Зоны ответственности

*Ставка замысла - философское понятие, означающее «ставку себя» при реализации цели. Это проверка верности своему слову, когда действие становится критически важным для самоопределения.

      ‒ Этот длинный пидор меня бесит.       Нёвиллет сидел на скамье в мужской раздевалке, глядя в экран телефона, где в сообщении от матери значилось: «Не забудь после бассейна поесть. И пожалуйста, постарайся не слишком выматываться». Большой палец застыл над виртуальной клавиатурой. От его мокрых волос пахло хлоркой, а откуда-то издалека доносились всплески воды и команды тренера.       Ему было пятнадцать. Или шестнадцать? На сборах перед крупным юниорским чемпионатом дни сливались в один, наполненный бесконечными изматывающими заплывами.       Он уже тогда был выше всех в команде, широк в плечах и узок в бёдрах ‒ вылепленное множеством часов упорных тренировок, его тело с детства затачивалось под скорость и обтекаемость. Нёвиллет был просто одержим плаванием и к тому времени уже достаточно хорошо понимал собственные возможности и пределы. Поэтому от тренеров он постоянно требовал большего: дополнительных дистанций, увеличения нагрузки, тренировок на износ. Но не каждый оказался готов взять на себя ответственность за те объёмы, на которых он настаивал. И дело было даже не в деньгах ‒ у семьи де Фонтейн хватало средств, чтобы нанять любого специалиста. Дело в том, что многие тренеры его откровенно боялись.       Этот мальчишка, помешанный на плавании до какой-то нездоровой степени, смотрел на них своими не по-детски глубокомысленными глазами и со всей серьёзностью просил нагрузку, после которой взрослые спортсмены порой неделю приходили в себя. Он никогда не закатывал истерики, не спорил, не пытался кому-то что-то доказать, особенно взрослым ‒ просто раз за разом настойчиво требовал большего.       И тренеров пугала не столько сама эта одержимость, сколько мысль о том, что однажды он всё-таки сломается. С такими нагрузками это было не вопросом «если», а вопросом «когда». Мало кому из наставников захочется брать на себя такую ответственность.       Из-за регулярных отказов в работе с ним Нёвиллет долго ходил по рукам от одного тренера к другому. Тем не менее, это принесло ему пользу. Разные школы, разные методики и разные подходы к нагрузкам со временем сложились в его собственную систему тренировок, которая оказалась весьма действенной, ибо результаты Нёвиллета говорили сами за себя.       Уже к пятнадцати годам ему пророчили стать вторым Майклом Фелпсом, гордостью национальной сборной, новой звездой, которая вот-вот засияет на небосклоне взрослых чемпионатов. Тренеры говорили об этом со всей серьёзностью, родители ‒ с гордостью, противники ‒ завистливым шёпотом, а журналисты ‒ в сослагательном наклонении, но с неизменно растущим предвкушением рождения новой легенды.       И всё же, как выяснилось, даже потенциальная олимпийская легенда не была застрахована от того, чтобы где-то в углу мужской раздевалки её назвали пидором.       ‒ Пидор? ‒ хохотнул ещё один говорящий. ‒ С чего ты взял?              Доносящиеся с другой стороны ряда металлических шкафчиков голоса были ему незнакомы, значит эти парни не из его команды.       ‒ Да ты глянь на него, ‒ снова заговорил первый голос. ‒ Вечно один, на девчонок ноль внимания. Девки перед ним чуть ли не в ряд выстраиваются, а он на них смотрит, как на пустое место. Ну не бывает так у нормальных пацанов. Говорю тебе ‒ заднеприводный.       Нёвиллет написал матери «Я помню. Спасибо» – и заблокировал телефон. Она просила не выматываться? Он усмехнулся. На сборах? Не выматываться?       Внутри не всколыхнулось ни обиды, ни злости из-за услышанного. Ему не впервой ‒ за спиной о нём говорили и не такое. В глаза, впрочем, произнести нечто подобное никто пока так и не осмелился.       ‒ Да ладно? ‒ второй говорящий оживился. ‒ Хотя… Я не первый раз слышу, что он по мужикам.       ‒ Он в раздевалке всегда в угол жмется и ни на кого не смотрит. Зуб даю, боится, что у него при всех встанет.       Под глумливые смешки говорящих, следуя завету матери, Нёвиллет сунул руку в рюкзак и достал банан, продолжая слушать.       ‒ Сто пудов! ‒ подхватил второй. ‒ Ты когда-нибудь видел, чтобы он с нами в душ ходил? Он же всегда ждёт, пока все выйдут. Тренировка закончилась ‒ этот круги ещё нарезает. Я раньше думал, выпендривается, но теперь понятно: боится, что не сдержится. Увидит чей-нибудь болт и поплывёт.       Сказанное показалось им обоим крайне забавным. Настолько, что они минуты две кряду безостановочно давились смехом. Тем временем по ту сторону шкафчиков всё так же неподвижно сидел объект их беседы и жевал банан. Вкуса он почти не чувствовал, но заставлял себя есть ‒ мать будет спрашивать, а лжец из него так себе.       ‒ Я тебе больше скажу, ‒ не унимался первый голос. ‒ Помнишь Майерса? Ну, который в прошлом году в основную сборную ушёл? Он мне на прошлых соревнованиях говорил, что этот Нёвиллет его однажды в сауне подловил.       ‒ Да иди ты!       ‒ Клянусь! Майерс сказал, сидел, парился, глаза прикрыл, а этот заходит и давай пялиться. И не просто пялиться, а… ну, ты понял. С намёком.       Нёвиллет мысленно перебрал в памяти прошлогодние сборы и того самого Майерса ‒ баттерфляиста с вечно обветренным носом и привычкой громко сморкаться в душевой. Никакой сауны между ними не было. Никаких намёков ‒ тем более. Даже разговора толком не случалось ‒ за два года в одной секции лишь однажды перекинулись парой слов о температуре воды.       ‒ Я слышал, у таких это с детства.       ‒ Что именно?       ‒ Ну, ориентация. Говорят, если папаша слишком жёсткий, а мать слишком мягкая, то у парня в голове всё перемыкает, и он начинает мужиков хотеть. Типа защиты ищет. Отеческой любви недополучил ‒ и вот, пожалуйста, готовый гомосек.       Нёвиллет доел банан и, не издав ни звука, отправил кожуру в урну.       Его мать, конечно, не была железной леди, но и излишней мягкостью не отличалась. А отец… что ж, тут они оказались в чём-то правы. Жёстким его назвать действительно можно. Но между ними всё всегда было куда сложнее, чем способны понять подростки, обсуждающие чужую жизнь между тренировкой и запретной сигаретой за бассейном.       И всё же, несмотря ни на что, Нёвиллет никогда не сомневался в том, что родители по-своему, но любили его. Наверное, именно поэтому сейчас он не чувствовал ни злости, ни желания сорваться. Чужая грубость не ранит по-настоящему, когда в тебе самом достаточно тепла, чтобы не мёрзнуть от чужого холода.       ‒ Кстати, о папашах, ‒ вдруг оживился тот, которого Нёвиллет раздражал особенно сильно. ‒ Ты в курсе, кто у него отец?       ‒ Да хрен его знает. Слухов дофига ходит. Но вроде какой-то богатый тип.       ‒ Какой-то богатый? ‒ фыркнул первый. ‒ Там, походу, уровень «мультимиллионер, который случайно накончал в красотку-актрису».       ‒ Ага, а потом спрятал пиздюка подальше от камер.       ‒ Хотя, есть еще один вариант. Ты видел его идеальную рожу? Он выглядит так, будто его в пробирке выращивали.       ‒ Прикинь: сидит где-нибудь старый богач, смотрит чемпионат мира и такой: «О, это мой внебрачный гомункул поплыл, не зря я ему деньгами продолжил дорожку».       Оба заржали.       ‒ Это сколько же надо бабла, чтобы о тебе постоянно писали? Я слышал, у него с детства был собственный бассейн. Свой, понимаешь? Плавательный комплекс прямо во дворе. А нам потом: «Смотрите, какой гений!». Да гений был бы, если бы с нами на равных начинал!       Это была ложь. Родители Нёвиллета, конечно, владели поместьем, но бассейн там появился, только когда самому Нёвиллету исполнилось уже лет двенадцать ‒ и то, лишь потому, что мать так решила, ибо ей хотелось загорать у воды, а ехать на пляж было лениво. Тренировался он с детства в общей коробке с остальными ребятами, глотал ту же хлорку и блевал от перенапряжения на те же бортики. Но спорить с этими людьми было так же бесполезно, как спорить с эхом.       ‒ Вот так всегда и бывает, ‒ с горькой убеждённостью подытожил один из говорящих, будто только что раскрыл заговор мирового масштаба. ‒ Кто платит, тот и на пьедестале. А мы тут вкалываем, как проклятые, настоящий талант проявляем ‒ и что? Кому это надо? Так, для массовки. Чтобы было кого этому мажору обгонять. А он ещё и заднеприводный в придачу.       ‒ Типичный расклад. Папенькин сынок с высокими связями, ‒ второй сплюнул, судя по всему, прямо на пол. ‒ Фелпс недоделанный.       Нёвиллет поднялся со скамьи. Телефон отправился в шкафчик. Пальцы зацепили резинку плавок и стянули их. Он обернул бёдра махровым полотенцем, закрепил край и направился в душ, дорога в который пролегала как раз мимо тех, кто так увлечённо обсуждал его жизнь.       Он вышел из-за шкафчиков и направился в душевую, не замедляя шага. Мокрые волосы, тогда ещё не такие длинные ‒ всего лишь до лопаток, ‒ липли к шее и к совсем не по-детски широким плечам.       Увидев сплетников, он смутно их припомнил. Один плавал вольным стилем в одной с Нёвиллетом номинации, второй был чьим-то сменщиком на спине для комплексных дистанций. Ничего особенного ‒ просто очередные пловцы, чьи результаты тренеры вспоминают, лишь сверяясь с протоколами.       Сменщик на спине заметил Нёвиллета первым и осёкся на полуслове. Лицо его вмиг побледнело, рот захлопнулся как по команде. Второй парень всё ещё сидел, развалившись на скамье. Он поднял голову, проследил за остекленевшим взглядом приятеля, обернулся и оцепенел.       