Зоны ответственности

      Каток дышал холодом. Изморозь висела в воздухе, цепляясь за ресницы и форму, слабо сверкая в ярком свете прожекторов. Каждый выдох превращался в пар, тут же растворяясь в пространстве.       Ризли вышел на лёд первым. Металл лезвий скрежетнул по свежему, девственно ровному покрытию, и с первого же шага стало ясно: он здесь не гость, он ‒ дома. Мышцы уже знали, что делать: небрежное движение плечом, лёгкий наклон корпуса, ‒ и тело, включившись без колебаний, будто всё это время только и ждало сигнала, пошло в плавный разогрев. Мышцы не искали ‒ вспоминали. Каждый жест ‒ точен, естественен, ни суеты, ни сомнений, словно он родился в этих коньках.       Он прошёл полный круг, когда на лёд начали выходить остальные. Загудели голоса, защёлкали замки шлемов, клюшки зазвенели по бортам. Раздался низкий, знакомый смех, в котором слышалась не только спесь, но и давно отлаженное братство.       ‒ Смотри-ка, капитан снова в ударе, ‒ протянул один из защитников, Кэйа, плавно катясь вдоль синей линии. Его клюшка лениво чертила дугу по льду. ‒ Может, на этот раз не прозевает мой пас?       ‒ Тебе бы для начала по шайбе попасть, ‒ с хриплым смешком отозвался Итто, правый вингер, расставляя стойки для разминки.       ‒ О, началось… ‒ простонал Кэйа, закатывая глаза. Он резко стартанул и снова сбавил темп, виляя змейкой между уже расставленных препятствий. ‒ Я в тот день на восемьдесят процентов состоял из спирта, ясно? И это даже не тренировка была, а, считай, тимбилдинг.       ‒ Из красного сухого ты состоял, а не из спирта, ‒ вставил Аякс, левый вингер. Он пронёсся мимо, ведя шайбу одной рукой, и, не сбавляя хода, бросил через плечо: ‒ Это ж надо было так нажраться в винном клубе!       ‒ Не каждый готов довольствоваться всем, что содержит градус! ‒ фыркнул Кэйа ему вслед. ‒ Но тебе ли меня осуждать? Сам ведь любитель выдержанного, насколько я помню.       Но Аякс уже уходил на вираж и то ли не услышал, то ли сделал вид.       ‒ Выдержанного? ‒ Итто нахмурился в тщетной попытке понять, к чему тут это слово.       ‒ Знаешь, как он вывихнул ногу в прошлом сезоне? ‒ Кэйа выразительно дернул бровью. ‒ Упал в кусты, когда пытался влезть в окно ректорского дома.       ‒ А зачем он туда полез? ‒ Итто искренне напрягся, отыскивая логическую цепочку.       ‒ Кто знает, ‒ многозначительно протянул Кэйа. ‒ Но тогда он не только играть не мог, но ещё и сидеть.       ‒ Что ты вообще делал в винном клубе? ‒ поинтересовался Тома, второй защитник первого звена, подъезжая ближе.       ‒ Как что? Вино дегустировал. Что ещё делают в винном клубе? ‒ пожал плечами Кэйа.       ‒ Или красное сухое дегустировало тебя? ‒ бросил Аякс, катясь спиной вперёд и закладывая уже какой-то по счёту круг.       Тома тихо присвистнул, Итто расхохотался, а Кэйа одарил Аякса ядовитой улыбкой и показал ему средний палец.       ‒ Полегче с жестами, Кэйа, ‒ предостерег Тома. ‒ У капитана взгляд, как у Саурона в лучшие годы, и дисциплинарки с нашими именами уже заряжены.       ‒ Это не взгляд, это природная климатическая аномалия, ‒ хохотнул Кэйа. ‒ Зуб даю, в этих широтах не было так холодно с ледникового периода.       ‒ Он только в раздевалку заходит ‒ и градусник падает, ‒ поддакнул Итто. ‒ У меня аж яйца сжимаются. Помнишь, как новенький спросил: «А это кто у нас? Тренер по выживанию в Арктике?» Сколько раз потом отжимался?       ‒ Не, мой любимый момент, ‒ Аякс поравнялся с ними, ‒ когда он молча встал у борта после того провального периода в своей позе гнева. ‒ Он, не сбавляя хода, изобразил прямую спину и скрещённые на груди руки. ‒ Я реально тогда поверил: если мы ещё раз зафейлим, он просто заморозит нас взглядом. Навсегда.       ‒ Так он же и не орёт, ‒ подал голос Тома. ‒ Он как дементор. Вроде спокойно говорит, а у тебя внутри всё стягивается, словно вакууматор включили.       ‒ Да ему и не надо орать, ‒ кивнул Итто. ‒ Только зыркнет ‒ и уже с сердцем нехорошо. А потом как выдаст... ‒ он понизил голос, пародируя Ризли: ‒ «На следующей смене ты либо забиваешь, либо увидишь шайбу только в своих влажных снах. Понял?»       ‒ И ведь забил же тогда, ‒ заметил Кэйа.       ‒ Я вообще подозреваю, что у него не кровь, а жидкий азот, ‒ добавил Аякс, выписывая круги на льду с грацией фигуриста. ‒ Вот почему у него такие ровные повороты ‒ никакого трения.       Послышался тихий шелест ‒ Ризли вновь пронёсся мимо: плавный, точный, ни одного лишнего движения, ни слова, ни взгляда. Настолько сосредоточенный, будто существовал в другой реальности.       ‒ …И вот опять, ‒ шепнул Кэйа, провожая взглядом его спину, ‒ видели? Спорю, температура упала на два градуса. Может, три.       ‒ Я замёрз, ‒ театрально трагическим голосом сообщил Итто. ‒ У кого-нибудь есть запасное термобельё?       ‒ Могу предложить только согревающую молитву, ‒ отозвался Тома, перекрестившись свободной от клюшки рукой с самым что ни на есть благочестивым видом. Затем с выражением, словно читал псалом, продекламировал: ‒ О Всевышний, коли телесным жаром бедолагу не согреть, ибо никто ему в здравом уме не даст, ниспошли ему жар речей ‒ отборный, крепкий, трёхэтажный. Дабы спас он рабов твоих от стенаний его невыносимых. Аминь.       Они с Кэйей и Аяксом захихикали, как школьники над словом «мошонка». Итто лишь махнул рукой и обернулся:       ‒ Хайтам? Может, ты знаешь, как растопить заледеневшее сердце нашего достопочтенного капитана?       Всё это время вратарь Хайтам готовился к раскатке поодаль, с тем же хладнокровием, с каким встречал буллиты. Он скользнул по ним бесконечно равнодушным взглядом и молча проехал мимо, будто их разговор был не более чем белым шумом.       ‒ Клянусь, они с кэпом точно родственники… ‒ пробормотал Итто.       Лёд под лезвиями шипел, как рассерженное море. Ризли плавно затормозил у борта и поднял руку ‒ пора начинать тренировку. Не оборачиваясь, снял перчатку, потянулся к бутылке, сделал глоток воды.       ‒ Вижу, вы хорошо разогрелись, ‒ наконец произнёс он, стоя спиной к команде, голосом ровным, как замёрзшее северное плато. ‒ Особенно языками.       Молчание воцарилось среди игроков. Даже Итто не пикнул.       ‒ В следующий раз, когда у кого-то «сожмутся яйца», убедитесь, что это не из-за промаха по шайбе, ‒ добавил Ризли, затягивая застёжку на рукаве.       Он повернулся и впервые за всё утро посмотрел прямо на них ‒ холодно, прицельно. С той уверенностью, помноженной на абсолют, которой не нужно ни крика, ни угроз, чтобы заставить слушать.       ‒ Тома, ‒ произнёс он. ‒ Что там насчет молитвы?       ‒ Эм… ‒ Тома сконфуженно кашлянул.       ‒ Зачитай ещё разок для Итто. У него сегодня смена в первом звене. Против капитана.       ‒ Спаси и сохрани, ‒ буркнул Кэйа сквозь сдавленный смешок.       ‒ И… Кэйа, ‒ Ризли надел перчатку, не отводя взгляда. ‒ Присмотри за правым флангом. В прошлой игре ты дважды оставил зону открытой. Один из этих провалов едва не стоил нам периода. В следующий раз это может стоить матча.       Кэйа кивнул, уже без тени улыбки.       ‒ Аякс, жду от тебя работы на отскоках. Не смотрим, как шайба уходит ‒ идём за ней. Тома, подчищай за центром, не болтайся в стороне и не тяни время у борта, ‒ он поднял голову и обратился уже ко всей команде: ‒ Если кто-то опять решит, что катание вдоль красной линии ‒ это стратегия, то будет сидеть на скамейке запасных до конца сезона. Всё ясно?       Он обвёл команду из почти двадцати человек взглядом.       ‒ Так точно! ‒ отозвались они хором, включая даже Хайтама.       Ризли кивнул, уже собираясь дать команду к началу раскатки, как вдруг…       ‒ Капитан! ‒ голос раздался от входа, и Ризли повернулся на звук.       За плексигласом на противоположной стороне катка стоял Кавех. Он махнул рукой, привлекая к себе внимание, хотя это было лишним. Его заметили бы в любом случае.       Студент архитектурного, Кавех, как и большинство с его факультета, выглядел... экстравагантно. Даже в качестве помощника президента студсовета он умудрялся носить малиновые пальто, украшать волосы перьями в египетском стиле и при этом выглядеть так, будто сошёл с обложки какого-нибудь концептуального журнала.              Ризли оттолкнулся от борта и пересёк каток поперёк, попутно бросив взгляд на Хайтама, которому Кавех уже вовсю строил глазки:       ‒ Ворота… ‒ напомнил он, едва сдерживая улыбку.       Оказавшись у выхода с катка, вместо приветствия Ризли обратился к непрошенному гостю замечанием:       ‒ Ты отвлекаешь моего голкипера.       ‒ Я не отвлекаю, а поднимаю боевой дух, ‒ парировал Кавех. ‒ Кстати, о боевом духе. Президент вызывает тебя.       ‒ Сейчас? Он ведь в курсе, что у меня тренировка в разгаре?       Кавех пожал плечами. Конечно, тот, о ком они говорили, был в курсе, но всё равно прислал за ним свою… правую руку? Или левую? Ризли уже запутался, кто в студсовете за что отвечает.       ‒ Я уже дал ему ответ. Чего он ещё хочет?       ‒ Вероятно, ответ, который его устроит, ‒ невозмутимо отозвался Кавех.       ‒ А если я не явлюсь? Что тогда?       ‒ Тебе лучше знать. ‒ Кавех на мгновение сделал вид, что всерьёз размышляет. ‒ Однако отказ выполнить прямой приказ президента студсовета, конечно, создаст тот ещё прецедент…       ‒ Ещё скажи, что он велел привести меня силой, ‒ Ризли хмыкнул.       ‒ Нёвиллет не из тех, кто отступает, ‒ Кавех метнул на него выразительный взгляд. ‒ Если он зовёт ‒ значит, ему это нужно. А если ему это нужно, ты туда всё равно пойдёшь. Вопрос только в том, сколько времени и нервов ты потратишь, прежде чем сделаешь это.       Ризли фыркнул, повернулся и окинул взглядом команду, которая продолжала тренировку ‒ с ленцой, без огонька, явно прислушиваясь к разговору.       ‒ Аякс! ‒ крикнул он, ловя взгляд своего правого нападающего из первого звена.       ‒ Я! ‒ откликнулся тот, поднимая клюшку.       ‒ За старшего до моего возвращения. Если не вернусь ‒ станешь легендой.       Раздались приглушённые смешки.       ‒ Всё как обсуждали, без самодеятельности, ‒ продолжил Ризли. ‒ Ведёшь смену, смотришь за структурой. Ошибки с прошлого матча ‒ под особым контролем. Если опять просядем по правому борту ‒ будете смотреть видеоразбор по кругу, пока не выучите наизусть. Кэйа ‒ не нарывайся. Хайтам, если уйдёшь в себя ‒ вытаскивать обратно поручу Итто. Новичков не щадить.       ‒ Принято, капитан! ‒ хором отозвались почти два десятка голосов.       ‒ Какие они у тебя шёлковые, ‒ заметил Кавех, прислонившись к ограждению и скрестив руки на груди. Его взгляд скользил по выстроившейся в две колонны команде.       Ризли тем временем открыл калитку и начал надевать пластиковые протекторы на лезвия коньков ‒ механически, на автомате, даже не глядя.       ‒ Не покупайся на их показное послушание, ‒ бросил он без улыбки. ‒ Через пять минут они уже будут сраться из-за шайбы, в красках расписывая друг другу, кто чью мать и в какой позе.       Кавех усмехнулся, продолжая наблюдать за хоккеистами:       ‒ Ну да, сейчас по ним не скажешь, что они способны разнести половину общежития из-за проигранной партии в FIFA, или, скажем, ради эксперимента смыть фаер в унитаз.       ‒ Знаешь, как понять, что они опять что-то задумали? ‒ Ризли резко защёлкнул последний протектор и выпрямился.       ‒ Просвети, ‒ отозвался Кавех, наблюдая, как один из игроков уже толкает другого плечом, после чего они оба опасливо оглядываются на своего капитана и тут же расходятся по сторонам.       ‒ Если они вдруг ни с того ни с сего затихли ‒ жди беды, ‒ мрачно сообщил Ризли.       ‒ Передам Нёвиллету, ‒ хмыкнул Кавех.       ‒ Но этого знания ему будет недостаточно?       ‒ Увы, ‒ ответил архитектор с театральной грустью.       Ризли только выдохнул, качнул головой и зашагал в сторону раздевалки. Кавех же остался на ледовой арене наблюдать за тем, как идеально выстроенная дисциплина на льду в отсутствие капитана и до появления тренера постепенно начинает трещать по швам.       Внутри раздевалки было прохладно и тихо. Приглушенный свет отражался от металлических шкафчиков, пахло деревом, букетом мужских дезодорантов и всем тем, чем обычно пахнет в мужской раздевалке. Ризли быстро стянул коньки и форму, вытер пот влажным полотенцем, надел тёмные тренировочные штаны и мешковатую толстовку с капюшоном. Обул старые, но удобные кроссовки. Волосы слиплись от влаги, но он просто встряхнул головой и натянул капюшон.       Когда он вернулся обратно, Кавех стоял у ограждения и исподтишка снимал что-то на телефон. Он явно не рассчитывал, что кто-то подойдёт сзади так тихо.              ‒ Видео в семейный архив? ‒ спросил Ризли, бесшумно останавливаясь за его спиной.       Кавех вздрогнул, чуть не выронив телефон, и резко обернулся.       ‒ Где ты научился такому мастерскому стелсу?.. ‒ он поспешно убрал гаджет в карман, словно улику. Кажется, Ризли поймал его за чем-то очень личным.       ‒ The Last of Us на реализме ничком прополз, ‒ хмыкнул Ризли и встал рядом, окидывая взглядом игроков на льду.       ‒ Готов? ‒ спросил Кавех, поднимая руку и сверяясь с часами.       ‒ Если скажу, что нет ‒ это что-то изменит?       ‒ Не думаю, но, как завещал нам великий Фредди ‒ «моё сердце разбито, мой грим испорчен, но шоу должно продолжаться», ‒ он сочувственно похлопал Ризли по плечу.       