Boy next door

Я узнала о том, что все-таки поступила в академию, когда открыла конверт, оставленный почтальоном в ящике. Еще ранним утром, когда он только подъезжал к дому, я уже без единого следа сна на глазах бдила у окна в нетерпении, так как знала, что сегодня придет ответ. Развернула посылку и откинула в сторону счета за электричество дрожащими руками. "С радостью сообщаем, что вы зачислены..." И в этот миг всё, что было вокруг — скрип ступеней на лестнице, крик соседского ребёнка, — стало лишь фоном, приглушённым, словно мир перестал существовать, оставив только меня, письмо и это ошеломляющее чувство: я справилась. Я ведь действительно справилась. Я тут же ринулась в дом, преодолевая препятствия на пути, прямиком к родителям на кухню — Ну что? Не томи, — первой нарушила тишину мама, чуть склонив голову, словно угадывая ответ, но всё же позволяя мне первой произнести его вслух. Я стояла в арочном проеме, кусая губы от напряжения и счастья, и, наконец, чуть дрогнувшим голосом выдохнула слова: — Я поступила. Мама вскрикнула от радости и в тот же миг подбежала ко мне, обняв крепко, словно боясь отпустить. А папа встал из-за стола, снял очки и, подойдя к нам, мягко положил руку мне на плечо. На его ярких зеленых глазах было нарисовано счастье, губ касается мягкая улыбка — Мы знали, что ты сможешь, — сказал он спокойно, но в его голосе звучало больше гордости, чем я могла бы представить. Я крепко прижимаюсь к его широкой груди и шепчу: "спасибо, пап". Ребенку многого не надо — лишь бы самые близкие люди всегда были рядом И, конечно, первым делом, как только мы с Йостом встретились перед школой, я поделилась этой новостью с ним. Он всегда был очень тактильным и эмоциональным мальчиком, поэтому первой его реакцией были крепкие-крепкие объятия. Для нас это было чем-то новым — чувствовать физическое тепло друг друга, и этот его жест сделал нас еще более близкими. Он радовался за меня так, как умеет радоваться только ребенок. Его глаза выражали самую искреннюю поддержку и горели счастьем, а уголки губ приподнялись в добродушной улыбке — Я же говорил, что у тебя получится. Как это круто, Грета! — наконец отпустил меня Йост Уже в школе я рассказала об этом Лике, которая также подбадривала меня и дарила надежду — Как здорово! — сдержанно и на первый взгляд безэмоционально разделяет мои чувства она, но я то знаю, что так реагирует она только потому, что воспитана строгими родителями и в ее семье не слишком принято быть громким. Полное противопоставление шумному Йосту. Я всегда понимала и не винила ее за это. Иногда это спокойствие кажется тихой гаванью, куда хочется прийти. Думаю, она дает то, что способна дать из самых светлых побуждений.

***

Как и договаривались, мы с Йостом и его мамой сходили в кино на ''Валли'' — трогательный мультфильм про одинокого робота-уборщика на опустевшей Земле, который мечтает найти друга и спасти человечество. Под конец я расплакалась от сочувствия до такой степени, что мама Йоста постоянно выдавала мне новые салфетки и гладила по голове, а он сам, видимо, тоже проникся и выглядел серьезным. Постоянно повторял: «Все будет хорошо! Не плачь». Все закончилось удачно. Я отправляюсь к ним домой, чтобы провести остаток вечера вместе. Я общаюсь с сестрой Йоста, ем вкусную домашнюю еду, пока блондин не утащит меня к себе. Мы с Йостом опять прокрастинируем в его комнате, играя в ''Mortal Combat'' на его приставке — А где твой брат вообще? Я его никогда у вас дома не вижу. Почему? — вдруг меня осеняет — Он уже давно живет один и работает в Роттердаме, но иногда навещает нас в свой отпуск. Надеюсь, скоро приедет, с тобой познакомится. Недавно, кстати, приезжал. Подарил мне камеру. Я записал на нее один ролик вчера, хочешь, покажу? Можем и с тобой что-то снять. — Круть! Да, давай попробуем. Только сначала покажи, что снял, — он достает камеру из ящика в письменном столе, крутит в руках, беспорядочно тыкая на непонятные ему кнопки, пытаясь разобраться, как посмотреть записи на кассете, и все же добирается до истины. Йост показывает