Они не знали, что он был здесь. Не знали всё то время, пока перемывали ему и его близким кости, приписывали подкуп, придумывали несуществующие сцены в сауне и гадали о том, что у него там встанет при виде чужих обнажённых тел. В их глазах плескался ужас ‒ не раскаянье, не стыд, а именно животный ужас загнанных в ловушку крыс. Ужас перед тем, кого они только что пытались смешать с грязью, а теперь видят перед собой ‒ спокойного и равнодушного.       Нёвиллет прошёл мимо, не обернувшись и не бросив на них ни единого взгляда. Ему и правда было всё равно. Эти двое исчезнут из его жизни через несколько дней, когда закончатся соревнования. А их имена забудут раньше, чем он дойдёт до душевой после финального заплыва.       В день соревнований Нёвиллет проснулся, когда небо за окном ещё только начинало светлеть. Какое-то время он лежал неподвижно, глядя в потолок и слушая ровное дыхание соседа по комнате.       Мысли текли размеренно, без паники и предстартового мандража. В день заплыва он всегда просыпался с ощущением, будто тело ощущало воду раньше, чем сознание успевало напомнить о предстоящих соревнованиях. Нёвиллет поднялся, бесшумно оделся и, стараясь не разбудить соседа, выскользнул за дверь.       Территория спортивного комплекса, в котором их поселили на время сборов, располагалась на самом берегу. От общежития к набережной вела длинная аллея, обсаженная вековыми платанами и цветущими олеандрами. Дорога плавно спускалась к побережью. Справа тянулась полоса пляжа, слева ‒ холмы, покрытые выгоревшей за лето травой и редкими кустами, в которых трещали цикады. Мир только просыпался: первые лучи солнца касались воды, и море отзывалось на прикосновение россыпью золотых искр в мелкой, дрожащей ряби, уходящей к самому горизонту. Вдалеке, у линии городского побережья, белели неподвижные яхты, которые с такого расстояния казались игрушечными. Всё вокруг выглядело совершенно безмятежным и даже каким-то открыточным, что не удивительно ‒ типичный прибрежный курорт, куда люди приезжают отдыхать, замедляться, забывать о проблемах. Но Нёвиллет был здесь совсем не за этим.       Он припустил по мощёной дорожке лёгкой трусцой, и в лицо сразу ударил солоноватый бриз с моря. Ему нравилось это ощущение ‒ бежать вдоль линии прибоя, слушать мерный шёпот накатывающих на гальку волн и чувствовать, как с каждым шагом, с каждым вдохом тело всё больше наполняется покоем.       Покоем и предвкушением.       Он не боялся, ибо давно перестал испытывать страх перед соревнованиями. Но и нельзя сказать, что он не волновался совсем. Однако это волнение никогда не душило его ‒ оно пьянило. Поднимало внутри волну возбуждения, разгоняло кровь и обостряло каждое чувство ровно настолько, чтобы тело превратилось в идеальный до атома механизм, настроенный на единственный возможный результат ‒ победу.       Тренеры в шутку называли это Нёвиллетово состояние «маниакальным режимом». Нёвиллет не возражал. Если любовь к воде и готовность выкладываться до последнего гребка, до жжения и отказа в мышцах, до белых вспышек перед глазами делали его маньяком, ‒ пусть так.       У старого пирса он замедлил шаг. Там, на облупившейся от времени скамейке, грелась в первых солнечных лучах укутанная в лёгкий палантин старушка в широкополой соломенной шляпе. Она подняла голову на звук приближающихся шагов и, заметив бегущего юношу, пристально оглядела его.       ‒ Надо же, какой красавец! ‒ внезапно воскликнула эта пожилая леди, всплеснув руками. ‒ Хорошего тебе дня, мальчик!       Нёвиллет сбавил темп и, склонив перед дамой голову, вежливо ответил:       ‒ Благодарю, мэм. И вам прекрасного дня.       И побежал дальше, вдоль всё той же линии прибоя, туда, где аллея снова начинала подниматься вверх, к жилым корпусам.       Когда Нёвиллет вернулся к общежитию, его обитатели уже понемногу просыпались. Из открытых окон доносились голоса, на одном из балконов кто-то развешивал полотенца, а у входа двое ребят из младшей группы сонно препирались о том, кто вчера не закрыл балкон и напустил в комнату комаров.       Нёвиллет пересёк холл, поднялся на свой этаж и, толкнув дверь номера, обнаружил, что сосед уже не спит. Тот сидел на кровати взъерошенный и помятый со сна. Увидев Нёвиллета, он мотнул головой, стряхивая остатки дремоты, и хрипло спросил:       ‒ Готов?       Нёвиллет стянул влажную после пробежки футболку, бросил её в корзину для белья и потянулся за сумкой.       ‒ Готов, ‒ ответил он.       Сосед кивнул и, подавив зевок, принялся натягивать кроссовки, чтобы пойти на завтрак.       Между ними никогда не было долгих разговоров перед стартами. Впрочем, с Нёвиллетом вообще мало кто вёл долгие беседы. Все знали, что общительностью он не отличался, и редко испытывали желание проверить подлинность этой информации.       Переодевшись и собрав сумку, в которую он положил джаммеры для тренировки и гидрошорты непосредственно для заплыва, полотенце, две пары очков и шапочку, Нёвиллет закинул её на плечо и вышел. Времени оставалось с запасом: ровно столько, сколько ему требовалось, чтобы спокойно расплаваться до начала основной тренировки.       В бассейне в этот час было пусто. Только охранник на входе, давно привыкший к долговязому парню, который неизменно приходил первым, лениво махнул рукой ‒ проходи, мол.       Помещение встретило его знакомым запахом реагентов и непривычной тишиной, от которой через несколько часов не останется и следа ‒ трибуны оживут, и пространство утонет в шуме голосов, стартовых сирен и плеске воды.       Пока же бассейн оставался неподвижным. Вода в нём застыла зеркальной гладью, натянутой от бортика до бортика. В её поверхности отражались своды потолка и стеклянная крыша, сквозь которую внутрь проникали лучи утреннего солнца.       То, что другие называли «расплаваться», для Нёвиллета всегда было чем-то совершенно иным. У остальных это выглядело именно так, как звучало: размять мышцы, проплыть несколько сотен метров в спокойном темпе, прочувствовать скольжение, успокоить нервы. Они плавали осторожно, экономя силы, приберегая взрывную мощь для стартового свистка. Нёвиллет так не умел. Его предсоревновательная вода с самого первого гребка становилась полем боя.       Первая сотня метров стала разминочной, но следующая ушла в бешеном, поджигающем мышцы темпе на грани спринта. Руки рубили воду с такой частотой, что за ним тянулся вспененный след, а девственная тишина пустого бассейна оказалась злостно нарушена ещё до официального открытия чемпионата.       Нёвиллет не разогревал тело ‒ он вводил его в шок. Потому что оно должно вспомнить, что такое боль, что такое горящие лёгкие и темнеющее от нехватки кислорода зрение. На дистанции может случиться что угодно: собьётся дыхание, вода попадёт в нос, сведёт голень, забьются плечи, сердце зайдется в слишком быстром ритме. И тело должно быть готово продолжать работать даже тогда, когда организм потребует остановиться.       Плавание плохо подходит тем, кто одержим соперниками. В воде по сути не существует никого, кроме тебя самого. Ты не думаешь о том, кого обгоняешь и кто обходит тебя. Всё сводится к одному ‒ выдержишь ли ты собственный темп. Сможешь ли не проиграть самому себе.       Нёвиллет плыл, не сбавляя интенсивности, пока тело не начало подчиняться ему в той степени, которую он требовал от себя в дни стартов. Пока каждое движение ‒ от входа рук в воду до работы стоп ‒ не перестало быть осознанным усилием и не превратилось в неизбежность. Только тогда он сначала замедлился, проплыл несколько бассейнов в умеренном темпе, выравнивая пульс, и наконец остановился. Всплыл у бортика и снял очки, переводя дух. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле.       Он знал, что сегодня на трибунах будут мать и младшая сестра ‒ они не пропускали ни одного его старта. И так же точно Нёвиллет знал, что отца среди зрителей не окажется. Его никогда там не было.       Не потому, что отец не хотел. Если бы обстоятельства позволяли, он, вероятно, появлялся бы на каждом турнире, в любой стране, в любое время и в любую погоду. Сидел бы где-нибудь в первом ряду и с абсолютно невозмутимым лицом делал вид, что происходящее в бассейне его совершенно не тревожит.       Однако стоило бы ему действительно заявиться сюда, и чемпионат мгновенно перестал быть просто соревнованием по плаванию. Журналисты слетелись бы на него, как коршуны, смяли бы охрану за считанные минуты, устроив хаос из вспышек камер, выкриков, микрофонов в лицо и попыток прорваться поближе. Первенство страны среди юниоров по плаванию быстро превратилось бы в цирк, от которого отец всю жизнь старательно свою семью оберегал.       Честно говоря, его отсутствие действительно было к лучшему. Мать и без того привлекала слишком много внимания. Стоило ей появиться на трибунах, как зрители постарше начинали перешёптываться, узнавая в ней некогда знаменитую актрису, а те, кто помоложе, принимались гадать, что это за элегантная женщина, а также кому и кем она здесь приходится.       Однако, всё вставало на свои места, когда девочка, державшая её за руку и унаследовавшая её черты, вскакивала с места, начинала оживлённо махать Нёвиллету и громко выкрикивать его имя, стоило тому только показаться у чаши бассейна перед стартом.       