульской улицы, а это пространство, больше похожее на вакуум, какой-то перевалочный путь для его души, как часто бывало в фантастических фильмах, что он периодически смотрел с братом. И каким-то образом сейчас должен задребезжать яркий, спасительный белый свет, который приведёт к вратам Рая, а может быть, совсем в иное место. Неважно куда, лишь бы избавиться от этой угнетающей тишины. В памяти всплывает последний момент перед полной отключкой: затылок нещадно жгло, а во рту был противный металлический привкус крови. Совершенно один. Феликсу от этого даже не страшно и совсем не одиноко, он в принципе и хотел такого исхода, чтобы не видеть искажённые лица любимых людей. Не хотел заставлять их страдать. В голове пустота. Не хотелось думать ни о Минхо, ни о Джисоне, ни о своей неудавшейся жизни. Феликс готов был расплакаться, но глаза как назло были суше Сахары, ни следа на хоть какие-то капельки солёных слезинок. Все те годы, что он провёл в самых различных больницах, было ли хоть что-то по-настоящему значимое? Он всё так же любил брата, а это та самая константа, которая никогда не изменится ни при каких обстоятельствах. Феликс вновь открывает глаза, и в этот раз перед ним длинный тёмный коридор. Ноги понемногу начинают слушаться, и он может, наконец, сделать первый шаг навстречу неизвестности. Темнота потихоньку рассеивается, сменяясь на приятное свечение. Первое, как ему показалось, воспоминание было походом в детский сад вместе с Минхо, тот крепко держал его маленькую и хрупкую ладошку. Кадр сменяется, и вот начальная школа. Минхо вновь ведёт младшего за руку. Первый класс и первая влюблённость в девочку из параллели. Выпускной и такой заветный пропуск во взрослую жизнь. И больницы, больницы, больницы… Почему-то брат всегда был рядом во все «первые» моменты в жизни Феликса. Даже родители не знали так много, как знал о нём его родной Минхо. Минхо вновь читает ему сказки на ночь, когда мама опять задержалась на любимой работе, а отец уже давно спит в соседней комнате, громко похрапывая. И вся жизнь — Минхо, Минхо и Минхо… Был ли хоть один день без присутствия старшего брата в его жизни? Кадр сменяется… Феликс прикрывает глаза, чтобы вновь взглянуть на всплывающее воспоминание. Оно определённо чем-то отличалось от других, но парень не сразу понимает чем. Такое же тёплое, приятное сердцу, оно не могло принести ему боли или каких-то других негативных эмоций. Блондин протягивает руку навстречу этим моментам в его жизни, думая, что опять окунётся в силуэт брата. Но перед ним неожиданно возникает фигура Хёнджина, с которым познакомился довольно необычным для него образом. Брюнет неотрывно смотрит на него и даже не шевелится, улыбается чертовски красивыми губами, которые Феликсу хотелось попробовать на вкус. Они, наверное, такие же мягкие, как представлял себе во снах блондин, а притягательная улыбка манила ещё сильнее. Ликс сделал еще один шаг, сокращая разделявшее их пространство до опасного минимума. Ещё чуть-чуть и они бы столкнулись, но он вовремя останавливается, вглядываясь в бледное лицо брюнета. Хотелось что-то сказать, но правильные слова было так сложно подобрать, они то и дело застревали где-то в глубине. Но какой в этом смысл, если он здесь совершенно нереален? Он вновь посмотрел в тёмные глаза Хвана. В них Феликс видел раскалённое тягучее золото, они горели так ослепляюще ярко, манили своим неугасающим желанием жить и творить. И ему это удавалось на все сто. Ему бы тоже хотелось просто жить, восстать бы из пепла прекрасным огненным фениксом и взлететь. Ли очень жаль, что он так и не попал на выставку Хван Хёнджина, человека, с которым его так жестоко столкнула судьба. Будь у него времени чуть больше… Они же просто незнакомцы, которые хорошо провели время на фестивале фейерверков. Но почему-то рядом с Хваном Феликсу становилось спокойнее, словно он обрел утраченную когда-то целостность. Похоже, брюнет и был той недостающей деталью в его жизни. Он готов был любоваться этим человеком долгое-долгое время, но в какой-то момент выражение лица брюнета стало совсем иным. Хван вновь поднимает потемневший взгляд на Ликса. Его