Comme une Princesse

𓇢𓆸

Тринадцатое марта две тысячи четвёртого года Шарль встретил, лёжа головой на дорожной сумке, в полупустом зале аэропорта Марселя. Сквозь высокие окна сочился холодный утренний свет — такой, какой бывает только в марте, когда зима ещё не ушла, а весна уже напоминает о себе робкой голубизной неба. Прошла ровно неделя с тех пор, как он сбежал с каторги по имени La Rosey. Сбежал, не оставив за спиной ни записки, ни прощального взгляда, ни чего-либо ещё — только воспоминания о мягких карих глазах, которые, казалось, смотрели на него до сих пор, откуда-то из глубины сознания. Час назад телефон на дне сумки разрывался от звонков: сначала мать, потом Лоренцо, потом снова мать. Он знал: отец не позвонит. Не раньше, чем вся семья устроит скандал из-за того, что средний ребёнок исчез из частной школы и теперь находится непонятно где. Но Европа удобна своей компактностью — из одного конца в другой можно добраться за несколько часов, затеряться в переулках незнакомого города, смешаться с толпой. Он не помнил, как писал Алексу, — пальцы двигались сами, на автомате, а всё вокруг больше походило на затянувшийся сон. Помнит только, что вспоминал Карлоса. И это было только на руку. Голова ещё не переварила его собственный поступок, и где-то на краю сознания билась мысль: может, и не стоило переваривать. Может, иногда нужно просто действовать, не думая. Телефон выключен. Уже вторые сутки. Он знает, что поступает глупо. Знает, что где-то там, в тёплой гостиной фамильного особняка, мать места себе не находит, а Лоренцо меряет шагами кабинет, прикидывая, как объяснить отцу случившееся. Но выбора у Шарля не осталось. Или ему только кажется, что не осталось, — но это «кажется» ощущается с такой же неумолимой определённостью, с какой солнце встаёт по утрам. Тем же вечером он оказывается в Париже. Поезд приходит на Лионский вокзал, когда город уже зажигает первые огни, и Шарль шагает по ночным улицам, кутаясь в ветровку, которую прежде надевал только для хайкинга. Ветер здесь другой — не такой, как в Марселе: более резкий, пропитанный запахом мокрого асфальта и нагретых за день каменных стен. Он чувствует себя чужим. Это ощущение преследует его во всех окрестных кафе, куда он заходит погреться и поесть: компании подростков его возраста то и дело замечают то фирменные кеды, то слишком аккуратные брюки — явно не для такого района. Парень за стойкой слишком долго задерживает на нём взгляд, и Шарль не понимает: то ли тот узнал в нём одного из Леклеров, то ли просто разглядывает симпатичного незнакомца с растрёпанными ветром волосами. Но чутьё никуда не делось, и, как ни странно, тревога почти отпустила — словно вместе с побегом он сбросил с плеч невидимый груз. Последний, кому он может позвонить, — Артур. Артур его поймёт. Артур всегда понимал. Но Артур сейчас в чёртовой закрытой школе, и школа эта не в центре Лондона, а где-то в глуши, куда не доходят ни письма, ни звонки без специального разрешения. Артур — в сотнях самых настоящих километров от него. Шарль не спешит на их встречу, потому что в глубине души боится её. Боится увидеть разочарование в родных глазах. Сперва он с головой ныряет в парижскую жизнь: кочует с одной квартиры на другую, ночует то у знакомых знакомых, то у случайных приятелей, встреченных в барах, то и вовсе остаётся до утра в чьей-то студии, где музыка не смолкает до рассвета. В какой-то момент — он уже не помнит, на какой именно день, — симпатичный местный парень с ленивой улыбкой и серьгой в ухе советует ему хостел на Монмартре: «Там дёшево, и хозяин не задаёт вопросов». Шарль кивает и в тот же вечер снимает койку в комнате на четверых, где пахнет дешёвым кофе и чьим-то сосновым шампунем. У него пара тысяч — то, что предусмотрительно осталось от материнских карманных денег. Он снял наличные со всех карт в первые же дни, пока отец их не заблокировал, и теперь мятые купюры лежат во внутреннем кармане сумки. Он не знает, что делает. Не знает, куда направится завтра и что будет есть послезавтра. Но уверен — той самой глубинной, не поддающейся логике уверенностью, — что это правильно. Спустя полторы недели и несколько дней в обществе давних парижских знакомых — где каждый вечер он забывается в клубах, а остальные хлопают его по плечу и словесно завидуют, находя романтику в его «бравом деле», — он наконец звонит Артуру. Он стоит на крыше какой-то дурацкой вечеринки, и ночной город расстилается внизу мерцающим