Но в целом в семье знали, что перед заплывом к нему лучше не приближаться. Это давно стало негласным правилом в их семейном укладе. Ещё в детстве Нёвиллет сам очертил границы, попросив перед стартом его не трогать, не обнимать, не желать удачи и не крестить украдкой. Ему требовалось полное уединение, личное пространство, где существует только он один. Мать не сразу это приняла, но со временем научилась не нарушать этот запрет.       Нёвиллет лёг на спину и, вверив себя воде, закрыл глаза.       Он думал о том, что сегодня ему предстоит плыть сразу в нескольких номинациях. И завтра. И послезавтра. Думал о входе в воду, о первом полтиннике, в который нужно вложиться до предела, как уйдёт в отрыв на втором, и как оставит все силы на финише.       И ещё он думал о том, что вода ‒ единственное место, где он по-настоящему чувствовал себя дома. Где нет ни слухов, ни зависти, ни чужих грязных языков. Где всё просто: ты, дорожка и секундомер. Где никто не спрашивает, с кем ты спишь и кто твой отец.       Нёвиллет открыл глаза, оттолкнулся от бортика и сделал ещё один заплыв размеренным кролем. Через полчаса здесь будет яблоку негде упасть, а пока бассейн принадлежал только ему одному.       Перед самым стартом, когда до выхода оставались считанные минуты, Нёвиллет сидел в раздевалке, отгородившись от мира наушниками.       Помещение полнилось нервничающими спортсменами. Одни нервно мерили шагами пространство, только шлёпанцы хлопали по пяткам. Другие, наоборот, застыли на скамейках каменными изваяниями, по всей видимости, охваченные нахлынувшей паникой. Некоторые находили в себе силы обмениваться напряжёнными шутками. Кто-то сидел с закрытыми глазами и беззвучно шевелил губами ‒ то ли молился, то ли повторял про себя тренерские установки.       Нёвиллет не делал ничего из этого. Он сидел на скамье, откинувшись затылком на дверцу шкафчика, и с закрытыми глазами слушал, как в наушниках надрывается Стивен Тайлер:       Yeah, sing with me, sing for the year       Sing for the laughter, and sing for the tear       Sing it with me, if it's just for today       Maybe tomorrow, the good Lord will take you away       Лицо его не выражало ровным счётом ничего ‒ ни напряжения, ни волнения, ни лихорадочного возбуждения, которое читалось на лицах его соперников. Он просто слушал, как надломленный голос поднимается всё выше, вбивая в сознание слова:       Dream on, Dream on, Dream on       Dream until the dream come true       Никаких тренерских наставлений, никаких мыслей о медалях. Сейчас его мысли занимала лишь музыка, которая била по нервам, как кнут, и одновременно с этим укачивала, как колыбельная.       Кто-то из присутствующих покосился в его сторону ‒ и не в первый раз, надо признать. «Психопат», ‒ без труда читалось в его глазах. Нёвиллет не видел, но чувствовал эти взгляды кожей. Вот только какая разница, кто и что там считает?       Dream on... Dream on...       Дверь приоткрылась, и в проёме показалась голова координатора:       ‒ Парни, ваш выход! Построение через две минуты!       Раздевалка тут же ожила. Захлопали дверцы шкафчиков, зашуршали куртки, впопыхах натягивались шапочки, в последний раз проверялись очки ‒ не запотеют ли, не начнут ли пропускать во время заплыва.       Нёвиллет поднялся со скамьи, вынул наушники, смотал провод и убрал вместе с телефоном в шкафчик. Закрыл дверцу и напоследок проверил, защёлкнулся ли замок.       В отличие от остальных, он не стал надевать куртку. Кто-то из тренеров когда-то внушил пловцам, что мышцы должны быть в тепле до самого старта, и теперь парни кутались в олимпийки, видимо, боясь растаять при первом же соприкосновении с водой. Нёвиллет считал это бесполезным.       Он вышел из раздевалки первым, на ходу не слишком изящно поправляя гидрошорты, которые после мучительного натягивания имели привычку впиваться именно туда, куда не следовало, и начинали доставлять крайне сомнительный комфорт в районе паха. К шестнадцати годам это оставалось едва ли не единственным аспектом плавания, который Нёвиллет искренне недолюбливал. Всё остальное было уже привычным. Шапочка и очки пока были зажаты у него в руке ‒ надевал он их всегда уже у бортика.       Стоило спортсменам показаться в проходе, ведущем к чаше бассейна, трибуны взорвались аплодисментами. Зрители шумели, выкрикивая имена своих фаворитов. Свет, льющийся сквозь стеклянные своды, после полумрака раздевалки казался слепящим.       Привыкнув к свету, Нёвиллет окинул взглядом трибуны и сразу заметил мать ‒ диву Фокалорс де Фонтейн невозможно было не заметить среди простых смертных. Она сидела на вип-трибуне, одетая в элегантный голубой костюм. Тёмные очки скрывали глаза, но он и так знал, что она смотрит на него и, без сомнения, волнуется, хоть и не позволяет себе этого показать.       Рядом с ней, привстав с места и отчаянно размахивая рукой, подпрыгивала сестра. Бант в её волосах ‒ сегодня тоже нежно-голубой, в тон материнскому костюму ‒ дрожал, как крылья бабочки. Увидев, что брат смотрит в её сторону, Фурина замахала ещё энергичнее и что-то крикнула ‒ слов было не разобрать, но Нёвиллет и так догадывался, что она желает ему удачи. Фурину обычно не слишком заботили его границы и запреты перед стартом, но в её случае он неизменно делал исключение.       Он поднял руку и помахал матери и сестре, а затем сделал то, что делал всегда.       Проходя вдоль кромки бассейна, без колебаний наклонился, зачерпнул пригоршню воды и умыл лицо. Прохладная вода стекла по щекам, шее, ключицам, оставляя мокрые дорожки на горячей коже. Он растёр воду между ладонями, провёл пальцами по волосам, зачесывая их назад, и на ходу надел шапочку.       Нёвиллет никогда не верил в приметы, не стучал по дереву и не плевал через плечо. Он вообще считал, что человек сам творит свою удачу, и ничто потустороннее к ней не причастно. Но этот жест в отношении воды из того бассейна, в котором ему предстояло плыть, был для него чем-то вроде дани уважения. Приветствием и обещанием: «Я готов. Прими меня».       Пока пловцы занимали свои тумбы, диктор начал объявлять фамилии. Каждое имя встречалось новой волной аплодисментов ‒ одному хлопали громче, другому тише, кто-то и вовсе удостаивался одобрительного свиста с фанатского сектора.       Нёвиллет остановился у шестой дорожки.       ‒ Де-Фон-тейн! ‒ раздалось под сводами бассейна, и трибуны отозвались дружным шквалом.       Фамилия матери. Его всегда сопровождала только фамилия матери.       Возьми он фамилию отца, пресса бы уничтожила их обоих. Ещё до того, как он совершил что-то значимое, ещё до первых рекордов и первых медалей ‒ одна только фамилия этого человека на табло вызвала бы скандал. Журналисты набросились бы, как акулы на кровь: слухи, домыслы, заголовки. Бывшая актриса, блиставшая на экранах, а затем внезапно исчезнувшая с радаров, и двое её детей, родившихся в обстановке строжайшей секретности, от мужчины, чьё состояние и влияние были неоспоримы.       Люди гадали, и сплетни ходили самые разные: от романтических до непристойных, от нелепых до почти попавших в цель. Но никто ‒ ни один репортёр, ни один светский хроникёр, ни один анонимный источник ‒ не знал наверняка, от кого блистательная Фокалорс де Фонтейн родила двух прекрасных малышей: будущую гордость национальной сборной по плаванию Нёвиллета и его младшую сестру, малышку Фурину.       Будущая гордость страны надел очки и встал на тумбу.       Разговоры стихли. Бассейн замер в ожидании стартового свистка. Где-то на задворках сознания, аккомпанируя уханью сердца в висках, всё ещё звучал далёкий голос:       Dream on, dream on, dream until the dream come true…       В ближайшие три дня ему предстояло совершить больше десяти заплывов в нескольких дисциплинах (с учётом отборочных и выхода в финалы). Когда он подал заявку, тренеры были откровенно шокированы и пытались его отговорить. Столько дистанций за такое короткое время ‒ нагрузка, с которой с трудом справляются даже взрослые спортсмены, не говоря уже о подростке. Никто в здравом уме не стал бы так распыляться даже ради первенства страны. К тому же, пытаясь взять всё сразу, он рисковал остаться без единой медали.       Нёвиллет выслушал их, затем вежливо поблагодарил и оставил заявку без изменений.       Тренерам пришлось согласиться, ведь их отбитый подопечный действительно мог смести практически весь призовой фонд этого чемпионата. За исключением брасса, разве что. Брасс Нёвиллет откровенно недолюбливал ‒ недаром говорят, что брассистом нельзя стать, им нужно родиться. Ему этого не дано было с рождения, а притворяться он не пытался. На комплексных дистанциях терпел его как неизбежное зло, а на отдельных заплывах предпочитал скучающе наблюдать за чужими стартами с бортика.       Уже несколько лет его основной специальностью были вольный стиль и баттерфляй. И именно последний ему предстояло плыть сейчас.       Судья поднял руку. Пловцы замерли в готовности.       Нёвиллет принял стартовую позу. Он больше ничего не слышал и не видел. Трибуны, ещё мгновение назад шумевшие сотнями голосов, разом смолкли. Не стало ни плеска воды, ни дыхания соперников, ни биения собственного сердца.       Он не думал о дистанции, о секундах, о матери на трибуне и сестре, замершей с открытым ртом. Единственное, что сейчас существовало ‒ это водная гладь под ним и сигнал, который ещё не прозвучал. Нёвиллет хотел не победить. Он просто существовал в этом кратком мгновении, когда прошлое и будущее исчезают, оставляя только одно «сейчас».       