Тот криво усмехнулся и неторопливо направился на выход. Кавех двинулся следом, на ходу кутаясь в шарф и засовывая руки в карманы пальто.       В дверях они столкнулись с тренером ‒ пожилым, но несмотря на возраст, статным мужчиной с прокуренным голосом и взглядом, способным прожечь насквозь.       ‒ Куда это ты намылился, Ризли? ‒ пробасил он, сдвинув кустистые брови и глядя поверх очков то на своего подопечного, то на его спутника.       ‒ На ковёр, ‒ отозвался Ризли без малейшей эмоции.       ‒ Зачастил ты на этот студсоветский ковёр в последнее время, ‒ тренер скрестил руки на груди. ‒ Ты там чаще бываешь, чем на льду. Мёдом тебе у них намазано, что ли?       Ризли лишь нервно дёрнул плечом. Кавех между делом переводил взгляд с одного на другого, и в его хитрых глазах промелькнуло нечто цепкое, будто он только что сделал мысленную пометку о чём-то крайне занимательном.       ‒ Ладно, топай, одна нога здесь, другая там, ‒ махнул рукой тренер. ‒ Кого за старшего оставил?       ‒ Аякса, ‒ коротко бросил Ризли, возобновляя шаг.       Тренер остановился как вкопанный и побледнел.       ‒ Господи помилуй... ‒ пробормотал он и, не теряя ни секунды, развернулся на каблуках. ‒ Всё, вали. А я пойду спасать каток ‒ он у нас один.       Кавех едва сдержал смешок, догоняя Ризли.       Они вышли, и автоматическая дверь отсекла гвалт, в котором тренер, судя по звукам, уже принял сан берсерка, пытаясь не дать команде устроить гладиаторские бои на льду.       Уличный прохладный воздух пах мокрым асфальтом и хвоёй от посадок у спортивного центра. Кампус жил своей жизнью: где-то толпились первокурсники, обнявшись с термосами, кто-то в спешке грыз батончик на ходу, кто-то курил на ступеньках под табличкой «не курить».       Ризли шагал вперёд, не обращая внимания ни на оживлённые разговоры, ни на взгляды, которые то и дело его провожали. В толстовке и с капюшоном он выглядел скорее как уличный боец, чем как капитан университетской сборной. Это, впрочем, никого не останавливало ‒ одни окликали его по имени, некоторые перешёптывались, только завидев местную восходящую звезду хоккея, другие просто провожали заинтересованными взглядами. Кавех, напротив, шёл налегке ‒ улыбался, кивал, перекидывался фразами с разными людьми. Он знал всех, и, казалось, каждый встречный был рад видеть его.       ‒ Кавех, крутые перья! Где брал?       ‒ Потерпи ‒ в следующем месяце устроим ярмарку, сам выберешь.       ‒ Устраиваешь очередное жертвоприношение Нёвиллету?       ‒ На этот раз почти добровольное.       Ризли не комментировал, только молча шагал рядом, стараясь держаться впереди, чтобы диалоги оставались за спиной.       Они пересекли центральную площадь ‒ мимо бронзовой скульптуры со стилизованными книгами, флагами и вечно облезшим голубем на шлеме солдата. За ней начиналось административное крыло. Стекло, металл, чёткие линии и камеры наблюдения на каждом углу. Прямо над входом ‒ герб университета и лозунг на латыни, в которой никто, кроме, наверное, Хайтама, толком не разбирался.       ‒ Слушай, ‒ бросил Кавех негромко, уже у самой двери, ведущей в кабинет студсовета, ‒ если тебе предложат «порассуждать на тему разграничения зон ответственности» ‒ не спорь, просто дай ему то, что он хочет.       Ризли скосил на него взгляд, но ничего не ответил. Только вздохнул и толкнул тяжёлую дверь, входя внутрь.       Он переступил порог и замер.       Тесный кабинет был полон. И не просто посторонними, а теми, кого редко увидишь одновременно в одном месте: главы студенческих организаций, от дисциплинарного комитета до спортивного совета, кураторы факультетских клубов, старосты. Кто-то сидел, кто-то стоял у стены и большого окна с видом на футбольное поле. Все взгляды до одного устремились на Ризли, как по сигналу. Одни с живым интересом, другие ‒ с настороженным вниманием. И только один человек не пошевелился вовсе: он продолжал спокойно заполнять документы, не удостоив вошедшего даже взглядом.       Ризли широким шагом вошёл внутрь. Позади Кавех, не произнеся ни слова, отступил в сторону и растворился в толпе, выбрав позицию подальше ‒ на тот случай, если всё пойдёт по худшему сценарию.       В комнате повисла стерильная тишина. Только скрип пера нарушал её, пока тонкие белые пальцы выводили на бумаге строчку за строчкой. Нёвиллет не поднял головы. Ни одного лишнего движения. Лишь перо, спокойно и размеренно скользящее по листу.       Эта пауза длилась ровно столько, сколько нужно было, чтобы каждый присутствующий впитал одну простую истину: главный здесь ‒ не тот, кто вошёл, и даже не те, кто смотрит. Главный ‒ тот, кто может позволить себе не поднимать глаз.       Наконец Нёвиллет дописал строку, аккуратно поставил точку и, отложив ручку, посмотрел на стоящего перед ним Ризли. Глаза президента студсовета ‒ нечеловечески красивого лилового оттенка ‒ встретились с серо-голубым взглядом капитана.       ‒ Серьёзно? ‒ не меняясь в лице, произнёс Ризли. ‒ Решил взять меня тактикой подавления числом?       Тишина повисла, словно все присутствующие разом забыли, как дышать. Кто-то сглотнул, кто-то шмыгнул носом. Кавех, стоявший на галёрке, медленно кивнул себе под нос с видом, будто уже готовил речь для поминок Ризли.       В этот день мы потеряли не только талантливого центрфорварда, но и единственного человека, который знал, как удержать шайбу, как удержать команду и даже (иногда) как удержать язык за зубами. Но однажды он решил восстать против Нёвиллета. Покойся с миром, капитан. Мы тебя никогда не забудем…       Нёвиллет не шелохнулся.       ‒ Когда чей-то принцип вступает в противоречие с интересами многих, разумно выслушать всех, ‒ произнёс он ровным, будничным тоном, словно обсуждал расписание лекций. Затем кивнул в сторону одинокого стула в центре: ‒ Присядь.       Ризли обвёл собравшихся хмурым взглядом. Помимо членов студсовета, здесь присутствовали и его подчинённые ‒ главы спортивных секций, кураторы команд, даже координатор танцевальной группы. Виновато потупив глаза в пол, они стояли поодаль, словно находились здесь по чисто случайному стечению обстоятельств.       Предатели.       Ризли прошёл к стоящему в центре стулу и сел.       Ни один из присутствующих не решался заговорить. Казалось, сама тишина стала полноправным участником этой сцены.       Ризли вновь вернул своё внимание к Нёвиллету, сидящему за столом с эталонной осанкой из учебника по этикету восемнадцатого века и хладнокровием человека, что смог бы спокойно вести пресс-конференцию даже во время землетрясения. Тот смотрел на капитана не с вызовом, но с непоколебимой тяжестью, с какой смотрят обвинители на обвиняемых в момент, когда вердикт ещё не вынесен, но доказательства вины неоспоримы.       