ковром. Играет местный диджей — что-то ритмичное, с тягучим басом, — пахнет травой и мокрым железом. Волосы отросли до кончиков ушей и завились от дождя, что моросит снаружи, придавая парижским улочкам размытый, почти кинематографический шарм. Шарль жмёт на кнопку вызова и слушает длинные гудки. Автоответчик. Он ругается сквозь зубы, тушит сигарету о железный прут ограждения и прижимает трубку к уху, дожидаясь сигнала записи. Стоило догадаться: гаджеты явно запрещены в этом интернате для мальчиков, куда отец упрятал младшего, очевидно осознав ошибки в слишком вольном воспитании среднего. Артур — в той же школе, что и Лоренцо в своё время, а Шарль, как всегда, белая ворона. Он чувствует злость и зависть — хотя не должен. Ему просто хочется увидеть младшего брата. Услышать его голос. Убедиться, что он в порядке. — Привет, Арчи, — оставляет он сообщение, поднимая голову к небу, где совсем не видно звёзд; музыка доносится приглушённо, словно из-под толщи воды. — Со мной всё в порядке… Я решил продлить каникулы, — усмехается он усталым облакам, и в этой усмешке — ровно пополам горечи и бравады. — Хотел узнать, как ты. Я бы хотел встретиться, но… прошу, не говори отцу. Ты же мне доверяешь. — Он стискивает деревянную перекладину ограждения так, что костяшки пальцев белеют. — А я тебе… Ты последний, кому я могу доверять. Сам знаешь: Лоренцо явно не в восторге от всего этого. В последнее время он совсем изменился. Как будто стал чужим. В трубке — шуршание и частое, обеспокоенное дыхание. У Шарля сердце пропускает удар, а потом пускается в галоп. — Шарль! Господи, это ты! — громким шёпотом выпаливает Артур, торопясь и почти проглатывая слова, и старший брат невольно улыбается, чувствуя, как того буквально трясёт от волнения. — Шарль, не бросай трубку! Пожалуйста! — Не брошу. Всё в порядке, — мягко произносит он, и этот спокойный, почти убаюкивающий тон заставляет Артура чуть расслабиться. Шарль слышит, как на том конце провода с шумом выдыхают. — Чарли, где ты? Ты в своём уме? Мы не могли до тебя дозвониться, — частит он, шумно дыша, и Шарль живо представляет, как дрожат пальцы, сжимающие серебристый телефон. Как Артур, наверное, забился в какой-то угол — в туалет или в подсобку, — чтобы его никто не услышал. — Я во Франции. Пока что, — решается он, закусив губу. — Ты сказал «мы»? — Да! Мама и Лоренцо — они места себе не находят, — продолжает Артур, и Шарль чувствует, как что-то внутри сжимается в тугой, болезненный комок. — Мама почти не спит, а Лоренцо каждый день звонит мне и спрашивает, не выходил ли ты на связь. Они с ума сходят, Чарли. Он устало роняет голову. Перед глазами встаёт образ матери — её золотистые волны, её мягкий голос, её ладонь, которая всегда пахла какими-то нежными духами. Он представляет, как она сидит в гостиной, глядя на телефон, и ждёт его звонка. — А отец? — спрашивает он глухо. — Отец… — голос Артура гаснет, словно свеча на ветру. — Он… тоже переживает. По-своему. Ты должен позвонить маме и сказать, где ты. Лоренцо приедет за тобой, куда скажешь. Он обещал. — Я не хочу этого, — обрывает уговоры Шарль, и голос его звучит твёрже, чем он сам ожидал. — Я устал, Артур. Я больше не могу там находиться. — Не неси бред! — взрывается Артур, и в его голосе звенит отчаянная, почти детская обида, от которой Шарль вздрагивает. — Ты делаешь больно близким и сам не понимаешь, что творишь! Ты хоть представляешь, каково нам?! — Вообще-то, Артур, я тут старший, и отчитывать должен я, — хихикает Шарль, пряча от самого себя, как его ранят эти слова. Как каждое из них впивается под кожу и остаётся там занозой. — Шарль, это не шутки! — Я знаю. — Голос его становится серьёзным, почти холодным, и он опускается на какой-то деревянный стул, стоящий тут же на крыше, морщась от холода, проникающего сквозь одежду. Спустя месяц во Франции он проверяет наличность: купюры уже изрядно поредели. Продаёт друзьям кое-какие вещи, без которых вполне можно обойтись, — часы, подаренные дедом, серебряные запонки, которые он никогда не любил, пару дизайнерских футболок. Круг его знакомых пополняется людьми без серебряной ложки во рту — студентами, художниками, барменами, — и Шарль впервые в жизни чувствует себя не лишним, а одним из многих. Он учится считать деньги, торговаться на рынке и готовить себе еду в общей кухне хостела. Сердце колотится в ушах так, что, кажется, ещё немного — и оно лопнет. Сумка на плече до того тяжёлая, что он почти не чувствует руку.