Сирена пронзила тишину, и тело Нёвиллета среагировало быстрее, чем звук достиг сознания. Он ушёл в воду практически без всплеска. Пловцы называют это «чистым входом» ‒ когда тело иглой пронзает поверхность, не поднимая волны.       Подводная часть началась с работы корпуса: волна прокатилась от грудной клетки к стопам, каждым таким толчком бросая тело вперёд. Вынырнув, Нёвиллет уже с первого гребка вошёл в темп.       Баттерфляй был стилем, которому он отдавал всего себя без остатка, потому что только в нём ощущал настоящее единение с водой. Большинство пловцов ненавидели баттерфляй за его беспощадность ‒ за то, как он выжигает мышцы уже к середине дистанции, как быстро превращает лёгкие в самый бесполезный орган и требует от тела нечеловеческой выносливости. Но Нёвиллет просто обожал всё это.       Его руки взлетали над поверхностью одновременно и снова уходили вниз, совершая мощный гребок за гребком. Ноги работали в унисон: удар, пауза, удар. Брал дыхание он лишь по острой необходимости ‒ короткий вдох, когда голова на мгновение показывалась над водой, и снова лицом вниз, в пузырящуюся, пенную толщу.       Бортик приближался. Нёвиллет рассчитал касание до миллиметра. Последний гребок вышел длинным, ладони ударили по сенсорной панели ровно в тот момент, когда тело достигло максимального вытяжения. Разворот ‒ и снова в воду.       Кувырок вышел компактным, с сильным толчком от бортика ‒ ноги сработали, как сжатая пружина, посылая его обратно в глубину. А затем всё сначала ‒ подводная фаза, ускорение, выход на поверхность.       Обратные пятьдесят метров давались тяжелее. Мышцы начинало нестерпимо жечь, лёгкие требовали больше воздуха, но Нёвиллет не обращал на это внимания и лишь прибавил темп. Он не боролся с усталостью ‒ он принимал её, как принимают попутный ветер или как ещё одно обстоятельство, которое нужно учесть. Его гребки оставались такими же уверенными, как и на старте, тело окончательно проснулось и работало как надо.       Трибуны уже ревели, но он не слышал их. Его занимала только черта на дне бассейна, неумолимо приближающаяся к финишу.       На последних пятнадцати метрах Нёвиллет включил ускорение. Его тело использовало последний резерв сил, частота гребков выросла, ноги забили по воде с утроенной силой, и дорожка под ним превратилась в сплошную полосу из пены. Он летел к бортику, уже не контролируя технику, отдавая последнее, что берёг для финала.       Ладони ударили по сенсорной панели, и Нёвиллет вынырнул, жадно хватая ртом воздух. Грудь тяжело вздымалась, в висках стучала кровь, а мышцы плеч горели так, словно их обдали кипятком.       Толпа ликовала. Он стянул очки, провёл ладонью по лицу, смахивая воду, и поднял взгляд на табло.       Фамилия «де Фонтейн» занимала первую строчку. Отрыв от следующего результата составлял одну и три десятых секунды, что по меркам плавания целая вечность.       Нёвиллет откинулся на спину, позволяя воде держать его, и прикрыл глаза. Да. Он действительно заберёт здесь всё.       Три дня соревнований закончились, слившись для Нёвиллета в бесконечную череду стартов и финишей. Он снова и снова выходил на тумбу, выматывая себя до предела, за которым тело продолжает двигаться исключительно на упрямстве своего владельца. Между заплывами тренеры смотрели на него с плохо скрываемым беспокойством и лишь качали головами. Сам Нёвиллет просто делал то, что считал необходимым.       Его ведь никто никогда не заставлял заниматься плаванием. Когда он стал достаточно взрослым, чтобы осознавать собственные решения, каждый подъём в пять утра, каждая тренировка, каждый отказ от чего-то, свойственного детям в его возрасте, были исключительно его выбором. Между отдыхом и бассейном, между поездкой на каникулах в Ниццу к бабушке и дополнительной подготовкой, между нормальной подростковой жизнью и очередными сборами он раз за разом выбирал плавание.       В какой-то момент вся его жизнь незаметно для самого Нёвиллета и его семьи выстроилась вокруг спорта ‒ режим сна, питание, учёба, поездки, знакомства, даже мысли о будущем. Всё стало подчиняться расписанию тренировок, соревнований и секундомеру, который значил для него больше, чем подавляющая часть людей вокруг.       Не удивительно, что на этом чемпионате он действительно собрал всё. Медали, одна за другой, пополняли и без того внушительную коллекцию, для которой мать уже давно отвела целую комнату в поместье де Фонтейн. К концу третьего дня его шея попросту не выдержала бы веса всех наград, вздумай он надеть их разом. Впрочем, подобные жесты его никогда не интересовали.       Когда Фокалорс встретила его у общежития, Нёвиллет вышел к ней с чемоданом в одной руке и пакетом в другой.       ‒ Это мне? ‒ Фокалорс приняла протянутый пакет и с любопытством заглянула внутрь.       Там, беспорядочно сваленные, лежали медали, представляя для её сына всего лишь груду металла, которую он без особых раздумий скинул в одну кучу, даже не потрудившись пересчитать.       ‒ Тяжёлый, ‒ заключила она, взвешивая пакет в руке.       Нёвиллет ничего не ответил.       Сами по себе награды никогда не имели для него особого значения. Истинную ценность он видел лишь в том, что происходило в воде. Медали же оставались лишь побочным продуктом, эхом уже отзвучавшего усилия. Нёвиллет не выставлял награды напоказ и даже толком не интересовался, сколько их было на сегодняшний день. В отличие от родителей, которые с удовольствием превращали спортивные достижения сына в целую музейную экспозицию.       Глядя на каменное лицо сына, Фокалорс закатила глаза с выражением «Боги, когда-нибудь ты всё-таки перестанешь быть невозможным подростком, а до тех пор нам всем остаётся только молиться, чтобы пережить этот период» и раскрыла объятия.       На ней был ослепительно-белый костюм. Шляпу с широкими полями украшала небесно-голубая шёлковая лента, бантом завязанная под подбородком. Фокалорс всегда выглядела так, словно сошла со страниц старого журнала о светской жизни ‒ женщина из мира роскоши, закрытых приёмов и вспышек фотокамер. Из мира, к которому сам Нёвиллет никогда по-настоящему себя не причислял, несмотря на фамилию, деньги и семью, в которой родился.       Тем временем Фокалорс ждала объятий, которые всегда давались ему тяжелее всего. Не старты, не многочасовые тренировки, не боль в мышцах, а вот эти моменты, когда он переставал быть машиной для плавания и снова становился обычным подростком, сыном, старшим братом, школьником, которого мать встречает после соревнований.       Нёвиллет шагнул навстречу и позволил ей обнять себя. Он никогда не умел обниматься так, как это делают другие ‒ без неловкости и оглядки на личное пространство. Но матери и этого было достаточно.       ‒ Милый, ‒ пробормотала Фокалорс, прижимаясь щекой к его груди ‒ она едва доставала до плеча сына. Затем отстранилась и окинула его типично материнским критичным взглядом. ‒ Выглядишь уставшим.       После этого она вновь подалась вперёд и поцеловала его в щёку, оставив на коже след помады. Нёвиллет стоически это стерпел.       Стирая помаду рукавом, он передал чемодан водителю и открыл дверь автомобиля, пропуская мать в салон. Фокалорс скользнула внутрь, Нёвиллет сел следом.       ‒ Mon grand frère! ‒ Фурина налетела на него раньше, чем он успел пристегнуться.       Младшая сестра, сидевшая в салоне и терпеливо его ожидавшая, бросилась к нему с объятиями, обвивая руками шею. Бант в её волосах (на это раз розовый) защекотал ему подбородок. Она тут же защебетала по-французски, проглатывая окончания и даже целые слова от переизбытка эмоций, как умеют только дети, ещё не научившиеся сдерживать искренний восторг:       ‒ Tu étais incroyable! Maman m’a même laissée regarder les qualifications! Névi, tu étais le meilleur!       Нёвиллет обнял её в ответ и дождался, пока поток восторгов хоть немного иссякнет.       ‒ Ce n’est rien, ‒ спокойно ответил он.       ‒ Rien?! ‒ возмутилась Фурина, отстраняясь и глядя на него с искренним негодованием. ‒ Tu étais plus rapide que tout le monde!       ‒ Ничего себе «пустяки», ‒ передразнила сына наблюдавшая за этой сценой Фокалорс. ‒ Между прочим, для тебя уже готовят место в олимпийской сборной. Только и ждут, когда ты достигнешь совершеннолетия.       Нёвиллет промолчал. Он знал и не испытывал по этому поводу ровным счётом никаких эмоций. Олимпиада была для него не мечтой, а просто следующим логическим шагом ‒ ещё одной ступенью, на которую нужно подняться, потому что такова траектория его движения. Он не грезил об этом по ночам, как его ровесники, не вешал плакаты с кольцами над кроватью. Просто плыл ‒ и однажды доплыл бы и туда.       Автомобиль тронулся с места. По дороге в аэропорт Фокалорс, с комфортом устроившаяся на заднем сиденье рядом с сыном, принялась жаловаться на отель, в котором они с Фуриной провели эти три дня. Звукоизоляция там оказалась настолько отвратительной, что по ночам им приходилось слушать храп соседей с обеих сторон. К тому же, в ресторане при гостинице подали рыбу с таким омбре, будто её выловили не в море, а где-нибудь в городской канализации. Нёвиллет благоразумно промолчал о том, как выглядел и пах его спортивный рацион последние три недели, составленный исключительно под баланс белков, жиров и углеводов, а не под эстетические и гастрономические запросы.       