мне ролик, где он играет сразу две роли: один Йост гримасничает и изображает любителя кофе, а второй — Mister Cheese, ниндзя, застает его смерть от передозировки напитком и крадет его деньги. Я ужасно смеюсь над его мимикой и фантазией — Шедевр, Йост! Давай отцифруем и выложим на ютуб. Это должна видеть вся Фрисландия! — Ну нет, я только тебе показал. И семье. А вообще, я хотел бы записывать ролики на ютуб В конце-концов я заставила его завести канал и выложить это туда. Название придумала я: ''ЕдинорогЙост''. Не знаю почему, но это показалось мне забавным и подходящим никнеймом. Его друзья ставят лайки и пишут комментарии, и я вижу, как сильно это вдохновляет Йоста. Над сюжетом и ролями мы работали недолго — просто сняли как танцуем и кривляемся под Крейзи Фрог. И этого было вполне достаточно, чтобы от души посмеяться и прочувствовать детство на полную. И все это было так символично, и становилось неотъемлемой частью нас. POV Йост Тогда я уже точно знал, что этот канал уже не будет пустовать. Мне хотелось делиться, веселиться и дурачится, но теперь не только рассказывать другим об этом, но и показывать. Грета помогла преодолеть небольшой страх осуждения и сделать этот шаг, за что я ей очень благодарен. Она особенная девочка. Никогда бы не подумал, что так сдружусь с девчонкой. Мне нравится проводить с ней время, и я надеюсь, что наша дружба никогда не закончится. Я не спал полночи — всё пересматривал тот ролик. Слушал свой голос, смотрел, как Грета смеётся, как я корчусь в кадре. И чем больше я на это смотрел, тем сильнее понимал: я хочу делать это всегда. Хочу, чтобы люди видели то, что и я. Чтобы они смеялись вместе со мной. В один из майских вечеров мы с родителями и сестрой смотрели Евровидение, как делали это столько, сколько я себя помню. Как обычно, мама с папой на диване, а между ними — я. Они смеются с женщины из Израиля. Я не понимаю, точно ли это женщина, и чего смешного — Когда-нибудь я буду на этой сцене, — показываю передние топорщащиеся зубы в глупой наивной улыбке, заставляя всех домочадцев обратить на себя внимание. Мама прижимает меня к себе, приговаривая ''обязательно будешь, родной''. А папа снисходительно хмыкает. — Сначала нужно научиться красится и ходить на каблуках, могу тебе с этим помочь. А еще неплохо было бы записаться в клоунское училище, мелочь, — смеется надо мной сестра, а я морщу лоб в недопонимании. Родители также с осуждением смотрят на нее, округлив глаза — Ты зачем его обижаешь? Он же маленький. Как не стыдно? — я победно задираю пяточек, и сестра стыдливо отводит глаза с меня обратно на телевизор. — Конечно, Йост, еще как будешь. Только нужно стремиться, и тогда все обязательно получится, — улыбается мне папа

POV Грета Сегодня 10 ноября, 12-й день рождения Йоста. Я долго думала над подарком и в итоге выбрала то, что откликнулось в сердце у меня самой, и конечно то, что хотел бы, по моему мнению получить он. Я остановилась на фотоальбоме, скетчбуке и цветных маркерах. Через полгода он улетает в Америку со всей семьей, включая брата на 2 недели. И мне подумалось, что ему точно будет что там запечатлеть. Мама купила мне нежно розовое платье, завила длинные русые волосы и упаковала мои подарки в красивую бумагу, добавив ленту с бантом — Мам, как думаешь, ему понравится? — подняв накрашенные глаза на нее, интересуюсь я — Конечно понравится, солнце мое! Это же подарок от тебя. Да и он любит подобные вещи За час до выхода из дома, мне захотелось посыпать подарок еще щепоткой внимания к нему, поэтому я решила написать поздравительную записку. Беру кусочек крафтовой бумаги и вырезаю улыбающееся сердечко. Слова лились легко, потому что были написаны от души: Дорогой Йост, Ты мой самый лучший друг! Мне так повезло, что мы познакомились уже целых 2 года назад. Я хочу, чтобы ты продолжал делать крутые штуки. Снимать видео, рисовать, просто веселиться. Поэтому я дарю тебе этот альбом — туда можно клеить фотки, рисунки, чтобы не забывать самые классные моменты. А еще скетчбук и фломастеры — чтобы ты рисовал своих