Однако Ризли не слыл трусом ‒ ни на льду, ни за его пределами ‒ и не привык прятать взгляд. В его глазах и сейчас не было ни страха, ни малейшего намёка на уступку ‒ лишь стальное спокойствие того, кто не привык оправдываться.       ‒ Нет, ‒ твёрдо произнёс он.       Одно слово ‒ холодное, как лёд, что скрипит под коньками во время матча.       Нёвиллет выдержал паузу, поправил очки для чтения. Изящно сложил руки в замок на столе перед собой.       ‒ Да, ‒ сказал он наконец. Спокойно, словно не спорил вовсе, а лишь констатировал факт.       ‒ …Напомните правила игры, в которую они играют? ‒ раздался шёпот где-то сбоку. Кто-то из младших членов совета не выдержал напряжения.       ‒ Нёвиллет пытается добиться присутствия Ризли на вечеринке в честь Хэллоуина, ‒ прошептал в ответ другой. ‒ В прошлом году его хоккеисты устроили такое шоу, что ещё немного ‒ и пришлось бы вызывать полицию.       ‒ А в чём проблема Ризли просто пойти?       ‒ Он принципиально не ходит на вечеринки. Никогда.       Тишина вновь охватила комнату ‒ почти такая же, как на арене за мгновение до финальной сирены, когда все ждут, свершится ли чудо или победа уже ускользнула. Кто-то сжал подлокотник, кто-то снова шмыгнул носом, кто-то затаил дыхание: все следили за тем, как два самых несгибаемых человека в академии сталкиваются лбами ‒ не повышая голоса, не переходя на личности, не вступая в прямую конфронтацию.       Ризли откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.       ‒ Если вы решили, что будете распоряжаться моим свободным временем, месье президент, вам стоило заранее подготовить протокол и юристов.       Уголки губ Нёвиллета едва дрогнули ‒ слишком сдержанно, чтобы можно было точно понять, что это было, но голос его остался безупречно ровным:       ‒ Что вы, я бы никогда не осмелился давить. Я всего лишь апеллирую к вашему чувству долга. Академия ‒ это не только дисциплина и график. Это система, целый мир, где человек встаёт на ноги ‒ фрагмент взрослой жизни в миниатюре. Со своей иерархией, ритуалами, циклами. И праздник ‒ это не просто развлечение, а часть укоренённой традиции, которая делает систему живой. И вы, уважаемый председатель спортивного комитета, её официальное лицо. Хотите вы того или нет.       Нёвиллет сделал небольшую паузу, всматриваясь прямо в глаза Ризли. Нет ‒ в его душу.       ‒ И спортсмены ‒ ваша зона ответственности. В том числе когда они пьяны. Особенно ‒ когда они пьяны.       Он слегка подался вперёд.       ‒ Хочется верить, вы ещё не забыли, как один из ваших игроков пытался вскарабкаться по водостоку на крышу библиотеки после прошлогоднего кубка? А случай с огнетушителем? Напомнить, кому пришлось успокаивать ваших «подопечных»?       В голосе Нёвиллета не было упрёка. Только сухие факты, произнесённые со спокойствием, которое весит больше любого обвинения.       ‒ Мне нужно ваше присутствие на мероприятии не для галочки. А потому что если они опять полезут на люстры ‒ вы будете тем, кто их снимет. Лично.       Он наклонил голову вбок. Голос его оставался безупречно вежливым, но от взгляда мурашки вдоль хребта бегали табунами.       ‒ Или вы хотите снова делегировать это мне?       На скулах Ризли заходили желваки.       Он прекрасно знал, на что способны его парни ‒ и не понаслышке. Совместные выезды, вечеринки после игр, ночёвки в гостиницах, пьяные конфликты, бурные примирения, разбитые стены и украденные трофеи. Они были безбашенные, шумные, словно дети, что наелись сладостей и с удручающей лёгкостью впадали в коллективное безумие, если рядом не было человека, способного их остановить.       Но стоило в поле зрения оказаться ему ‒ Ризли, их капитану, центру их командного мироздания ‒ как у них мгновенно включался инстинкт самосохранения. Они сдерживались, фильтровали шутки, уже не так самозабвенно глушили алкоголь и даже старались говорить тише. Не потому, что боялись, а потому, что уважали. Потому что знали: он не станет кричать, не будет размахивать кулаками. Он просто посмотрит ‒ и этого хватит. Хотя, конечно, врезать при необходимости тоже мог.       Да, помимо тренера, Ризли был единственным человеком, кто мог держать их в узде в целом даже без насилия, одним только фактом своего присутствия. И, чёрт возьми, Нёвиллет прекрасно знал об этом и в какой-то степени был прав. Именно это раздражало больше всего.       ‒ Я скажу своим парням вести себя прилично.       ‒ Это всё равно большой риск, ‒ отрезал Нёвиллет. ‒ Я больше не намерен разнимать пьяных вусмерть хоккеистов и тушить дымовые шашки.       ‒ Можно запретить хоккейной команде появляться на вечеринке, ‒ резонно предложил Ризли.       ‒ Мы не имеем права, ‒ мгновенно парировал Нёвиллет, даже не моргнув. ‒ Особенно учитывая, что с последней игры вы привезли победу.       Ризли шумно выдохнул.       ‒ Если вечеринка приносит столько хлопот, стоит ли её вообще проводить?       Нёвиллет приподнял бровь.       ‒ Вечеринка будет в любом случае. Уж лучше она пройдёт официально и подконтрольно, чем её всё равно устроят, но подпольно. Без ответственности и без границ.       Возникла пауза, и в этой паузе кто-то из присутствующих не выдержал:       ‒ А почему ты просто не придёшь и не отсидишься в сторонке? Ну, типа… Одним глазом приглядывая за своими тестостероновыми монстрами?       Несколько человек переглянулись, другие украдкой обменялись беззвучными кривыми усмешками. Но Ризли даже не повернул головы к говорящему. Он лишь сполз по спинке кресла и вытянул свои длинные ноги, являя собой полную противоположность тому, кто сидел напротив. В его лице ‒ показная дерзкая расслабленность. Только глаза ‒ цепко и неотрывно смотрели на Нёвиллета.       ‒ Потому что, ‒ протянул Ризли голосом, который, казалось, стал на несколько тонов ниже. ‒ Я буквально вчера вернулся с тяжёлой игры. И всё, чего мне сейчас хочется ‒ это провести тихий, уютный вечер в хорошей компании. С кем-то, кто не пытается тащить меня в место, где каждый второй пьяный, а каждый третий ‒ уже без штанов. И где всё заканчивается одинаково: кто-то блюёт игристым, кто-то трахается под один и тот же ремикс Бейонсе третий год подряд, а я… хочу домой.       Повисло молчание, в котором Нёвиллет впервые за весь этот нелёгкий разговор отвёл взгляд. Наконец взыграла совесть?              ‒ Хоккеисты, пловцы, стрелки, фехтовальщики, – заговорил он, ‒ все они входят в зону ответственности спортивного комитета. В твою зону ответственности, Ризли. Не потому что я так решил, а потому что ты его председатель. Твоё присутствие на празднике ‒ не мой каприз. Это необходимость. Ты нужен там как сдерживающий фактор, как тот, к чьему слову прислушаются даже в шуме и хаосе.       