Потом Фокалорс переключилась на рассуждения о яхте, замеченной ею в порту, ‒ та подозрительно напоминала судно, когда-то принадлежавшее одному её знакомому. После этого последовал рассказ о том, как Фурина умудрилась потерять серёжку и им пришлось едва ли не полдня искать её под трибунами. Потом настала очередь байки о какой-то женщине, сидевшей неподалёку на соревнованиях, которая вдруг поинтересовалась, не она ли та самая Фокалорс де Фонтейн, из-за чего пришлось немедленно изображать полное непонимание английского языка.       Об отце она не сказала ни слова. Нёвиллет это отметил, но виду не подал. Фокалорс, впрочем, прекрасно понимала, что сейчас это была последняя тема, о которой он захотел бы слышать, и сознательно обходила любые упоминания этого человека.       В аэропорту они миновали частный терминал ‒ мать по дороге всё так же щебетала о чём-то несущественном ‒ поднялись на борт, и стоило шасси оторваться от земли, как Нёвиллет сразу отключился. Он не помнил ни взлёта, ни того, как стюард предлагал напитки. За подобную отдачу на соревнованиях всегда приходилось расплачиваться полным упадком сил: организм, три дня работавший на пределе человеческих возможностей, а до этого месяцы в режиме усиленной подготовки, наконец потребовал своё. Сон настиг его мгновенно и не отпускал до самой посадки.       ‒ Mon champion, мы приехали, ‒ разбудила Нёвиллета мать.       Он открыл глаза. За окном автомобиля (когда они успели пересесть из самолёта в машину?) уже темнело, и в сгущающихся сумерках угадывались знакомые очертания кипарисовой аллеи, кованых ворот, каменной ограды, увитой плющом, и большого особняка в неоклассическом стиле. Их поместье.       Нёвиллет выбрался из машины, разминая затёкшую за время дороги шею, и обошёл автомобиль, чтобы забрать чемодан из багажника. И тут его взгляд упал на подъездную дорожку, где стояла машина, которую Нёвиллет не мог не узнать.       Он помнил этот автомобиль с тех пор, как вообще научился различать марки и модели. Тёмно-зелёный «Ягуар» тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года выпуска ‒ с длинным капотом, хромированными спицами колёс и силуэтом, который невозможно спутать ни с чем другим. Отец говорил, что именно эту машину Энцо Феррари назвал самым красивым автомобилем из когда-либо созданных, и Нёвиллет, пожалуй, был с ним солидарен. Раритет, коллекционная редкость, одна из главных жемчужин отцовского собрания.       Он медленно обернулся к матери. Фокалорс, с преувеличенным старанием поправляя шляпу, делала вид, будто не замечает его взгляда. Выглядела при этом она настолько виноватой, что отрицать что-либо уже не имело смысла. Да и Нёвиллет, несмотря на возраст, подобные игры давно научился выигрывать, поэтому она сдалась первой.       ‒ Папа хотел сделать тебе сюрприз, ‒ пояснила Фокалорс.       Нёвиллет вздохнул, затем снова перевёл взгляд на «Ягуар». Пауза длилась ровно столько, сколько требовалось, чтобы подавить инстинктивное желание развернуться, сесть обратно в машину и уехать как можно дальше. К отцовским сюрпризам он всегда относился с осторожностью, подкреплённой годами разлуки, десятками недосказанностей и сотнями неоправдавшихся ожиданий.       ‒ Сегодня у меня нет на это сил, ‒ тихо проговорил Нёвиллет.       Фокалорс вздохнула и подошла ближе. Её ладонь в гипюровой перчатке легла на щёку сына.       ‒ Он твой отец.       ‒ К сожалению, ‒ откликнулся Нёвиллет.       ‒ Он любит тебя, ‒ произнесла Фокалорс, проигнорировав колкость.       ‒ Это не любовь.       ‒ Однажды ты вырастешь и поймёшь его.       ‒ Надеюсь, что нет.       В её взгляде читалась печаль, но спорить она не стала. Лишь отняла руку от лица сына и уже собиралась направиться к крыльцу, когда Нёвиллет снова заговорил:       ‒ Я сначала схожу к лошадям.       Мать обернулась.       Их взгляды встретились, и Фокалорс всё поняла без объяснений ‒ как понимала всегда. Её мальчик устал, и не только физически. А на разговор с отцом ему требовалось куда больше сил, чем на десяток самых изматывающих заплывов.       ‒ Хорошо, ‒ сказала она. ‒ Только не задерживайся слишком долго. Не каждый раз вся семья собирается за ужином.       Проводив мать взглядом, Нёвиллет направился по гравийной дорожке к конюшням.       Над тёмными вершинами кипарисов одна за другой зажигались первые звёзды. Воздух пах сеном, свежими опилками и нагретой за день землёй, а вечернюю тишину нарушали лишь стрёкот цикад да редкое фырканье лошадей в стойлах. Здесь время текло иначе.       Нёвиллет толкнул тяжёлую дверь и шагнул в прохладный полумрак. Нужный ему денник находился в самом дальнем конце конюшни ‒ просторный, с большим окном, выходящим на южную сторону. Заслышав шаги, его обитательница переступила с ноги на ногу и настороженно повела ушами.       Его кобыла. Взрослая, благородных кровей, с блестящей гнедой шкурой и удивительно умными глазами, в которых порой читалось больше понимания, чем во взглядах некоторых людей. Она действительно узнала его задолго до того, как он появился в проходе, и теперь тянулась мордой через дверцу, раздувая ноздри и нетерпеливо перебирая передними ногами.       ‒ Привет, девочка, ‒ Нёвиллет подошёл ближе и протянул ладонь.       Кобыла тут же ткнулась в неё мордой и шумно выдохнула, обдавая руку теплом.       ‒ Скучала?       Лошадь мотнула головой и потянулась к нему. Нёвиллет не отстранился, прижался лбом к широкой скуле кобылы и закрыл глаза.       ‒ Я тоже скучал.       И тут запоздало, как это всегда случалось, его накрыло.       Он давно заметил за собой эту странность: тревога никогда не приходила вовремя. Перед стартами Нёвиллет оставался спокойным, даже равнодушным, но стоило соревнованиям закончиться, а телу понять, что больше не нужно держаться и работать на пределе, как она всё-таки настигала его. Подкрадывалась тихо и незаметно, а затем обрушивалась разом ‒ всей тяжестью прожитых на износ дней.       Нёвиллет открыл глаза и посмотрел на собственные ладони, лежащие на морде кобылы ‒ они ходили ходуном. Сердце колотилось где-то под самым горлом, а дыхание, ещё недавно ровное, стало поверхностным и рваным.       Боги, как же он устал. Несколько недель сборов, три дня бесконечных заплывов, в которых он выжимал себя досуха, перелёт и теперь ‒ отец, с которым Нёвиллет не понимал, как разговаривать, о чём разговаривать, нужно ли вообще что-либо говорить. Отец, который приехал сделать сюрприз, и, вероятно, сейчас ждал его в столовой, за накрытым к ужину столом, пока сам Нёвиллет стоял в полутёмной конюшне и пытался справиться с накатившей паникой.       Кобыла всхрапнула и ткнулась мордой ему в плечо, настойчиво напоминая: «Эй, вообще-то я ещё здесь». Нёвиллет шумно выдохнул и снова прижался лбом к её тёплой шее.       ‒ Всё в порядке, ‒ прошептал он, хотя прекрасно знал, что лошади всё понимают без слов. ‒ Просто устал.       Ещё несколько минут он стоял в тишине, чувствуя, как постепенно отпускает дрожь в руках и выравнивается дыхание.       ‒ Завтра покатаемся, ‒ пообещал он, отстраняясь и напоследок проводя ладонью по её переносице. Поцеловал кобылу в лоб, затем развернулся и направился к выходу.       За спиной тут же раздалось недовольное ржание. Нёвиллет улыбнулся.       Забавно, что когда-то эта самая кобыла категорически отказывалась контактировать с ним, сбрасывала его раз за разом и в конечном итоге всё-таки отправила в больницу с двумя сломанными рёбрами. Теперь же между ними существовала связь, которая не появляется из ничего и не даётся просто так. Её приходится заслуживать ‒ упрямством, временем и взаимным признанием чужого характера.       Он вернулся к дому. Внутри пахло ужином и пудровым парфюмом матери. Нёвиллет пересёк просторный холл и направился к столовой, двери которой были приоткрыты, изнутри доносились приглушённые голоса и звон столовых приборов. Толкнув створку, он вошёл и сразу же встретился взглядом с человеком, чьи холодные лиловые глаза были точной копией его собственных.       Весь облик этого человека был зеркальным отражением Нёвиллета ‒ только постаревшим и огрубевшим, как будто время и пережитые обстоятельства лишь уточнили черты, не меняя их сути. В целом, если бы Нёвиллет захотел увидеть, каким он станет спустя годы, ему достаточно было бы просто посмотреть на отца.       ‒ Сын, ‒ произнёс мужчина, сидящий во главе длинного стола. Его низкий голос заполнил столовую так же, как звук виолончели заполняет концертный зал, не оставляя возможности его игнорировать. Этот голос не просил внимания. Он требовал его самой своей природой.       ‒ Отец, ‒ Нёвиллет кивнул и прошёл к своему месту ‒ справа от отца и напротив заметно напряжённой матери ‒ сел и расправил салфетку на коленях.       Только Фурина, устроившаяся рядом с братом, вовсе не чувствовала возникшего напряжения. Стоило Нёвиллету занять своё место, как она тут же продолжила рассказ.       ‒ Et puis après ça Нёви снова выиграл! Знаешь, там был такой огромный бассейн, просто gigantesque! ‒ затараторила Фурина. ‒ И mamá чуть не поссорилась с какой-то женщиной, потому что та смотрела на нас и шепталась…       ‒ Фурина, ‒ негромко одёрнула её Фокалорс.       ‒ Но это правда! ‒ возмутилась девочка и тут же снова повернулась к отцу. ‒ А ещё Нёви плавал баттерфляем быстрее всех. Même les grands! И ему дали столько медалей, что они не помещались в пакет!       