любимых персонажей. Надеюсь, тебе понравился мой подарок. Оставайся таким же добрым и творческим мальчиком, и пусть ничто тебя не остановит. Посылаю тебе крепкие обнимашки! Твоя Грета, 2009 ♥ Звоню в звонок, чуть не обронив подарок. Дверь открывает его мама и запускает нас в дом. Из комнаты уже бежит Йост и машет нам рукой. Пока мы с мамой высказываем пожелания, он робко переминается с ноги на ногу. Он был такой радостный, что просто сиял — в его глазах прыгали солнечные зайчики, а щеки раскраснелись от волнения. Получив подарок, он потянул за ленту и нетерпеливо разорвал упаковку, как маленький зверек. Смотрю за тем, как внимательно Йост читает записку, умиляясь каждой строчке. Чуть теряюсь, вспоминая, какие наивные и искренние слова ему адресовала. Он переводит взгляд на меня, улыбается и накидывается на меня объятиями, заставляющими мои ребра соприкоснуться между собой. Слышу тихое: ''Спасибо...'', и жмурюсь от радости, что угодила с подарком. Постепенно подтягивались и остальные дорогие ему люди. Я, Йост, Мартин и Келвин носились по двум этажам как сумасшедшие, пугая друг друга визгом, когда кто-то из нас обнаружил другого. Атмосфера праздника заполнила дом Кляйнов. Моя мама и его домочадцы, уже веселые от алкоголя, громко поют забавные песни. Делятся своими и нашими историями друг с другом. Запыхавшийся от беготни по лестнице, Йост влетает в родительскую комнату, довольно орет: ''Попалась!'' и дергает меня за локоны, которые так старательно накручивала мама. Смотрю на него и понимаю, что не знаю, как проведу эти 2 недели в разлуке с Йостом. Уже скучаю... — С днем рождения, любимый! — запускает хлопушку его мама, пока Йост задувает свечи с такой силой, будто загадывает целый миллион желаний сразу. Его мама подходит к Йосту, сидящему на стуле со спины и обнимает его за шею, целуя в щеку и что-то шепча ему на ухо

***

Он улетел во Флориду, а я не нахожу себе места ни в школе, ни дома. Лике старается занять мое время, отвлечь. Мы ходим друг к другу в гости, занимаемся всякой детской ерундой, но это помогает только на короткое время. Как только я остаюсь одна, мысли вновь занимает Йост, и я начинаю звонить, строчить бесконечные сообщения днем и ночью, радуясь просто потому, что слышу его голос или вижу, что он печатает. И нет ощущения, что навязываюсь, потому что за 2 года мы привыкли быть внимательными друг к другу, проявлять инициативу. POV Йост Мне нравится во Флориде. Каждый день мы с родителями ходим на берег Атлантического океана, чтобы искупаться и отдохнуть от рутины. Я был очень рад видеть брата, и как только мы встретились в аэропорте Майами, я первый побежал к нему. Помню, как счастлив был, когда он подхватил меня на руки и долго-долго крутил. Мама все время мажет меня липким и противным кремом от солнца, чтобы палящее солнце не навредило моей светлой коже, и надевает дурацкую панамку, которую я снимаю перед каждой фотографией и когда она не смотрит на меня. Папа расслабленно пьет пиво и далеко плавает, прерываясь на перекуры за свежей газетой. За каникулы мои волосы сильно выгорели и стали совсем белыми, что мне не очень то нравилось. На носу стали пробиваться едва заметные веснушки и румянец от загара. Я часто вспоминаю Грету, и хоть мне тут хорошо, и я наслаждаюсь океаном, солнцем, которое не так часто появляется в родных краях, и тем, что вся моя семья воссоединилась, я все же думаю о том, как она живет в эти дни. Скучаю и присылаю ей фотографии в Facebook. Как только родители их распечатают, вместе с полароидными, я сохраню их в новый альбом Это был обыкновенный вечер. Мы с мамой сидели за столом — она что-то нарезала для салата, я лениво листал учебник по биологии, хотя мысли уже давно улетели куда-то в другую сторону. Папа вернулся с работы чуть позже обычного. Шумно закрыл за собой дверь, снял куртку — но как-то медленно, без привычной суеты. Я мельком взглянул на него и вдруг понял, что что-то не так. Он выглядел уставшим, как будто усталость пропитала его всего, даже движения стали вялыми, а глаза — тусклыми. Но самое странное