Он сделал паузу и снова посмотрел Ризли в глаза ‒ спокойно, без нажима, как человек, не спорящий, а констатирующий:       ‒ Мне нужен порядок. А для этого мне нужен ты.       Ризли наблюдал за тем, как плавно напрягается линия его плеч при каждом движении. Как сужаются глаза, когда он произносит «порядок», словно вкладывает в него куда больше, чем окружающие способны уловить. Как взгляд скользит по лицам, не задерживаясь, но на нём, Ризли ‒ всё-таки замирает. И как голос бархатно звучит, когда он говорит: «ты».       Нёвиллет был собранным, безупречным, холодным, как закон в человеческом обличии. Притягательно недосягаемым. До замершего дыхания, до сведённой челюсти.       «Вот так, ‒ подумал Ризли. ‒ Вот так ты меня и берёшь».       Не числом присутствующих, не строгим тоном голоса. Ризли до конца не понимал, как именно Нёвиллет это делал, но хватало одного взгляда из-под длинных ресниц ‒ и он уже был на крючке.       Ризли помедлил, прикрыл глаза и выдохнул:       ‒ Твоя взяла. Я приду.       Нёвиллет кивнул. Никакого торжества на лице ‒ только спокойное принятие.       Ризли поднялся ‒ неторопливо, с нарочитым достоинством, которое ясно говорило: он уходит не побеждённым. Дойдя до двери, он остановился и, повернув голову, бросил через плечо:       ‒ Из тебя получится отличный судья, Нёвиллет.       Коридор был почти пуст ‒ редкая удача, и Ризли не преминул ею воспользоваться. Надвинул капюшон толстовки на глаза, сунул руки в карманы и неспешной походкой направился обратно на тренировку, думая о своём.       Как бы глупо это ни звучало, учитывая его спортивную карьеру, Ризли не любил быть в центре внимания. Все вокруг твердили, что это ненормально, что надо веселиться, пока молод. И на первом курсе он даже дал себе шанс ‒ попробовал быть как все нормальные студенты. Но быстро понял: не его. После сложной игры ему куда приятнее было вернуться в тихую гавань ‒ восстановить эмоциональный ресурс, спокойно в уме разобрать ошибки ‒ свои и команды. Да просто выдохнуть и спокойно поучиться, в конце концов.       Не то чтобы он был социофобом ‒ просто не переносил шум и толпы незнакомцев. Особенно такие, как на студенческих вечеринках: потные тела, пьяный смех, запах дешёвого алкоголя, табака и приторного парфюма. Чужие прикосновения, липкий интерес, попытки пробиться через его личные границы ‒ и вся эта изъезженная, грохочущая попса, от которой звенит в ушах и хочется поскорее сбежать.       Слишком много лиц. Слишком много глаз, звуков, запахов. Слишком много внимания. А ему его и на играх хватало ‒ с трибун, от журналистов, из соцсетей и шёпота за спиной: вот он, капитан, Ризли ‒ неудержимый на льду и недосягаемый вне его. Ни тебе интервью, ни постов в соцсетях, ни поводов для сплетен. Он знал цену личному спокойствию, говорил только по делу, жил за закрытой дверью и предпочитал, чтобы о нём знали меньше, чем догадывались.       После последней игры, где они буквально вырвали победу зубами, Ризли мечтал совсем не о веселье в компании доброй половины университета. Всё, чего ему хотелось ‒ это провести вечер в тепле и уюте: бокал вина, какой-нибудь фильм, пусть даже тупой ромком или бессмысленный хоррор, лишь бы не напрягать мозг. Смотреть и отпускать ленивые комментарии ‒ про нелогичность поступков героев, про чересчур слащавые сцены. И чтобы рядом был кто-то, кого можно обнять, прижать к себе, зарыться носом в ароматные волосы, целовать висок. А потом, когда на экране пойдут титры, услышать на своё «мне не понравилось» в ответ: «мне тоже». Но прекрасно зная, что никто из них двоих не считает время потраченным впустую, потому что это время они провели вместе. И прекрасно зная, что если один потянется за поцелуем, второй ответит.       А потом ‒ потрахаться, в конце концов. Хорошо, крепко. Сбросить с себя всё напряжение, накопленное за недели подготовки к игре. Отпустить контроль. Не выстраивать стену, не играть в силу или показное равнодушие. Ощутить, как тебя раздевают медленно, словно каждый миллиметр кожи ‒ нечто бесконечно ценное. Как касаются ‒ губами, подушечками пальцев ‒ уверенно, зная, где именно и зачем. Позволить себе не бояться быть уязвимым, не бояться потерять голову от удовольствия, просить «ещё»; шептать признания, называть чужое имя и слышать своё срывающимся на стоны голосом. И отвечать так же ‒ горячо, с полной отдачей. Чтобы после в тишине, без слов, лечь рядом, грудью к спине, и просто дышать вместе ‒ медленно, глубоко и спокойно. С ощущением, что тебя желают не только телом, но и сердцем. И ты не хочешь быть больше нигде.       Он шёл по пустому коридору, и его шаги эхом отражались от стен. Нёвиллет никак не уходил из мыслей. Засел под кожей, как пропущенный гол ‒ чистый, меткий и бесповоротный. И уже неважно, кто его забил и каким образом, потому что он ‒ на табло.       Ризли снова и снова прокручивал в памяти их разговор. Голос Нёвиллета ‒ сухой, строгий, но при этом глубокий и бархатный, вызывающий мурашки. Его взгляд ‒ пристальный и пронизывающий насквозь, не упускающий ни единой реакции. И это слово ‒ «порядок» ‒ сказанное с такой отточенной артикуляцией, что казалось, будто оно весит больше, чем всё здание университета. Он вспоминал, как напрягались плечи под безупречно сидящим пиджаком, как соблазнительные губы сжимались в тонкую линию, когда Ризли перегибал с дерзостью, как в голосе слышался не гнев ‒ чистейшая, пробирающая до дрожи, неоспоримая власть.       На выходе из административного корпуса его окатил порыв осеннего ветра ‒ резкий, обжигающе холодный, как пощёчина. Ризли натянул капюшон пониже, кутаясь в толстовку, и усмехнулся про себя.       «Ну ладно, ‒ подумал он. ‒ Раз наш месье президент хочет от меня ответственности… будет ему ответственность».       В конце концов, это действительно его зона влияния, его команда, его задача ‒ держать игру под контролем. И он не собирался перекладывать это на Нёвиллета ни по совести, ни по чести, ни по той обжигающе горячей, непрошеной тяге, что тлела где-то под рёбрами, поднимаясь с каждым воспоминанием о его голосе, взгляде, движении.       Он появится на этой вечеринке, выполнит то, что должен, и, может быть, даже извлечёт из этого кое-какую выгоду. В конце концов, их достопочтенный президент кое-что ему задолжал. А что, если напомнить об этом долге прямо в разгар вечера?       Мысль скользнула внезапно, горячая, дерзкая, и приятно защекотала изнутри. Ризли усмехнулся, сбросил капюшон, встряхнул головой, расправил плечи. А потом легко перешёл на трусцу.       Каток уже близко. Время возвращаться в игру. Время снова быть капитаном.       