Нёвиллет с Фуриной провели во Франции значительную часть детства до того, как было достроено поместье и семья окончательно перебралась сюда. Да и теперь Фурина регулярно гостила у бабушки, поэтому в её речь постоянно примешивался французский. Она перескакивала между языками так легко и естественно, что порой сама этого не замечала.       Отец же французского не знал, но слушал внимательно ‒ без улыбки, однако не упуская ни слова.       ‒ Разве только баттерфляем? ‒ уточнил он.       ‒ И ещё вольным стилем! ‒ с готовностью закивала Фурина. ‒ Но баттерфляй красивее. Нёви в нём как… как акула, только красивая.       На этих словах Фокалорс тихо фыркнула в бокал. Нёвиллет, глядевший в свою пустую тарелку ‒ есть ему совсем не хотелось ‒ молча перевёл взгляд на сестру.       Фурина искренне любила отца. Впрочем, когда-то и он сам любил его точно так же ‒ по-детски безоговорочно, не задавая лишних вопросов. Но Фурина была ещё слишком мала, чтобы понимать всю странную, болезненную природу уз, на которых держалась их семья.       ‒ Когда выйдешь на чемпионат мира, ‒ вдруг заговорил отец, обращаясь к нему, ‒ твоё имя будет во всех заголовках.       Нёвиллет посмотрел на него. Лиловые глаза снова встретились с лиловыми ‒ холод к холоду.       ‒ Главное, чтобы не в комбинации с вашей фамилией, ‒ ледяным тоном произнёс он, ‒ не так ли, сэр?       Пожалуй, именно так можно образцово испортить редкий вечер в кругу семьи ‒ одной-единственной фразой, попавшей точно в цель.       Впрочем, Нёвиллет тогда был подростком. В этом возрасте особенности характера выкручены на максимум, все убеждения кажутся непреложной истиной, вся боль ‒ окончательной, а гордость ‒ чем-то священным. Хотя, если быть честным, даже спустя годы он вряд ли сказал бы что-нибудь принципиально иное.       Этот ужин Нёвиллет так и не досидел. Спустя какое-то время он сослался на головную боль, поднялся из-за стола и, проигнорировав обеспокоенный взгляд матери, вышел из столовой. Никто его не остановил, только Фурина что-то пробормотала вслед, но он уже не разобрал слов.       В своей комнате Нёвиллет сразу отправился в душ. Горячая вода стекала по плечам и спине, он стоял неподвижно, упираясь ладонями в прохладную плитку, и думал о словах матери.       Однажды ты вырастешь и поймёшь.       Нёвиллет не хотел понимать отца. Не хотел становиться похожим на него настолько, чтобы обнаружить в себе ту же хладнокровную логику, ту же способность причинять боль людям, которых любишь, и при этом считать, что поступаешь правильно.       Наверное, многие на месте Нёвиллета мечтали бы о таком влиятельном родителе, способном решить любую проблему одним телефонным звонком. И, что хуже всего, Нёвиллет прекрасно осознавал, что в действительности отец не был таким уж чудовищем. Он любил семью, хоть и по-своему. Вот только Нёвиллет никак не мог принять саму природу этой любви. Не понимал её морали, её ценностей, её жестоких компромиссов.       Перед сном Нёвиллет, следуя старой семейной традиции, всё же отправился пожелать родителям спокойной ночи. Подойдя к спальне, он уже собирался постучать, когда услышал голоса за дверью.       ‒ Ты давишь на него, ‒ тихо говорила Фокалорс.       ‒ Я разговаривал с ним нормально.       ‒ Для тебя ‒ возможно.       ‒ Он меня ненавидит, ‒ ровно произнёс отец. Без раздражения и обиды, словно просто озвучивал факт, с которым давно смирился.       ‒ Не говори ерунды, ‒ отозвалась Фокалорс. ‒ Он вымотан после соревнований, а ты прекрасно знаешь, как он тренируется. Переходный возраст, усталость ‒ всё это пройдёт.       В ответ ей прозвучала лишь тишина. А потом Фокалорс заговорила снова ‒ уже совсем тихо, с нежностью, которая появлялась в её голосе только в присутствии этого человека:       ‒ Хотя... Думаю, настоящая проблема в том, что он такой же упрямец, как и ты, мой дракон.       Нёвиллет молча отступил от двери.       Он всегда замечал, как менялась мать рядом с отцом ‒ просто расцветала. Фокалорс любила этого человека с безоговорочной преданностью, на которую, наверное, способны лишь по-настоящему влюблённые люди.       И именно эта любовь в итоге её и погубила, растворив в чужой жизни, в чужих желаниях, в бесконечной готовности понимать, прощать и оправдывать.       Нёвиллет не хотел такой любви. Но ещё больше он не хотел однажды стать человеком, которого любят именно так.

***

      Когда над ареной прозвучала финальная сирена, счёт на табло показывал 8:0.       «Волки» успели пропихнуть последнюю шайбу в ворота противника за семь секунд до окончания, и сделали они это скорее из азарта, чем из надобности, потому что исход матча был уже давно предопределён. То ли домашний лёд придавал им уверенности, то ли работа над ошибками после прошлого поражения дала результат, но сегодня они были на голову выше соперника. Практически каждая передача находила нужного адресата, силовые приёмы применялись точно в момент, а вратарь противоположной команды к третьему периоду выглядел так, будто единственным его желанием было дождаться конца этого вечера.       Пока игроки выстраивались в две линии у центрального круга и жали друг другу руки, трибуны продолжали скандировать их имена.       ‒ В следующий раз требуем у спорткомитета билеты в фан-зону! ‒ воскликнула Навия, хлопая в ладоши и подпрыгивая от восторга. Щёки у неё раскраснелись, несколько локонов выбились из причёски, и вся она светилась от переполняющих эмоций.       ‒ Прикупить тебе джерси? ‒ Кавех поднялся с места и потянулся. ‒ Какой номер берём? Чур, пятнадцатый ‒ мой!       ‒ Ну уж точно не десятый, ‒ Навия хитро стрельнула взглядом в сторону Нёвиллета. ‒ Слишком серьёзная конкуренция.       Нёвиллет оставил её реплику без ответа. Он всё ещё смотрел на лёд, где Ризли пожимал руку вратарю соперников. Тому самому, который пропустил сегодня восемь шайб и выглядел так, будто отстоял не три периода, а как минимум тридцать. Сняв перчатку, Ризли задержал его ладонь немного дольше, чем того требовал хоккейный этикет, наклонился и что-то сказал. Нёвиллет не мог знать, что именно, но вратарь, пусть и неловко, всё же улыбнулся.       ‒ В этом сезоне вся команда играет лучше, а не только Меропид, ‒ задумчиво протянул Фанет, сидевший по другую сторону от Нёвиллета. За ним сидели четыре девушки, безмолвно сопровождавшие его везде, куда бы он ни пошёл. Нёвиллет за всю игру так и не услышал от них ни слова. ‒ Не хотите в следующий раз пари?       ‒ «Волки» возьмут кубок в этом году, ‒ спокойно отозвался Нёвиллет.       ‒ Даже так? ‒ в глазах Фанета зажёгся огонёк азарта. ‒ Хоккей ‒ непредсказуемый вид спорта, президент. Может произойти что угодно: от неожиданных поворотов до травм...       ‒ «Волки» возьмут кубок, ‒ повторил Нёвиллет.       ‒ А вы умеете заинтересовать, президент, ‒ Фанет довольно улыбнулся. ‒ И что же вы готовы поставить на кон?       Нёвиллет помедлил. Была у него одна ставка на уме.       ‒ «Ягуар» тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.       Брови Фанета взметнулись вверх.       Навия, услышав это, замерла, а Кавех беззвучно присвистнул. Даже Дилюк, до этого с отстранённым видом глядящий в телефон, поднял голову.       Судя по всему, все трое, делая вид, что не слушают, на самом деле прекрасно всё слышали. И так же прекрасно понимали, что Нёвиллет поставил на кон раритет, ценность которого исчислялась не столько в деньгах, сколько в культурной ценности. Машину, которую его отец искал по всему миру и в итоге приобрёл на закрытом аукционе, когда Нёвиллету было восемь. Машину, которую он в детстве мог подолгу рассматривать, не решаясь даже прикоснуться, пока однажды не услышал: «Когда-нибудь она будет твоей».       И теперь он предлагал её так легко, будто речь шла не о коллекционной редкости и части семейной истории, а о коробке конфет.       ‒ Вас устраивает такая ставка? ‒ осведомился Нёвиллет.       ‒ Более чем, ‒ ответил Фанет.       ‒ А что поставите вы, Кевин?       ‒ А что вас интересует? Насколько мне известно, к материальным благам вы равнодушны. Есть ли у президента страсти, кроме плавания?       Уголок губ Нёвиллета дрогнул, ему на ум вдруг пришла одна совершенно безумная мысль. Он подозвал Фанета к себе. Тот, поколебавшись лишь мгновение, подался ближе. Нёвиллет наклонился к его уху и прошептал несколько слов ‒ так тихо, что ни Навия, ни Кавех, ни даже безмолвные спутницы Фанета не разобрали ни звука.       Фанет выслушал. Отстранился. И впервые за весь вечер на его лице отразилось неподдельное изумление.       ‒ Да вы шутник, Нёвиллет! ‒ воскликнул он и расхохотался. Озвученное условие не то чтобы не оскорбило его ‒ оно его откровенно забавляло. ‒ Что ж, хорошо. Я согласен на это.       Они пожали руки и Фанет вместе со своей свитой уже поднялись, чтобы уйти, когда Нёвиллет проговорил:       ‒ Однако, если команда не возьмёт кубок, и я узнаю, что вы приложили к этому руку, Кевин...       Фанет обернулся через плечо. Его губы дрогнули в усмешке.       ‒ Не волнуйтесь, президент. ‒ Он подмигнул Нёвиллету. ‒ Вы не узнаете.       И ушёл. Четыре тени скользнули за ним, и через мгновение проход на трибуне опустел.       Навия, наблюдавшая эту сцену широко распахнутыми глазами, первой нарушила молчание:       ‒ Ты сейчас поставил на кон отцовский «Ягуар»?       ‒ Да.       ‒ И что попросил взамен? ‒ спросил Кавех.       ‒ Узнаете в конце сезона.