𓇢𓆸

Ещё через неделю он впервые за долгое время включает телефон. Экран загорается, и на него обрушивается лавина пропущенных вызовов и сообщений. Но среди всех имён он замечает одно, от которого внутри всё холодеет. Отец. Тот, кто, по всем его расчётам, должен был молчать до последнего. Шарль долго смотрит на экран, прежде чем нажать кнопку ответа на пропущенный вызов. Он перезванивает сам. Ночью, на заднем дворе хостела, кутаясь в куртку, потому что весна все ещё обманчиво холодна. Голос отца звучит так же, как всегда: со сталью, размеренно, словно лезвие скальпеля. С ним говорят как с бешеным животным, которое нужно посадить в клетку и усыпить. — Ты просто не понимаешь, что творишь. Ты не в себе, — начинает он, и в его тоне сквозит особая, отрепетированная мягкость, которая пугает Шарля больше, чем любой крик. — И я не удивлюсь, если ты принимаешь наркотики. — Я не наркоман, чёрт возьми! — это выводит его из себя, и он до боли сжимает трубку, чувствуя, как пластик впивается в ладонь. — Это моя ошибка. Я должен был лучше воспитать тебя, — произносит отец, и Шарль слышит в этих словах не раскаяние. Отец никогда не извиняется. Отец ставит диагноз. Шарль молчит. В горле стоит комок, который он отказывается глотать. — Непонятно, конечно, почему Лоренцо и Артур не устраивают сцен — ты ведь это так любишь, — продолжает всё тот же голос, и теперь в нём проступает что-то почти презрительное. — Как и твоя мама… Он бросает трубку. Просто нажимает отбой и стоит, глядя на погасший экран. Выкуривает новую сигарету — одну за другой, пока пальцы не начинают дрожать от никотина. Обещает себе, что больше никогда не ответит отцу. Но это ложь. Он знает, что ответит. Потому что в глубине души он всё ещё надеется, что отец его любит. Надеется услышать хоть тень одобрения. Хоть одно слово, которое не будет похоже на приговор. Через несколько дней он уже в Лондоне. Город встречает его серым небом и мелким дождём, который, кажется, никогда не кончается. Он едет в поезде, уткнувшись взглядом в тучный зеленоватый пейзаж за окном, и перед глазами проносятся чужие поля, чужие дома, чужие жизни. Ему семнадцать, и всё происходящее — лишь шум для его воспалённой фантазии. Через двое суток он должен встретиться с Артуром — когда учеников выпустят в ближайший городок где-то в глуши Суррея. Встреча с Артуром проходит почти в траурном молчании. Они стоят на серой улице, под моросящим дождём, и мир вокруг них словно выцветает, теряет краски. Артур обнимает его так, будто видит призрака, — так, словно Шарль вот-вот растворится в воздухе, и брюнет подшучивает над ним за это. Но сам не замечает, что стискивает брата в объятиях ничуть не слабее, утыкаясь носом в его мягкие волосы и чувствуя, как в глазах стоят слёзы. Они холодно прощаются, и он обещает Артуру, что они ещё встретятся. Смотрит в глаза напротив — такие же зелёные, как