***

      Коттедж, в котором проходила вечеринка по случаю Хэллоуина, был виден ещё с поворота дороги ‒ освещённый огнями, с музыкой, гремящей так, будто внутри развернулась настоящая революция. Басы отдавались в груди, вибрация шла по асфальту, по земле, по телу. Воздух дрожал от веселья. Из приоткрытых окон доносились громкий смех, возгласы, кто-то пел мимо нот под ремикс на заезженный поп-хит. На крыльце валялась чья-то скомканная рубашка, на перилах висела чужая маска. Какой-то слабачок уже выбежал на улицу и блевал в кустах. В общем, жизнь кипела.       Ризли шёл первым, как и положено капитану. Весь в чёрном ‒ от подошв кроссовок до натянутого на голову капюшона. Костюм, если это вообще можно было назвать костюмом, был собран за пять минут: чёрные джинсы, толстовка и маска из «Крика», сдвинутая набок. За ним ‒ его команда, два десятка парней в тематических образах: скелеты, пираты, оборотни, зомби-хоккеисты с раскрашенными лицами и бутафорской кровью на форме. Их появление с ним во главе грозило стать громким, как выход сборной на лёд на университетском чемпионате ‒ если бы у вечеринки была оборона, они бы её прорвали за пару секунд.       Войдя в большую прихожую, Ризли притормозил, зацепившись взглядом за две большие стеклянные вазы. В одной ‒ таблетки, жвачки, маленькие бутылки с изотониками и витаминные шоты. В другой ‒ аккуратно разложенные… презервативы? Всё ровно ‒ фольгированный квадратик к фольгированному квадратику, будто на витрине круглосуточной аптеки. Между ваз стояла табличка в синей рамке с гербом университета:

Веселье ‒ это не обязательно беспамятство. Знайте меру. Думайте о последствиях. ‒ с наилучшими пожеланиями, студсовет.

      Ризли хмыкнул. Конечно. Он мог бы поклясться, что видит перед собой самого Нёвиллета, только в бумажной форме. Такой же выдержанный, такой же бескомпромиссный в своей вере в порядок, и даже к разврату подходящий с чётким инструктажем, санитарной подготовкой и моральной оговоркой.       ‒ Они и резинки по размерам рассортировали? ‒ усмехнулся кто-то из парней.       Ризли не успел ответить, как на помощь пришёл тот, кто по своему обыкновению за словом в карман не лез ‒ Аякс:       ‒ Такие предусмотрительные, вот только не учли, что специально для тебя рядом должна быть ваза с наперстками.       Раздались низкие смешки.       Ризли медленно обернулся. Маска из «Крика» всё ещё висела сбоку, но то, как он смотрел на команду ‒ из-под тени капюшона ‒ придавало его виду неподдельной зловещности. Смешки стихли не сразу, но к тому моменту, как он заговорил, в воздухе уже чувствовалась тяжесть.       ‒ У меня отличное настроение, ‒ угрожающе ласково проговорил он. ‒ Пусть так и останется.       Всего одна фраза, которой хватило, чтобы каждый из них вспомнил, на что способен их капитан ‒ на льду и вне его. Под её поверхностью слышались все возможные формы наказания, которые только могла нарисовать фантазия. Старшие игроки переглянулись и промолчали, лишь один из них коротко дёрнул плечом, словно подтверждая опасения.       Новичок, чересчур заряженный предвкушением от предстоящей вечеринки, попытался усмехнуться:       ‒ Да ладно, кэп, расслабься, Хэллоуин же…       Но тут же получил резкий тычок в бок от старшего товарища и короткое:       ‒ Заткнись.       Тем временем Ризли продолжал всё тем же спокойным, почти елейным тоном:       ‒ Всё хорошо, пока я не услышу свою фамилию. Развлекайтесь, но не заставляйте меня вмешиваться и оправдываться за вас перед Нёвиллетом.       Молчание продлилось пару секунд, а потом Ризли кивнул.       ‒ Всё. Свободное плавание. Без выкрутасов.       И, не дожидаясь, пока кто-то успеет сказать хоть слово, Ризли развернулся, вошёл в холл и словно переступил границу в другое измерение: пульсирующее, вязкое, с каждым шагом затягивающее всё глубже в зыбкое болото всеобщего безумия.       Спёртый воздух, пропитанный духами, дымом вейпов и пролитым сидром, был густым и душным ‒ от него хотелось отстраниться, как от чужого прикосновения. Мигающие гирлянды вырывали из темноты лица, превращая их в гротескные маски ‒ раскрашенные черепа, вампирские клыки, пластиковые улыбки Джокеров. Кто-то в костюме ангела сидел на подоконнике, обвивая ногами талию дьявола в латексе ‒ их поцелуй был слишком долгим, слишком влажным и откровенным, чтобы остаться незамеченным. Рядом пьяная девчонка в венке из пластиковых роз прикорнула на плече у зомби с совершенно стеклянными глазами.       ‒ Риииз! ‒ раздался оглушительный вопль с лестницы, но Ризли даже не повернул головы.       Он уже пробирался сквозь толпу, стараясь не задеть чьи-то крылья, когти или пластиковые вилы. Его взгляд скользил по веселящимся от души студентам отрешённо. Ризли чувствовал, как в нём нарастает отторжение. Здесь всё казалось слишком громким, слишком жарким, слишком липким. Этот вечер ещё не успел начаться, а он уже невольно прикидывал план побега. Вся эта ярмарка костюмированного вожделения вызывала в нём не азарт, не желание ‒ только пустоту. И сейчас ему хотелось либо уйти, либо найти его. Единственное, что имело значение в этом пропитанном перегаром аду.       Ризли пересёк холл и вошёл в двери просторной гостиной, где уже шло главное действо. Колонки по углам дребезжали на максимум басов. На одном из диванов кто-то устроил шоты-челлендж: семь человек с залитыми блёстками лицами тянулись друг к другу через стол, как будто их жизни зависели от того, кто первым опрокинет рюмку. В центре ‒ импровизированный танцпол: люди двигались хаотично, кто-то прыгал, кто-то извивался, сублимируя напряжение за последние несколько месяцев ‒ не меньше. Повсюду ‒ смех, алкоголь и полное отсутствие личных границ.       Ризли огляделся. Он уже не слышал музыки ‒ только собственный пульс. Он знал, кого ищет.       