***

      На следующий день после разгромной победы «Волков» университет напоминал рой потревоженных пчёл, и днём позже ‒ тоже. О Ризли Меропиде и его парнях Нёвиллет слышал из каждого утюга.       Нет, он был искренне рад за свою команду, ибо видел, сколько труда они вложили в игру, ‒ не только Ризли, но и все остальные от тренера до новенького вратаря, который так и не вышел на лёд, но просидел весь матч на скамейке с таким сосредоточенным лицом, будто от него одного зависел исход игры. Они заслужили эту победу, и Нёвиллет искренне считал, что университет имеет полное право чествовать своих героев. Но что-то многовато Ризли Меропида стало в его жизни.       Косвенно, разумеется, потому что сам Ризли после игры куда-то запропастился, и его не было видать ни на площадке, где волонтёры уже заканчивали возводить декорации к Хэллоуину, ни где-либо ещё на кампусе. А вот имя его теперь звучало повсюду, хотя Нёвиллет не прислушивался специально. Он вообще считал себя выше праздного любопытства, однако слух, предатель, сам выхватывал знакомое сочетание букв и контекст, в котором они упоминались.       ‒ Ты видел этот бросок Меропида во втором периоде? Когда он с кисти отправил в дальнюю девятку вообще без замаха?       В аудитории перед лекцией по международному праву двое парней с заднего ряда обсуждали вчерашний матч, и Нёвиллет, пролистывающий конспекты, чтобы освежить память, оказался их невольным слушателем.       ‒ Без замаха, в дальнюю, над плечом вратаря ‒ это вообще нереально, чувак. И под таким углом. Как он туда вообще попал?       ‒ Вот и я о чём. Говорят, он на тренировках по сотне бросков за смену делает, пока руки не отваливаются.       ‒ Да ладно? По сотне?       ‒ Ну, свечку не держал, но слухи ходят.       ‒ А ты видел, как он после игры вратаря их успокаивал? Меропид ему руку пожал, а тот чуть не плакал, честное слово.       ‒ Ещё бы, восемь пропустить…       В столовой, куда он зашёл между парами, компания девушек с филологического оккупировала столик у окна и, не особо понижая голос, перемывала косточки хоккейной команде. Точнее, в большей степени одному конкретному её представителю.       ‒ Я тебе говорю, он свободен, ‒ уверенно заявила одна из них. ‒ Я провела расследование: ни с кем на кампусе его не видели, в соцсетях ‒ ни одной фотки с девушкой.       ‒ Это ещё ни о чём не говорит. Может, он скрывает, ‒ пожала плечами вторая.       ‒ А смысл ему скрывать? Он капитан хоккейной команды, а не шпион. Таким, как он, наоборот, статус в отношениях поднимает рейтинг.       ‒ Может, у него кто-то не из университета, а из города?       ‒ Да кого там, в этом городе найдёшь? ‒ фыркнула третья. ‒ Блин, такое сокровище пропадает.       ‒ Девочки, давайте признаем: он либо гей, либо у него уже есть кто-то на стороне, и он просто не афиширует, либо у него банально не стоит ни на что кроме хоккея. Такие парни, как он, не бывают одинокими, это противоестественно.       ‒ С городскими девками или с хоккеем я бы ещё могла поконкурировать, но если он гей ‒ я умру.       «Конкурировать с хоккеем? В случае Ризли? Какое смелое заявление», ‒ подумал Нёвиллет.       ‒ Не драматизируй, ‒ отмахнулась её подруга. ‒ На Меропиде свет клином не сошёлся.       ‒ Нет, ну ты видела эти плечи? А руки? А лицо? После игры, когда он шлем снял, я чуть с трибуны не выпала.       Нёвиллет, стоявший в очереди к кофемашине, в их сторону не смотрел, но прекрасно понимал, о чём речь ‒ у Ризли действительно было канонично мужественное лицо.       ‒ И глаза... ‒ продолжала девушка. ‒ Глаза ‒ это вообще отдельная тема.       ‒ Ой, да брось. Глаза как глаза.       ‒ Нет, ты не понимаешь! У него взгляд такой… тяжёлый. Как будто он на тебя смотрит и уже знает, как ты выглядишь без одежды.       Девушки прыснули в унисон, а Нёвиллет отметил про себя, что, пожалуй, в этом утверждении есть доля правды.       ‒ Кстати, о снятии одежды, ‒ продолжила самая увлечённая Ризли девушка, понижая голос до заговорщического шёпота, ‒ я слышала, у него татуировка на пояснице. Не знаю, правда или нет, но хотелось бы проверить лично.       ‒ Ага, размечталась. Такую очередь придётся отстоять…       ‒ А я бы без очереди. Просто подошла бы и сказала: «Ризли, хочешь, я отсосу тебе прямо в раздевалке?» И он бы такой: «О, привет, конечно, давай». Ну а что? Парни это любят. Тем более спортсмены ‒ у них после игры адреналин, им разрядка нужна. Я читала, у хоккеистов самый высокий тестостерон среди всех спортсменов.       Перед глазами Нёвиллета вспыхнула сцена их первой встречи, но он тут же усилием воли отогнал её.       Наверное, Ризли действительно довольно легко относился к подобным вещам. И, возможно, в разогретом после игры состоянии мог бы отреагировать на такое предложение вполне себе охотным согласием.       ‒ Думаешь, у него… большой? ‒ девушка интонацией выделила последнее слово, давая понять подругам (и заодно Нёвиллету), что имеет в виду совсем не тестостерон.       ‒ У него всё большое. Ты на рост его посмотри.       Нёвиллет наконец сделал себе кофе и отошёл к дальнему столику. И, пусть лицо его оставалось бесстрастным, глубоко внутри он чувствовал смесь раздражения и... собственничества? Нет, смешно. Он не имел никаких прав на Ризли Меропида.       Да, не имел. Но в отличие от этих дам знал наверняка, что Ризли… большой.       Смирившись со своим неизвестно откуда взявшимся интересом к этим пересудам, он слушал их, пропуская через внутренний фильтр критического мышления. К концу второго дня Нёвиллет, однако, выдохся. Он мужественно продержался сорок восемь часов в этом непрекращающемся клубке сплетен, но в итоге пришёл к заключению, что ему просто жизненно необходима абсолютная тишина без единого упоминания хоккея и «чарующих серо-голубых глаз капитана».       К счастью, к следующему семинару по уголовному праву нужно было подготовить гору материала для эссе. Тема требовала глубокого погружения, и Нёвиллет, захватив ноутбук, отправился в библиотеку, в свой закуток, где не было камер видеонаблюдения и куда почти никто не заходил. Именно там они как-то готовились с Ризли к совместному эссе по литературе, которое, к слову, всё ещё не было закончено.       Он свернул за последний стеллаж, уже предвкушая спасительное уединение, как застыл на месте. За его столом кто-то сидел.       Тёмные, взъерошенные волосы, в которые этот некто вплёл покрытые шрамами пальцы, пока другой рукой выводил на бумаге ряды формул. Перед ним были разложены листы с какими-то расчётами, чертежи, схемы, ноутбук с открытым окном программы моделирования тихо жужжал, балансируя на самом краю стола. Ризли Меропид учился на мехатронике, и сейчас он, очевидно, решал весьма непростую задачу, погрузившись в неё с головой.       Нёвиллет заметил, что писал Ризли левой рукой. До этого момента он не обращал внимания на тот факт, что Ризли ‒ левша. Удивительно, как много о нём ему ещё не было известно. Нёвиллет привык владеть информацией, но перед ним сидел человек, который всё ещё оставался для него загадкой даже в, казалось бы, таких простых вещах.       Видимо, почувствовав, что он больше не один, Ризли поднял голову и сфокусировал взгляд на Нёвиллете.       ‒ Привет.       Его приветствие прозвучало так буднично, будто они виделись утром за завтраком, а не несколько дней назад во время матча, да ещё и издалека. Будто он не исчезал с кампуса на двое суток, хотя перед этим преследовал Нёвиллета буквально по пятам. Будто не сидел сейчас в том самом месте, которое Нёвиллет считал своим личным убежищем.       ‒ Привет, ‒ ответил Нёвиллет.       ‒ Извини, я занял твой уголок интроверта на пару дней, ‒ сказал Ризли. На его лице отразилось что-то похожее на смущение ‒ настолько мимолётно, что Нёвиллет списал это на игру света. Ризли и смущение? Окститесь. ‒ Мне надо было поучиться, а в нашем зверинце это просто невозможно.       Нёвиллет вспомнил, что все хоккеисты жили в одном общежитии, и без труда представил себе уровень шума, особенно сразу после победного матча. Если уж университет стоял на ушах вторые сутки, то в эпицентре праздника наверняка до сих пор гремели салюты.       ‒ Ничего, ‒ сказал он, проходя к своему стулу.       На его половине стола (с каких это пор ему стала принадлежать только половина?) лежали чужие бумаги, которые Ризли тут же принялся сдвигать, освобождая пространство. Нёвиллет сел, достал из портфеля ноутбук и открыл его. Пальцы привычно забегали по клавиатуре, вводя пароль. Экран загружал рабочий стол, когда до слуха донеслось немного робкое:       ‒ Так я... могу остаться?       Нёвиллет поднял на него взгляд. Сердце билось где-то у кадыка, но лицо оставалось непроницаемым. Ризли смотрел на него в упор без вызова, без насмешки, без напускного обаяния, которое он включал, когда пытался его раздёргать. Но помимо вопроса было в этом взгляде что-то такое, что Нёвиллет не мог или категорически не хотел сейчас расшифровывать.       ‒ Можешь, ‒ сказал он и от греха подальше погрузился в работу над своим эссе.       Ризли оказался на удивление тихим компаньоном. Нёвиллет, привыкший к тому, что обычно в этом, как выразился Ризли, уголке интроверта он совершенно один, поначалу ожидал, что присутствие другого человека ‒ тем более кого-то вроде Ризли ‒ будет его отвлекать. Но шли минуты, складываясь в часы, а отвлечения не происходило. Ризли работал молча, лишь изредка хмурясь над своими расчётами и что-то бормоча себе под нос так тихо, что Нёвиллет не мог разобрать ни слова.       Иногда он вставал. Нёвиллет провожал его одним лишь взглядом, не поднимая головы. Тёмный силуэт скрывался за стеллажами, шаги стихали где-то в глубине библиотеки, а спустя несколько минут возвращались, и перед его взором снова представал Ризли, теперь уже нагруженный парой увесистых томов. Он занимал своё место, раскрывал книгу и снова склонялся над бумагами, будто и не уходил вовсе.       