у него самого, — и не знает, лжёт ли. Ему семнадцать, и он всё ещё ничего не знает о жизни. Следующие месяцы проносятся, как ускоренная плёнка, где кадры сменяются с бешеной скоростью. Он мечется по странам и городам: Лион, Барселона, Берлин, Прага. Пробует наркотики — сперва из того же любопытства, а может из-за красавчика с британским акцентом, потом из желания забыться, — и бросает, потому что понимает: это путь в никуда. Он думает о Бьерне. Вспоминает тот злополучный вечер — и страдает от бессонницы, которая накрывает его всякий раз, стоит лишь закрыть глаза. Почему, стоя в комнате, полной людей, он чувствовал себя таким оглушительно одиноким? Он до мельчайших подробностей помнил тот момент: как рука Бьерна легла на чужую талию, как его губы прижались к чужой шее — знакомым, почти интимным движением, которое Шарль привык считать только своим. Кажется, в эту секунду внутри него всё рухнуло — разом и без предупреждения, и конечно надежды на восстановление. Он не чувствовал ни гнева, ни обиды — только комок в горле, тугой и болезненный, который не давал ни вдохнуть, ни заплакать. Он пытался забыться, искал тепла и ласки в каждом, кто проявлял к нему хоть каплю доброты, — и, кажется, его зрение совсем затуманилось, он ослеп, не различая истинной сущности людей. Ему было плевать, как с ним поступят, бросят ли его наутро, используют ли, сотрут ли в порошок. Он хотел лишь одного — ощутить себя любимым и достойным. Хоть на одну ночь. Он открывается. Снова и снова. Его используют и бросают — с той же лёгкостью, с какой перелистывают страницы скучной книги, — но Шарль терпит. Проглатывает обиду, загоняет её поглубже, туда, где уже и без того тесно от непрожитой боли. Ему хочется плакать — но он не позволяет себе. Плакать — значит признать, что всё это было зря. А он пока не готов. Он пьёт. Пьёт много, до дурноты и провалов в памяти, — а потом, проснувшись на рассвете с чугунной головой и пересохшим горлом, выходит на пробежку. Бегает по утрам, чтобы совсем не раскиснуть, чтобы хоть как-то держать себя в узде. Его швыряет из депрессивных провалов — когда нет сил даже встать с кровати и собственное тело кажется чужим и неподъёмным, — в моменты почти маниакального счастья, когда хочется плакать от того, до чего полна его жизнь. От того, сколько в ней всего — и как мало из этого имеет значение. Он сворачивается в клубок в углу на холодной, гладкой плитке в туалете какой-то тусовки, в одной руке сжимая бутылку, а другой — вцепившись в собственные волосы. Ему противно смотреть в зеркало — но он всё равно смотрит. Смотрит на своё отражение и не узнаёт человека напротив. А потом встаёт. Поправляет волосы, сверкает глазами и снова выходит в зал. Снова цепляет какого-то парня — симпатичного, улыбчивого, с пустыми глазами, — и проводит с ним ночь. э После этого он забывает, что вообще должен чувствовать.