Из ниоткуда, словно вынырнув из самой толщи хаоса, перед Ризли материализовалась Фурина ‒ маленькая, юркая, в костюме хоррор-версии «Алисы в стране чудес»: платье в пятнах крови, глаза густо подведены, губы блестят от глиттера. Она подскочила к нему, будто только его и ждала, и ловко сунула в руку пластиковый стакан с пуншем, пахнущим ягодами и спиртом.       ‒ Держи, капитан! ‒ сказала она, перекрикивая музыку. ‒ Не отравлено.       Ризли посмотрел на стакан, но пить не стал. Он знал Фурину: бес в юбке, беспокойный элемент, балансирующий на грани между развлечением и катастрофой. Она была младшей сестрой Нёвиллета и полной его противоположностью, и училась, видимо, по семейной традиции на юрфаке, только на первом курсе. Обожала устраивать хаос под видом эксперимента, а ещё ‒ дразнить брата.       ‒ Удивительно, ‒ протянула она, склонив голову на бок. ‒ Он всё-таки притащил тебя. А я думала, ты снова гордо отморозишься.       ‒ Не прокатило, ‒ отозвался Ризли, осматриваясь. ‒ Но не то чтобы я тут насильно.       ‒ Вот те на! ‒ театрально всплеснула руками Фурина. ‒ Добровольное появление на социальном мероприятии. В честь чего такая жертва?       Ризли не ответил. Она фыркнула и кивнула вверх:       ‒ Тот, кого ты ищешь, на втором. У них там олимп занудных богов с безалкогольным мохито и «Монополией».       Ризли поднял взгляд. На втором ярусе, отделённом от общей гостиной прозрачным ограждением из оргстекла, виднелась знакомая фигура. Серебристая макушка, идеально выглаженная белоснежная рубашка, тонкие пальцы в перчатках, поправляющие воротник. Нёвиллет, окружённый несколькими членами студсовета, казался отстранённым даже здесь, словно находился не на вечеринке, а на дипломатическом приёме.       Поблагодарив Фурину, Ризли поставил стакан на ближайший столик и, оставив девушку среди танцующих теней и сладковатого вейпового тумана, направился к лестнице.       Подъём занял считанные секунды, но с каждым шагом шум вечеринки гас, точно его нарочно отсекали, не позволяя пробиться на второй этаж, в территорию «элиты»: студсовета и прочих, облечённых властью.       Ризли шагнул в просторную зону второго яруса, обустроенную в стиле лаунж: низкие кожаные диваны, журнальный стол, блюдо с закусками, рядом ‒ коробка от «Монополии». На поле уже шла ожесточённая финансовая битва.       Нёвиллет восседал во главе стола, одетый в безупречно выглаженную белую рубашку, с чёрным плащом за спиной и в маске, скрывающей половину лица. Его серебристые волосы были аккуратно зачёсаны назад ‒ идеально, без единой выбившейся пряди. Он сидел прямо, и создавалось впечатление, словно именно он одной силой мысли дирижировал всем творившимся внизу хаосом, словно ему достаточно едва заметного движения длинных пальцев, чтобы подчинить себе любую какофонию, словно даже воздух не смел колыхнуться без его разрешения.       Для многих он являлся лишь фигурой власти, но в глазах Ризли был невыносимо красив. Холодный, строгий, сосредоточенный ‒ каждая черта профиля, каждая складка на одежде казались продуманными до мелочей, вызывая желание не столько нарушить этот идеальный порядок, сколько быть допущенным внутрь него. Увидеть, как на этой прямой спине напрягаются мышцы, когда пальцы её обладателя вцепляются в простыни. Услышать, как дрожит голос, если правильно подобрать темп и давление. Насладиться тем, какой он, когда теряет контроль.       Ризли дал себе мысленную оплеуху за столь внезапный полет фантазии как раз в тот момент, когда Нёвиллет поднял голову и встретился с ним взглядом.       ‒ Ты Дракула? ‒ без всякого приветствия спросил Ризли, оглядев его с головы до ног.       ‒ Призрак Оперы, ‒ ответил Нёвиллет с невозмутимым спокойствием.       ‒ А, ‒ хмыкнул Ризли. ‒ Ясно.       Окружение Нёвиллета с любопытством разглядывало появившегося в поле их зрения председателя спортивного комитета. Впрочем, не сказать, чтобы Ризли был здесь совсем уж чужим ‒ с большинством он хотя бы шапочно был знаком. Например, тот же Кавех в роскошном костюме какого-то музыкального гения эпохи Просвещения ‒ вероятно, Вольфганга Амадея. Или подруга Ризли и по совместительству глава стрелковой секции, Клоринда, в образе Мортиши Аддамс. Рядом с ней ‒ Навия, её девушка, наряженная в Гомеса Аддамса ‒ с наклеенными усами, париком и винтажным костюмом-тройкой.       На соседнем диване, в сверкающем вечернем платье и с тонкой диадемой в волосах, сидела Аяка ‒ куратор культурно-этнических братств. По правую руку от неё ‒ её брат Аято, заместитель Нёвиллета и обладатель лениво-оценивающего взгляда, в элегантном костюме британского мафиози: серый в тонкую полоску, с шёлковым платком в нагрудном кармане.       В дальнем углу, почти сливаясь с полумраком, сидел Дилюк ‒ глава винного клуба. Он держал в руках не бокал с вином, не стакан с коктейлем, а пластиковую бутылку минеральной воды. Почему самый известный в университете трезвенник возглавлял винный клуб ‒ для всех, включая Ризли, оставалось загадкой. Но, может быть, именно поэтому и возглавлял.              Нёвиллет же смотрел на Ризли чуть дольше, чем требовалось для обычного зрительного контакта. Его взгляд не был навязчивым ‒ напротив, сдержанным и даже, можно сказать, академически холодным, но в этом холоде пряталось нечто иное. Он смотрел на него, как художник, внимательно изучающий натурщика перед первым штрихом, или как тот, кто уже сотни раз зарисовывал его профиль, но каждый раз находил в нём новую деталь.       Вот только Ризли никогда не был натурщиком, а Нёвиллет учился вовсе не на художественном, а на юридическом факультете.       ‒ Рад, что ты всё-таки пришёл, ‒ спокойно сказал он, не отводя взгляда.       ‒ Будто ты оставил мне выбор? ‒ с усмешкой отозвался Ризли.       ‒ Выбор всегда есть, ‒ резонно заметил Нёвиллет. ‒ Присоединишься?       Он указал изящной ладонью на место рядом с собой, словно держал его свободным именно для Ризли. Остальные за столом переглянулись: не то чтобы удивлённо, скорее сдержанно-внимательно.       