будто перекосило от боли, но уже точно не своей. Всё бесповоротно меняется, когда в этой звенящей тишине послышался слабый, еле различимый шёпот. Он становится громче, обретая отчётливые по форме слова. Кто-то звал Феликса по имени. Зов становился настойчивее, и вместе с ним в этой пустоте начали проявляться очертания. Сначала размытые, неясные, а затем все более чёткие и определённые. Феликс почувствовал, как по щеке скатилась одинокая слезинка. За ней последовала вторая, третья. Стало намного легче. Солёные слёзы текли по щекам, а вместе с ними уходила и та боль, что копилась годами, намереваясь вырваться и обрушиться на всех ядерным дождём.       — Феликс… Парень вздрагивает, когда раздаётся знакомый голос, так настырно зовущий его. По спине пробегает стая мурашек, заставляя мелкие волоски на загривке встать дыбом. Он резко оборачивается, пытаясь отыскать источник звука. Но никого не видит, вокруг всё такая же тёмная пустота, а впереди мигает блуждающий огонёк. Словно Путеводная звезда, ведущая затерявшегося путника к его цели.       — Феликс… Голос громче. Настойчивей.       — Ёнбок-и… пора просыпаться… Кто-то силой подталкивает парня вперёд, сердце лихорадочно бьётся в груди. Феликс боится обернуться, боится, что если посмотрит назад, то непременно захочет остаться, ведь ощутил знакомое прикосновение тепла к спине. Водоворот захватывает его, затягивает в свою неизвестную пучину, куда его занесёт в этот раз — никто не знает. Блондин прикрывает глаза из-за яркого ослепляющего света его новой звезды. Пора было возвращаться.

***

За последние пару дней, которые прошли в полной тишине, Хо мучила ужасная бессонница из-за многочисленных кошмаров. Он долгое время крутился в постели, пока не нарушал чуткий сон Джисона, а тот, в свою очередь, отводил его на кухню и заваривал горячий чай с мёдом. Это никак не помогало справиться с проблемой, но хоть как-то расслабляло напряжение в теле Минхо. Всю неделю он исправно приходил рано утром в больницу проведать брата, но тот всё так же лежал без сознания, хотя врач уверял старшего, что его состоянию ничто больше не угрожает и остаётся только ждать. Ждать, когда сознание его Ёнбока решит пробудиться. Для этого ему рекомендовали почаще разговаривать с ним, даже без разницы о чём. Держать за руку и просто говорить, выводить младшего в реальный мир. Он рассказывал о жизни в их маленьком мирке, какими разбойниками стали Суни, Дуни и Дори без его пристального надзора. Мужчина говорил обо всем, что могло бы заинтересовать Феликса, надеясь услышать хоть какой-то отклик, увидеть движение ресниц или слабое сжатие пальцев. В глубине души Хо всегда верил, что Ликс сильный и обязательно выкарабкается, другого и быть не может. Лицо блондина, обычно оживлённое и веселое, сейчас казалось усталым и осунувшимся. Гематомы потихоньку начали сходить, тело начинало приходить в более-менее норму, если так можно было выразиться в случае его брата. Приходил и тот самый Хёнджин, сидел с Феликсом по несколько часов, пока сам Ли отходил по работе — всё же за счета приходится платить именно ему. И что вообще мог найти в нём Ликс? Что действительно оставалось для старшего загадкой, так это вкусы его брата в людях. Минхо хотелось его выгнать, он портил атмосферу своим присутствием, но рука не поднялась. Ли не знает почему, но после того не очень удавшегося вечера с Джисоном, после которого на какое-то время между ними образовалась небольшая пропасть, он кое-что всё-таки обдумал, хотя было и сложновато признавать, что всё в жизни меняется. Когда Феликс очнётся, то мужчина обязательно поговорит с ним об этом странном парне, и тогда уже окончательно решит, что будет с ним делать — помиловать и пусть хвостиком крутится где-нибудь рядышком или же придётся избавить брата от лишнего мусора. Он до сих пор считал новых знакомых опасностью, пока лично с ними не будет хорошо знаком. Крыша едет конкретно. Минхо иногда наблюдал за парнем из-под приоткрытой двери палаты, пока тот не видел, и, на удивление, Хван не делал ничего подозрительного, просто сидел так же, как и сам Хо, держал руку Феликса и иногда менял своё