𓇢𓆸

Летом две тысячи пятого он в Италии. Встречается с Алексом — тот приехал на каникулы из Принстона и выглядит повзрослевшим, собранным, каким-то чужим. Алекс долго смотрит на него, а потом говорит — осторожно, словно боясь спугнуть: «Шарль, у тебя явное расстройство. Тебе нужна помощь». Шарль только смеётся. Он смеётся до тех пор, пока не оказывается лежащим где-то на вечеринке с раскалывающейся головой и чудовищной тревогой, которая сжимает грудную клетку, не давая дышать. На следующий день он сбегает — уже в который раз — и несколько месяцев живёт у пожилой пары в Провансе. Мадам Дюпон и её муж, которые держат маленькую сыроварню, не задают вопросов. Они просто дают ему крышу над головой и работу — помогать с козами, — и Шарль впервые за долгое время чувствует что-то похожее на покой. В декабре того же года он встречает Рождество в Нью-Йорке — так, как всегда мечтал: один, в толпе незнакомых людей, под разноцветными огнями Таймс-сквер, — и жизнь будто бы снова налаживается. Пока он не решается ответить на звонок. Потому что это мама. Это его мама. — Милый, всё в порядке, всё ещё можно исправить, — звучит её мягкий, успокаивающий голос, и Шарль, зажмурившись, представляет перед собой её лицо, её прекрасные золотистые волны, её руки. Ему хочется обнять её. Ему хочется оказаться дома. Исправить ничего нельзя, когда трубку перехватывает отец и его слова бьют в уши, как удары молотка при зачтении приговора. Он говорит о чести семьи, о репутации, о том, что Шарль — позор, который придётся как-то скрывать. И Шарль, уже не сдерживаясь, кричит в трубку: — Ты, чёрт возьми, не можешь так говорить с собственным ребёнком! Я твой ребёнок! Ты не смеешь так со мной разговаривать! — повторяет он как сумасшедший. Скорее себе, чем отцу. — Как ты этого не понимаешь? Отцу всё равно. Он вешает трубку первым. Через десять лет Шарля не станет. Так сказал в шутку один из его знакомых. А пока он снова пьёт, снова курит, снова снуёт по местам, больше похожим на притоны, чем на приличные вечеринки. Одни друзья остаются, другие исчезают — растворяются в череде бесконечных переездов и новых городов. Он не замечает, как его жизнь проносится всё той же ускоренной плёнкой, которую теперь подпалили с краю, и кажется, что всё — и прошлое, и будущее — вспыхнет и исчезнет за пару секунд. В конце концов ему стукает двадцать. У него нет постоянного жилья, нет планов, нет будущего, в которое он мог бы поверить. Он — самый частый гость на всех вечеринках, какие только могут предложить друзья знакомых. Его знают в лицо бармены в десяти городах, и его имя передают из уст в уста как синоним безумного веселья. — Чарли, слушай, ты точно в порядке? — спрашивает Алекс посреди их разговора в каком-то полупустом баре. Шарль не помнит, как они встретились, не помнит, сколько они уже сидят за этим столом, и лишь ухмыляется, сверкая своими безумными и — если глянуть со стороны — прекрасными глазами. — Честно: выглядишь ты ужасно. — Ой, отвали, чувак, — хмыкает Шарль, склонив голову набок и делая очередной глоток. Что-то дешёвое, обжигающее горло, — он уже не разбирает вкуса, просто пьёт, потому что нужно чем-то занять руки и рот. — Карлос о тебе спрашивал, — произносит Алекс уже мягче, почти осторожно, словно ступая по минному полю. — Ты не собираешься с ним встретиться? Карлос. Одно только имя — и перед глазами встаёт его лицо. И оно не размытое и не потускневшее от времени. Оно до боли знакомо: тёплые карие глаза, в которых никогда не было ни осуждения, ни жалости. Они сияли спокойным, уверенным теплом. Шарль помнит всё, и ему не нужно рыться в памяти, потому что на самом деле он даже не пытался это забыть. Помнит, как Карлос обнимал его — крепко и молча, как обычно не задавая лишних вопросов, — когда он, раздавленный и уничтоженный, рыдал у него на плече после того, как человек, которого он любил больше всего на свете, прилюдно растоптал его. Бьерн тогда даже не обернулся. Просто ушёл, оставив Шарля стоять посреди зала, как ненужную деталь. А Карлос остался. Подошёл, ничего не сказав, просто притянул к себе и держал, пока Шарль не выплакал всё, что скопилось внутри. Он помнит, как напряжены были плечи Карлоса под его дрожащими пальцами, помнит его дыхание — ровное, нарочито спокойное, — и то, как Сайнс гладил его по спине, успокаивая, словно ребёнка. Помнит его голос — низкий, глуховатый, с дурацким испанским акцентом: «Всё пройдёт. Ты сильнее, чем думаешь». Карлос всегда его успокаивал. Всегда был рядом — без требований или условий. Даже без каких-либо ожиданий во взгляде. Просто был. И именно поэтому Шарль не может с ним встретиться. Потому что он знает: ему нечего предложить в ответ. Ничего. Он — лишь бледная тень того человека, которым когда-то был. Того Шарля, который хотя бы строил планы на будущее, а не прожигал дни в череде бесконечных вечеринок. Его больше нет. Есть только этот — с потухшим взглядом, с дрожащими пальцами, с вечным привкусом алкоголя на губах. Он не достоин такого, как Карлос. Не достоин его верности, его терпения, его молчаливой, ничем не заслуженной любви. Шарль отводит взгляд и ничего не отвечает Алексу. Просто делает ещё один глоток. Он не думает о том, что с годами так ничего и не стало лучше. Что он всё так же одинок, всё так же потерян, всё так же не знает, кто он и зачем. Не думает — потому что если начнёт, то уже не сможет остановиться. А останавливаться нельзя. Остановка — это тишина, а в тишине его поджидают мысли, от которых он бежит вот уже несколько лет. В апреле того же года он посылает Алекса к чёрту. Ссора выходит совсем безобразной — одной из тех, что вспыхивают в секунду, как сухой порох, и так же мгновенно выходят из-под контроля. Сперва — обмен колкостями, потом — крики, потом — что-то уже неразборчивое, такое, что вспоминается только с зажмуренными от отвращения глазами. Шарль не помнит, из-за чего всё началось. Может, Алекс снова попытался ему помочь. Может, сказал что-то, что попало в самое больное место. А может, Шарль просто искал повод — чтобы разорвать последнюю нить, связывающую его с прошлым. Бутылка летит в стену и разбивается на мелкие осколки в паре сантиметров от головы Альбона — совсем как в каком-нибудь банальном боевике из тех, что любил смотреть по телевизору Лоренцо. Звон стекла — резкий, почти оглушительный. А за ним — тишина. В этой тишине застывают расширенные от ужаса глаза Алекса, его побледневшее, полное разочарования лицо и руки, повисшие в воздухе. Он смотрит на Шарля так, будто видит перед собой незнакомца. Будто не узнаёт человека, с которым просидел за одной партой не один год. Шарль потом, спустя годы, так и не вспомнит, что кричал ему вслед. Но этот момент — звон стекла, чужие глаза, полные боли, — ещё много лет будет сниться ему в кошмарах. Он больше никогда не видит Алекса. Он курит, много курит и пьёт. Но всё в порядке. От очередного знакомого он узнаёт, что его брат поступил в университет. Кажется, в Сорбонну. Или в Оксфорд. Он не запоминает — просто кивает, чувствуя странную смесь гордости и горечи, и заказывает ещё одну порцию. В этом же году он вдруг осознаёт — где-то на уровне инстинкта, — что больше не может отделаться от ощущения, будто теряет время. Оно утекает сквозь пальцы, как сухой песок, и он не знает, как его остановить. Да и не пытается. Он встречает нового милого парня на какой-то улочке и вновь вскруживает бедняге голову. Он проделывал это уже слишком часто, чтобы оставаться тем же аккуратным ангелочком, каким его помнили когда-то. Он знает, что не прав, знает, что поступает дурно, но не может избавиться от ощущения, что ему необходимо отомстить призраку Бьерна — к которому, к собственному ужасу, кажется, всё ещё что-то испытывает где-то в самой глубине души. В какие-то периоды на него накатывает страшная тревога. Всегда — ночью. Всегда — когда он остаётся один в темноте, и тишина становится слишком громкой. Лёжа без сна, он прокручивает в голове все ошибки, что совершил, — каждую, до мельчайших деталей, — и борется с паническими атаками, когда вдруг осознаёт: вокруг него не осталось никого. Ни одной живой души, которая помнила бы его настоящего. Хотя он сам забыл, кем был на самом деле.

𓇢𓆸

В двадцать два почти все, кого он знал прежде, избегают его. Слишком много пьяных выходок, слишком много неудобных вопросов, слишком много ночей, которые заканчивались истериками. Его номер удаляют из записных книжек, его перестают звать на встречи — или зовут только затем, чтобы было о ком посплетничать наутро. И вот теперь Шарль уже не бунтует. Он бросил курить — после того, как однажды утром просто не смог вдохнуть без боли в груди. Он пьёт, но уже не до беспамятства. Он не употребляет наркотики. Он не бунтует. Он больше не пытается доказать миру, что на что-то способен. После стольких лет скитаний он устал — и чувствует это, сидя в каком-то старом ресторанчике в Италии. Стоит жаркий июнь, и он с тихим, почти отстранённым ужасом отходит от всего, что с ним случилось. Осознание это опускается медленно — очень медленно. Оно всё ещё в пути. Он живёт моментом, который позже превратится в дежавю — в размытое воспоминание, в котором не разобрать ни дат, ни лиц. Этот год — самый спокойный и самый трудный в его жизни. Деньги кончились, веселье — нет. Осенью он в Риме и продолжает двигаться на автопилоте, глядя на окружающий мир несколько потерянным взглядом.