Ризли без слов опустился рядом и, разумеется, «случайно» задел бедром бедро Нёвиллета, но не извинился ‒ а за что, собственно? Это был не тот случай. Да и не тот адресат, ведь Нёвиллет не отпрянул. Наоборот ‒ на долю секунды задержал дыхание, а затем беззвучно выдохнул. Так что… Кажется, не то чтобы ему не понравилось.       Игра продолжалась. Фигурки скользили по полю, под звон фишек и деликатный стук бокалов. Кто-то увлечённо спорил о цене аренды за Парк-Плейс, кто-то смело скупал отели, кто-то ‒ как Аято ‒ играл стратегически, рассчитывая ходы на год вперёд. Но всё это было фоном.       Ризли включался по необходимости ‒ молча передавал кости, отдавал банк, кратко уточнял правила. Он не улыбался, но и не отстранялся: был вежлив, в своём особенном, почти сухом стиле, сдержанно учтив.              ‒ Ну вот, председатель, снова за решёткой, ‒ протянул Кавех с игривым вздохом. ‒ В третий раз за игру. Может, пора уже оформить тюрьму на себя? Поставишь туда шезлонг, автомат с кофе ‒ и будешь брать аренду за вид на свободу.       Несколько человек усмехнулись. Даже Аято позволил себе мимолетную улыбку, не поднимая глаз от банкнот, которые аккуратно сортировал по номиналам.       Ризли, на которого снова упала тень карточки «тюрьма», перевёл взгляд с поля на Кавеха, приподняв бровь.       ‒ С учётом происходящего на доске, моя «приватизация» тюрьмы ‒ единственная устойчивая инвестиция.       ‒ Тюремная реформа в действии, ‒ вставила Навия, сияя чисто предпринимательским блеском в глазах. ‒ Осталось только юридически узаконить доходы от заключённых ‒ и нам конец.       ‒ Думаю, нам всем пока нечего бояться, ‒ мягко добавила Аяка, внимательно глядя на поле, ‒ если только судебная и исполнительная власть не решат действовать заодно.       Она кивнула сперва на Нёвиллета, как раз недавно приобретшего карточку с судом, затем на Ризли ‒ потенциального владельца тюрьмы, если бы правила это допускали.       ‒ Если между ними установится полное взаимопонимание, остальным игрокам останется либо объединиться в протестные коалиции, либо вылететь из игры по одному, ‒ Аяка спрятала улыбку за бокалом.       ‒ Или подавать прошения о помиловании, ‒ добавил Дилюк из тени. Он уже давно скинул карты и просто молча наблюдал за игрой, оставаясь в стороне.       ‒ Кстати о помиловании, ‒ вдруг оживилась Навия. ‒ Именно его ты и обеспечил противнику на последнем матче? Когда наша команда разыграла три шайбы за последние десять минут.       ‒ Мы просто дождались, пока соперники подустанут, ‒ спокойно ответил Ризли, откидываясь на спинку дивана.       ‒ Я смотрела матч, ‒ сказала Аяка. ‒ Финальный гол был потрясающим. Не думала, что можно пробить такого вратаря, но вы нашли способ. Это был тонкий расчёт или всё же удача?       ‒ Немного того, немного другого, ‒ равнодушно пожал плечами Ризли, бросив короткий взгляд на Нёвиллета, всё это время молчавшего. Тот сидел рядом, задумчиво скользя пальцами по фишке перед своим ходом.       ‒ Признайся, ты угрожаешь им перед каждым матчем, ‒ подал голос Аято. ‒ Или, может, проникаешь в их разум прямо во время игры. Ну не могут же обычные люди играть настолько слаженно.       ‒ Если бы я умел проникать в чужой разум, ‒ усмехнулся Ризли, ‒ я бы сейчас не сидел здесь. И не наблюдал бы, как наш глубокоуважаемый президент студсовета предстаёт в образе Дракулы.       На секунду воцарилось молчание, как если бы воздух замер, дожидаясь ответа. Нёвиллет поднял взгляд на Ризли, спокойно, без тени смущения, и всё же уголок губ едва заметно дрогнул ‒ не в улыбке, но в чём-то, её напоминающем.       ‒ Призрака Оперы, ‒ деловито уточнил он.       «Какая разница, ‒ подумал Ризли, ‒ я бы всё равно с тебя все это снял».       Разговор на какое-то время перешёл в деловую плоскость: обсуждали грядущую студенческую ярмарку, расписание лекций, назначение кураторов для первокурсников. Ризли слушал ‒ не с особым интересом, но с уважением. Даже пару раз вставил слово ‒ коротко, по делу. Один из прозвучавших вопросов касался спортивного сектора, и тут уже слушали его.       Внезапный грохот раздался снизу ‒ откуда-то с кухни. За ним тут же последовал чей-то пьяный вскрик, приглушённый смех и звон бьющегося стекла.       ‒ Ну наконец-то, а то я уж подумал, что всё пройдет гладко, ‒ невозмутимо прокомментировал Аято, вставая из-за стола. ‒ Ставлю весь свой банк на то, что кто-то решил поджарить маршмеллоу прямо на газовой плите.       ‒ Я сам, отдыхай, ‒ Нёвиллет поднялся на ноги.       ‒ Я с тобой, ‒ твёрдо сказал Ризли и тоже встал. Уловив внимательный, сосредоточенный взгляд лиловых глаз, добавил: ‒ Вероятность того, что это мои ‒ процентов девяносто. Минимум.       Нёвиллет без тени колебания кивнул. И, провожаемые несколькими парами глаз, они вместе покинули лаунж-зону.       ‒ Вот это синергия, ‒ не без удовольствия в голосе заметила Навия. ‒ Один из них всё время выглядит так, будто готов вынести приговор, а второй ‒ будто уже точно знает, по какой статье.       ‒ Ага, и при этом оба вечно на грани того, чтобы... ну, не знаю... объединить юрисдикции, ‒ сдерживая смех и уткнувшись в карту с недвижимостью, пробормотал Кавех.       ‒ Не «объединить», а «интегрировать», ‒ поправил его Аято. ‒ В духе современных правовых тенденций. Хотя лично я считаю, что у них уже давно всё ратифицировано. Без лишнего шума.              Все как по команде обернулись к Клоринде, которая за весь вечер не проронила ни слова, даже когда разговор явно скатился в обсуждение личной жизни двух вполне определённых персон. Из всей компании именно она знала Ризли дольше остальных ‒ не как председателя, не как хоккеиста, а как человека. И, возможно, была единственной, кто мог знать наверняка, что между ним и Нёвиллетом происходит на самом деле.       Клоринда спокойно смотрела на игровую доску, будто и вовсе не слушала, хотя ни один намёк не прошёл мимо неё.       ‒ Я им свечку не держала, ‒ произнесла она сухо, не поднимая глаз. ‒ А вынести вердикт без доступа к материалам дела ‒ невозможно.       Девушка взяла кости со стола и передала их своей спутнице:       ‒ Твой ход, Навия.