было то, как он смотрел на нас — как будто видел нас сквозь стекло, как будто запоминал каждую деталь. Внутри меня притаилась тревога. Детская интуиция подсказывала мне, что что-то идет не так — Йост, — голос его звучал непривычно хрипло. Мама поцеловала его в щеку — Поговорим? Я поднял глаза. Сердце сжалось. Мама тоже насторожилась, положила нож и медленно села рядом. Он сел напротив, вложил свои руки в наши, и я увидел, как они дрожат. Я никогда раньше не видел, чтобы у папы дрожали руки. Он всегда был сильным, надёжным, будто скалой, на которую можно опереться. Моя хрупкая психика уже не выдерживала этой паузы. Мои маленькие ладони в больших и нежных руках моих родителей содрогались в треморе и взмокли от нервов. Мне хотелось отмотать время, сделать что угодно, чтобы это не слышать: — Я был у врача. — Голос его был тихим, почти шепотом. — У меня... — Он замолчал, сглотнул, закрыл глаза, а потом выдохнул так, как будто это был самый тяжёлый вздох в его жизни. — У меня рак легких. Последняя стадия. — мама сжимает мою руку крепче, пытаясь сдержать слезы. В проеме, на цыпочках подошедшая из зала, появляется моя сестра, и папа кивает ей на меня, поджимая губы. Она берет меня за руку и уводит из комнаты, чтобы уберечь от лишней для ребенка информации. Только тогда я позволяю себе горько заплакать — Иди ко мне, милый. Все будет хорошо, слышишь? — она сажает меня на стул в своей комнате и прижимает к своему животу, закапывая руку в моих волосах. Я понимал, что это откровенная ложь, но что-то в этой лжи все же дарило надежду. А я продолжал рыдать, создавая на ее футболке огромную лужу. Я слышал, как родители тихо, чтобы я не понял, обсуждают что-то на кухне. И от этого становилось только больнее. Что от меня скрывали. Что я слышал, как уже долго и нездорово он кашляет, и не находил в этом ничего странного — Папа выздоровеет? О чем они говорят? Зачем ты меня забрала? — за паникой последовала истерика. Тело стало ватным, руки превратились в тряпочки, и мышцы лишились всяких сил. Мой голос был сиплым. Вопросы детскими, сложными, неудобными. Я хватал воздух ртом, пытаясь не задохнуться, а она продолжала молчать. И это молчание было хуже даже самых нежелательных слов. Мои голубые глаза с красными подтеками от лопнувших капилляров поднялись на нее в немой просьбе о помощи. Хотя бы одном ободряющем слове. Все четно. — Принести тебе воды? — я едва кивнул, провожая ее отход из комнаты пустым взглядом. Подошел к двери, чтобы что-то понять, хоть что-то узнать, но расслышал только ''как он?'' от папы, и просьбу мамы что-то на меня ''ни в коем случае не вываливать''. И звенящую тишину — Держи. Попей водички, дорогой. И давай подышим немножко, ладно? — она гладит мою голову, пока я хлебаю воду из этого стакана так, как будто на его дне хранится последняя надежда на то, что все будет как раньше, что папа выздоровеет. Что мама не будет плакать. Она берет меня за руки и делает глубокий вдох, я повторяю за ней. Считает 4 — медленно выдыхаем, и так по кругу. Я видел, как дрожат ее губы, а в краях ее глаз копится влага. Моя беспомощность в этот момент сменилась эмпатией. Я понял, что не мне одному нужна защита — Я люблю тебя — охрипшим голосом шепчу сестре, а она кладет голову мне на колени, тихо повторяя: ''мы справимся''. Тогда я вырос. Узнал, как быть опорой для близкого. Что иногда не нужно ничего, никаких слов, кроме простого присутствия. Она долго плакала, а я не мог ничего с этим сделать, и эта безысходность внутри меня была слишком даже для взрослого. В этот момент мне хотелось, чтобы Грета тоже оказалась тут, но с другой стороны мне было бы тяжело показаться перед ней в такой ситуации, ведь я всегда только смеялся и дурачился На следующий день все шло своим чередом, но я уже чувствовал, что в нашей семье что-то кардинально изменилось… и я всё не мог унять дрожь, сдержать внутри тот холод, который разлился по телу с его словами. Папа. Мой папа. Тот самый, кто учил меня кататься на велосипеде, кто смеялся, подбрасывая меня высоко к потолку, кто в дождь снимал с