положение из-за затёкших ног. К горлу подступал предательский вязкий ком всякий раз, когда Хёнджин начинал свой монолог с Ликсом, попутно рисовал что-то в своём блокноте, который таскал всё время под боком. Один раз Минхо видел рисунки из того самого секретного блокнота: там было много всего — от обычных рисунков природы до портретных работ. И был рисунок самого Ликса, на который Минхо сразу же обратил внимание: россыпь крупных веснушек брата Ли ни с чем не спутает. Всё-таки этот парень красиво рисовал, ну или таким рисовал он лишь Феликса. Придраться было, к сожалению, не к чему. И в какой-то момент между ними настало негласное перемирие. Тяжелые шторы в палате Феликса почти не пропускали свет, создавая ощущение глубокой ночи, хотя солнце уже стояло высоко. В тишине больничных стен раздался тихий, приглушённый стон. Сидевший долгое время возле больничной койки сонный Минхо резко вздрагивает, словно от удара током. Он мигом подрывается к брату, сжимая его бледную ладонь, которая до этого покоилась поверх одеяла. Мужчина увидел, как веки Феликса дрогнули.       — Ёнбок-и, — тихонько шепчет Минхо и ресницы младшего вновь вздрагивают. — Я здесь, Ликси, я рядом… В этот момент в палату входит Хёнджин и замирает как вкопанный. Он сразу понимает в чём дело и бросается на поиски врача, позабыв про сетку апельсинов, что держал до этого в руке. Она тяжёлым грузом упала на пол, а оранжевые витаминки расползлись по палате.       — Хо…       — Да, Бокки, это я. — Минхо наклоняется над братом, чтобы быть в поле его зрения.       — Где я? — спрашивает блондин, пытаясь приподняться, но вовремя был перехвачен крепкими руками брата. Феликс переводит взгляд с обеспокоенного лица Минхо, затем ниже, на больничную сорочку, под которой виднелись спутанные датчики от какого-то медицинского оборудования. Их хотелось сорвать, избавить себя от этих холодных проводов и сбежать куда подальше, а лучше к себе в тёмную комнату.       — Успокойся, Феликс, — просит Минхо, молясь про себя, чтобы этот чёртов Хван привёл врача как можно скорее. — Сейчас придёт врач и осмотрит тебя, не брыкайся. Феликс будто и не понимает, о чём сейчас говорит Минхо: он всё ещё видит перед собой толпу отбросов, которая так безжалостно издевалась над ним. Он не из пугливых людей, он многое пережил за свои двадцать четыре с небольшим. Но страх окутывает, подчиняя себе сознание. Неожиданно в палату влетает сначала сам Хёнджин, а за ним уже спокойно заходит молодой мужчина в халате, очевидно, это был врач, и постовая медсестра. Лицо Хвана красное, будто он только что пробежал марафон. Парень пытается отдышаться, а затем уже обращает внимание на сидящего в койке человека. Длинные светлые волосы были растрёпаны, и кое-где образовались небольшие колтуны, хотя они с Хо старались и ухаживали за ними. Впалые щёки и тёмные мешки под глазами, но это всё тот же Ликс, которого он увидел в ночь фейерверков, и тот самый Ликс, которого он рисовал последние недели три.       — Феликс, — начинает говорить врач, подходя ближе. — Вы сейчас находитесь в городской больнице, я ваш лечащий врач — Ким Сынмин. Феликс смотрит неотрывно, пытается понять, что ему растолковывает врач. Голова кружится, а в глазах рябит. Основную мысль он всё же улавливает, когда слышит о нападении. Ему рассказывают кратко обо всех повреждениях и что нужно остаться в больнице на какое-то время, чтобы организм пришёл в норму. Но Феликс и не собирается оставаться в этих стенах. Он смотрит на брата, который всё это время сидел рядом, затем переводит взгляд на стоящего неподалёку Хёнджина. Тот даже и не пытается подойти ближе.       — Хёнджин, — тихо произносит Ликс, отстраняясь от Хо. Его голос ещё слабый, но в нём ощущалась та сила, которая и пленила Хвана совершенно недавно. — Спасибо, что помог.       — Было бы за что, — на губах брюнета играет лёгкая улыбка. Доктор Ким уводит Минхо к себе в кабинет, чтобы решить вопросы по поводу страховки и дальнейшей реабилитации Феликса, чтобы не вводить самого парня в тяжёлые дебри огромных счетов.       — Вот мы и остались одни, — вроде ничего страшного, но руки Хвана слегка подрагивают. — Тебе точно ничего не нужно принести? Одеяло, кофе или конфеты, а может, ещё апельсинов? Блондин отрицательно мотает головой, сейчас ему ничего не нужно, всё, чего он хотел, было рядом. И он был благодарен за это. Минхо навряд ли оставит его голодным, а Хан задушит своими дружескими обнимашками, пускай это совершенно и не в его стиле быть таким тактильным с Феликсом. А Хёнджин… С ним почему-то сложно, но он очень хочет попробовать вновь доверить своё сердце кому-то. Сейчас это всё напоминает какую-то сцену в немом кино. Ликс щурится из-за рвущегося наружу смеха, но сдержаться уже не может. Он откинулся на спинку кровати, но не рассчитал силы и ударился о её изголовье выпирающими позвонками. Было больно, но терпимо, слегка неприятно. Но присутствие Хвана будто излечивало глубокие раны. Он явно удивительно и как-то по-особенному влияет на него, раз в один миг забылась большая часть невзгод. Феликс улыбнулся, чувствуя, как тепло разливается по всему телу. Боль постепенно отступает. Видеть Хёнджина таким было для него в новинку, если можно было так сказать, ведь по сути они видели друг друга лишь один раз.        — Хёнджин, — тихо позвал Феликс, стараясь сделать голос как можно более спокойным. Мне правда ничего не нужно. Просто посиди рядом, ладно? Хёнджин замирает, не зная, что ответить. Хаос из мыслей тут же одолел парня, всё, что было заготовлено когда-то давно, напрочь вылетело из головы.       — Прости, просто очень переживал за тебя, — говорит Хван, садясь на стул рядом с кроватью. Брюнет не может найти места для своих беспокойных рук, это и замечает сам Ликс, поэтому одной рукой берёт большую ладонь Хёнджина в свою и крепко, насколько хватает сил, сжимает. И почему-то сейчас предательски щиплет глаза маленькими слезинками. — Когда я увидел тебя там, лежащего на земле с пробитой башкой, то думал, что уже поздно и тебя не спасти. И пока мы ехали в скорой, я всё прокручивал в голове нашу первую встречу, тогда на фестивале. Ты был так одинок в этой толпе людей, но в то же время в тебе было что-то такое, что не давало тебе просто так сдаться. Феликс молчит и не перебивает, он прекрасно понимает, как Хвану необходимо выплеснуть всё напряжение. Пускай словами, пусть говорит сколько хочет, а сам он будет хорошим слушателем. На удивление, с Хёнджином было намного спокойнее, чем в его укромной комнате.       — Поэтому я решил, что ты обязательно справишься, ведь не можешь просто так исчезнуть, — выплёскивает последние слова брюнет, сильнее сжимая бледную руку Феликса. Он слегка подрагивал, ведь впервые за последнее время вот так изливал кому-то душу. Хёнджин поднимает голову и сталкивается с Ли взглядом, глаза блондина наполнены слезами, а бабочка на его переносице была ярче любого заката. Бабочка, что тогда пленила его своей красотой.       — И не думал, что твой брат такая заноза в заднице, — нервно посмеивается Хёнджин, вспоминая первые минуты их общения. Но сейчас он хотел разрядить обстановку, что сложилась между ним и Феликсом. — Кажется, в списке врагов, я оказался у него на первом месте. Хёнджин замечает, как постепенно тело блондина ослабевает, и тот потихоньку начинает спускаться на подушку. Дурак он, думает Хван, что решил так его нагрузить, ведь он только очнулся после мучительно долгой недели, проведённой в отключке. Он помогает Феликсу поудобней устроиться в постели и, удостоверившись, что всё сделано как надо, сам возвращается обратно на стул. Какое-то время, наверное, минут двадцать, а может и того больше, они молчат, а Хвану кажется, что Ли вообще уснул и стоило бы лучше найти врача.       — Как твоя выставка? — вдруг начинает говорить Ликс. От неожиданности брюнет слегка вздрогнул. Голос всё ещё был хрипловатым и низким. — Я так и не побывал на ней, прости.       — Не извиняйся, для тебя она всегда открыта. Тишина вновь повисает в комнате, но на этот раз она не кажется ему такой гнетущей. Феликс вскоре всё-таки засыпает, укутавшись сильнее в больничное одеяло. В полумраке палаты трудно понять, какое сейчас время суток. Но Хёнджин всё равно продолжит охранять его сон, пока не придёт Минхо с новостями.