𓇢𓆸

В двадцать три он решает вернуться домой. Не в сам дом — туда ему хода нет, — а в Монако. В город, где он вырос, где каждая улочка всё так же упрямо хранит отпечаток его детства: вот здесь они с Артуром гоняли наперегонки на велосипедах, вот здесь мама покупала им мороженое, вот здесь Лоренцо учил его кататься на скейте. Выходя из машины, что любезно подбросила его из Ниццы в Монте-Карло, он чувствует себя голым посреди места, которое знает до последнего камня. Он знает, что его похождения мелькали во многих статьях. Знает, что его имя полоскали в жёлтой прессе. Знает, что отец с матерью его уже не ищут — просто знают, что он жив, и этого достаточно. Спустя полгода его не ищут и Лоренцо с Артуром. Он обещал звонить, но номера в записной книжке, кажется, выцвели от времени — или смыты дождём, или алкоголем, однажды пролитым в сумку. Хотя их цифры намертво вбиты в память — именно потому, что столько раз он боролся с собой, чтобы не набрать их спьяну и не попросить забрать его. Не попросить прощения. В этот год он встречает Пьера. Пьера — с его сумасшедшими идеями, с его странным, заливистым смехом, с его манерой говорить о серьёзных вещах так, будто это шутка. Пьер не смотрит на него с жалостью и не задаёт лишних вопросов. Он просто однажды говорит: «Слушай, у меня есть предложение. Оно немного… необычное. Но платят хорошо, тебе нужно только привести себя в порядок». И Шарль соглашается. Не потому что хочет, а потому что устал. Потому что в Монако официантом не выжить, а он знает это общество, он умеет обольщать, ему снова нравятся вечеринки — хоть теперь уже по-другому, без прежнего огня, но всё же. Он научился выключать чувства и жить только моментом. И впервые за все эти годы он чувствует что-то похожее на дом — не в стенах и точно не в городе, а в присутствии человека, который не пытается его спасти, но и не осуждает. Он знает, что не хочет, чтобы его спасали, — особенно когда думает на трезвую голову о Бьерне и Карлосе. Никогда не хотел. Может, он сумасшедший и только в хаосе наконец способен жить по-настоящему? Он знает, что его разрушение самого себя ему в глубине души нравится. Его отец ломал прекрасное, сейчас это делает Лоренцо, а в будущем будет делать Артур. Шарль делал это и будет делать. Теперь он наконец остановился. Но мир вокруг всё ещё кружится — как бывает, когда слишком долго сидишь неподвижно, выпив лишнего, а потом вдруг встаёшь и понимаешь, что пол уходит из-под ног. Это чувство — головокружение, невесомость, странное, почти эйфорическое спокойствие — поддерживает его все последующие годы. Он плывёт по течению: званые ужины, закрытые вечеринки, дорогие отели, чужие постели. Он научился не привязываться. Научился уходить первым. Научился улыбаться так, что никто не видит за этой улыбкой ничего, кроме ослепительного блеска. Ему двадцать шесть, и он не знает, что, чёрт возьми, творится в его голове. Он стоит посреди собственной жизни, как посреди незнакомого города без карты и без компаса, и понятия не имеет, куда идти дальше. Всё, чему его учили, всё, что ему обещали, всё, во что он когда-то верил, — всё это рассыпалось в прах. У него нет дома. У него нет семьи. У него нет будущего — только бесконечная череда настоящих моментов, каждый из которых похож на предыдущий, как две капли воды. Но он продолжает идти. Потому что останавливаться нельзя. Потому что, если он остановится, ему придётся оглянуться. А там, за спиной, — всё те же кошмары, взрывающиеся в памяти, как бомбы в военных фильмах, на которые он ходит в одиночестве после бессонной ночи с клиентом, пытаясь почувствовать хоть что-то. Но в ответ — лишь осколки разбитых бутылок, расширенные от ужаса глаза лучшего друга и голос отца, который звучит в ушах, сводя с ума.