себя куртку, чтобы накрыть меня — теперь смотрел в глаза смерти. И это был не какой-то фильм, не очередной сюжет по телевизору — это был наш дом, наш день, наш вечер. Только теперь он разделился на "до" и "после". Папа больше не вставал так бодро по утрам, как раньше, не шутил за завтраком. Он много сидел на веранде, глядя в одну точку на горизонте, и я часто ловил его взгляд, полный какой-то тихой грусти. Я прижимался лбом к двери. Казалось, она была тонкой, как бумага, и я слышал каждый тяжелый выдох мамы, каждое покашливание отца, каждый раз, когда он пытался собраться, чтобы не казаться слабым. Но именно в этом его старании я впервые увидел, как рушится мир. Мой мир. Всё казалось до невозможности незащищённым, будто время хрустнуло под ногами. Как лед весной, трескалось мое сердце. Мы с Гретой как всегда встретились перед школой, хотя мне так не хотелось показываться ей сейчас. Я старался держать бодрый вид, но мое дыхание всё равно сбивалось, будто внутри меня кто-то зажимал пружину, которую невозможно было отпустить. Горло сжималось. Слова не складывались в предложения. Я пытался сказать хоть что-то, но лишь судорожно хватал воздух. Как будто если я сейчас заговорю — реальность станет окончательной. Но держать в себе тоже было невыносимо. Особенно от неё. Просто боялся озвучить, придать этому форму POV Грета Я сразу почувствовала, что с ним что-то не так. Не по драматичности — нет. Он просто... стал другим. Тише. Отстранённей. Как будто смотрел сквозь меня — будто искал что-то внутри себя и никак не мог найти. Я не спрашивала. Не потому, что не хотела знать. А потому, что он должен был сам. В его темпе. В его времени. У него глаза были какие-то... тяжёлые, взрослые, осознанные. Улыбка натянутой. Я терпела. В один момент я просто замолчала, убедившись в том, что у него не просто плохой день. У него таких дней не бывает — У папы рак, — наконец выдавил он. Голос сорвался на последнем слове. Йост смотрел на землю. Не мог поднять глаза. Я почувствовала, будто что-то больно ударило меня в сердце. Но виду не подала. Это был его момент. Не мой. В воздухе повисла пауза, я подбирала слова — Он давно болел? — спросила тихо, почти шёпотом, будто сомневаясь в уместности вопроса — Он знал, но скрывал, — Йост посмотрел на меня. Не как маленький мальчик. А как кто-то, кто провалился слишком глубоко и теперь из этого дна тянет руки наверх. Я смотрела на его горе, и оно становилось моим. Ему страшно. Он всего лишь ребенок. Надломленный ребенок — Йост... я думаю, он хотел бы лучшего для тебя. Что бы ни случилось — я рядом, помнишь? — Я боюсь, что он умрет, — моргая, выскабливает из души друг, проглатывая буквы в словах — Надеюсь, все будет хорошо, — Йост закидывает голову, пытаясь сдержать слезы. Больно Я обняла его. Не осторожно, не аккуратно, а крепко, по-настоящему. Так, как обнимают, когда не знают, как справиться с бедой, но хотят передать всё, что есть — тепло, любовь, силу. Я чувствовала, как он сначала замирает, потом его тело начинает дрожать. Он всхлипывает, глушит звук в мою кофту. Он пытается выдохнуть, но выходит рыдание. Я только глажу его спину, не торопя, как будто считываю каждую боль под его кожей. Всё внутри меня говорило — держи, просто держи, пока не утихнет шторм. Йост молчал, уставившись в землю, а я смотрела на него и мысленно молилась, чтобы ему хватило сил. Чтобы я и семья стали его щитом. Чтобы, когда случится худшее, если случится — он не сломался. Чтобы он знал: его не бросят. Что он любим. Что его боль — имеет место. Что его детское сердце может чувствовать эту взрослую катастрофу, но всё равно остаться живым. Я чувствовала, как горе в нём переливается: из боли — в тишину, из тишины — в гнев, из гнева — снова в боль. И я училась быть внимательной. Осторожной. Невидимой, но рядом. Насколько неутешительны и бесполезны были мои слова, настолько это было ему важным. Ночью, я открыла окно в своей комнате, и на небе стояла полная луна. Она была так близко, что казалось, будто она хочет сказать: "я вижу вас, но ничего не могу поделать"