Несмотря на плотную работу над эссе, Нёвиллет не мог не думать о том, как странно всё это выглядит. Капитан хоккейной команды, только что одержавший триумфальную победу, человек, чьё имя сейчас гремело на весь университет, прячется от любопытных глаз в удалённом уголке библиотеки.       В какой-то момент Ризли снова исчез, и Нёвиллет, увлечённый анализом судебного прецедента, не сразу заметил отсутствие своего компаньона. Но потом его обоняния коснулся аромат свежесваренного кофе, и не успел Нёвиллет толком осознать, откуда тот взялся, как краем глаза увидел, что на его часть стола опустился стаканчик с пластиковой крышкой, из отверстия которой поднимался пар.       Он поднял голову. Ризли уже сидел на своём месте, углубившись в изучение чертежа, и делал вид, что ничего особенного не произошло.       Нёвиллет посмотрел на стаканчик. Потом на Ризли. Потом снова на стаканчик. Будущая звезда хоккея носит ему кофе ‒ да уж, Нёвиллету точно будет, чем похвастаться перед внуками в старости. Хотя, вряд ли он станет достойным продолжателем рода де Фонтейн.       Когда строки начали расплываться перед глазами, Нёвиллет отложил книгу и снова взглянул на Ризли. Тот всё так же сидел, склонившись над расчётами, но теперь одной рукой устало тёр переносицу, а второй держал стаканчик с уже почти допитым кофе.       Нёвиллет открыл рот, чтобы предложить жизненно необходимую им обоим паузу, хотел сказать что-то уместное, вроде «давайте прервёмся, пока мы оба не ослепли». Действительно собирался сделать нечто подобное, но вместо этого выдал:       ‒ Капитан, это правда, что у вас есть татуировка на пояснице?       У Ризли, делавшего в этот момент глоток, кофе попал не в то горло. Он закашлялся, прижимая кулак ко рту и глядя на Нёвиллета поверх побелевших костяшек слезящимися глазами.       Ничего себе, кажется Нёвиллету удалось застать врасплох самого капитана «Волков». Однако после этой мысли он вдруг осознал, какую несусветную чушь только что сморозил. Но давать заднюю было поздно.       Ризли наконец откашлялся, сделал глубокий вдох, потёр грудь в районе солнечного сплетения и одарил Нёвиллета трудночитаемым взглядом.       ‒ У меня нет татуировок. Нигде. ‒ Он замолчал, прожигая Нёвиллета глазами, и выглядел при этом ну очень заинтригованным. ‒ А почему ты спрашиваешь?       Задавая свой провокационный вопрос, Нёвиллет как-то не предположил, что за ним последуют уточнения. Он вообще ляпнул это, не подумав, что для него редкость, и тем самым поставил себя в крайне неловкое положение. Что ему было на это ответить? «Я слышал, как девушки обсуждали твоё тело в интимных подробностях и мне стало любопытно»? «Я не могу перестать думать о тебе последние двое суток, даже когда не хочу»? «Твой перфоманс на льду до сих пор стоит у меня перед глазами, и я, кажется, схожу с ума»?       Он не мог сказать ничего из этого, вследствие чего решил ограничиться абстрактным и лаконичным:       ‒ Слухи.       Ризли хмыкнул и покачал головой, одним глотком допил кофе, а затем вернулся к своим расчётам.       Постойте. Он сейчас просто взял и проглотил готовый сорваться с языка вопрос, способный загнать Нёвиллета в угол? Ну, чудеса…       Но молчание их не продлилось долго.       Тот же Ризли, задетый неожиданным интересом со стороны своего собеседника, явно не находил себе покоя. Он то и дело вздыхал, ёрзал на стуле, а потом и вовсе стал негромко постукивать кончиком ручки по столешнице. Похоже, на горизонте появилась куда более увлекательная тема, чем предмет его расчётов, но он все никак не мог решиться заговорить.       Нёвиллет поднял голову и ожидаемо встретился с ним взглядом. Учитывая то, с какой поспешностью Ризли попытался придать своему лицу непринуждённое выражение, он смотрел на него всё то время, пока Нёвиллет, уткнувшись в книгу, весьма успешно делал вид, что поглощён материалом.       ‒ Мой вопрос был неуместен, ‒ со всей вежливостью и искренним раскаянием проговорил Нёвиллет. ‒ Прошу прощения.       Ризли откинулся на спинку стула, сцепив руки за головой.       ‒ Это... было неожиданно, ‒ признал он. ‒ Особенно от тебя.       ‒ От меня? Почему? Как и все считаете, что я не могу интересоваться чем-то, помимо дел студсовета или учёбы?       ‒ Можешь, конечно. Плаванием, например. Да и помимо него у тебя наверняка хватает увлечений. Но я не думал, что предметом твоего интереса однажды станет моё тело.       «Не ты один здесь удивлён», ‒ пронеслось в голове Нёвиллета.       ‒ Лишь праздное любопытство, ‒ ответил он, не смутившись. ‒ Вынужден признать, что при более близком рассмотрении вы оказались весьма интригующей личностью, капитан. К тому же, как выяснилось, довольно сложно определить, что из того, что о вас говорят, ‒ правда, а что ‒ домыслы.       ‒ Решил рассмотреть меня поближе, значит? ‒ ухмыльнулся Ризли, сверкая хитрецой в глазах.       Нёвиллет мысленно дал себе наказ формулировать фразы тщательнее, ибо его собеседник слишком умело хватался за словосочетания, которые можно было истолковать двусмысленно. Но на ум ничего вразумительного не приходило, поэтому он не ответил вовсе. Просто молча смотрел на капитана, сохраняя на лице всё то же невозмутимое выражение, которое уже давно стало его второй кожей. И Ризли, видимо, сжалился над ним. Или просто решил, что на сегодня подколов в сторону президента студсовета достаточно.       ‒ Как тебе игра? ‒ спросил он.       ‒ Достойная, ‒ ответил Нёвиллет и, на этот раз помня о том, что капитану нельзя оставлять пространства для двусмысленности, добавил тщательно взвешенное: ‒ Команда отработала слаженно. Было видно, что вы не импровизируете, а действуете чётко по плану.       ‒ Мне кажется, или после этого должно последовать какое-то «но»?.. ‒ уточнил Ризли.       Нёвиллет редко чувствовал себя загнанным в угол, однако каждый раз в компании этого человека ощущался именно таким. Ризли обладал удивительным умением не только мгновенно считывать окружение, но и умело заставлял это окружение играть по его сценарию.       ‒ Но ваше сольное выступление перед началом матча… ‒ произнёс Нёвиллет то, что совсем не собирался озвучивать, ‒ в этот план, полагаю, не входило.       Ризли рассмеялся, приглушив смех кулаком. Очаровательные морщинки в уголках его глаз могли бы смело стать причиной чьей-нибудь влюблённости.       ‒ А вот это уже не праздное любопытство, президент, ‒ сказал он, отсмеявшись. ‒ Это прицельный огонь.       ‒ Констатация факта, ‒ поправил Нёвиллет.       ‒ Констатация факта, ‒ повторил Ризли. ‒ И как тебе этот факт?       Давно не секрет, что Ризли играл с ним, и совсем не в хоккей. Во что в таком случае? Определённо во что-то неведомое Нёвиллету, где стоило ему лишь попытаться разгадать правила, как Ризли всякий раз переворачивал доску.       ‒ Не совсем уместный, но... ‒ Нёвиллет помедлил с ответом, подбирая слово, ‒ впечатляющий. ‒ И поспешно добавил: ‒ Судя по реакции трибун.       ‒ Впечатляющий, ‒ эхом отозвался Ризли, пробуя это слово на вкус. ‒ Спасибо за оценку.       ‒ Не за что, ‒ Нёвиллет уже было планировал снова вернуться к учёбе, опустил взгляд к учебнику и даже нашёл строчку, на которой остановился, но Ризли, очевидно, имел другие планы.       ‒ Когда будем учиться кататься? ‒ спросил он.       ‒ Никогда, ‒ сорвалось с губ быстрее, чем Нёвиллет успел обдумать ответ.       ‒ В субботу после игры? ‒ не унимался Ризли, игнорируя сказанное Нёвиллетом с грацией ледокола. ‒ Если переживаешь, что буду уставшим, то ничего ‒ не мне потеть на льду.       Нёвиллет поднял голову. Отчасти он действительно переживал об этом. Игра, даже такая лёгкая, как прошлая, всё равно выматывала. Да и Ризли после игры должен мечтать о чём-то более расслабляющем, чем дополнительные часы на льду в роли персонального тренера.       ‒ В субботу после игры вечеринка в честь Хэллоуина, ‒ напомнил Нёвиллет.       ‒ Мы оба сделали для неё достаточно, чтобы этим вечером остаться в тени, ‒ парировал Ризли. ‒ Или... ты горишь желанием пойти?       Тон его сквозил откровенным сомнением. Так могут сомневаться, например, в том, что рыба решит вдруг исполнить фигуру высшего пилотажа, а птица ‒ продемонстрировать образцовый кроль. А ещё в том, что кто-то вроде Нёвиллета захочет окунуться в хаос студенческой вечеринки.       ‒ Не особо, ‒ нехотя признал тот. ‒ Но я должен.       ‒ У тебя есть Кавех и блондинка в законе. Думаешь, они не справятся?       ‒ Её зовут Навия, ‒ поправил его Нёвиллет. ‒ Уверен, что справятся. Но я должен быть там.       Ризли долго прожигал его взглядом, а потом вздохнул:       ‒ Ну, в принципе, другого я от тебя и не ожидал, месье, ‒ он осёкся, но глаз не отвел и сказал прямо: ‒ Но я не пойду.       ‒ Почему?       ‒ Не хочу, ‒ пожал плечами Ризли.       Нёвиллет выгнул бровь. Ответ как-то не особо вязался с образом капитана хоккейной команды, который, по всеобщему убеждению, должен быть душой любой компании.       ‒ При всём уважении, месье, но я, блядь, терпеть не могу эти ваши вечеринки.       Бровь Нёвиллета выгнулась ещё сильнее. Он молчал, но его молчание было красноречивее любых комментариев.       ‒ Я знаю, о чём ты думаешь, ‒ сказал Ризли. ‒ Но тот случай был исключением из правил.       Нёвиллет не поверил. Кто в здравом уме поверит в то, что привлекательный и популярный хоккеист избегает мест, где он гарантированно будет в центре внимания? Что капитан команды, чьё имя не сходит с уст половины университета, предпочитает тишину библиотеки возможности повеселиться? Что тот самый Ризли Меропид, о котором ходило множество разного рода слухов, на самом деле сторонится толпы?       ‒ Вместо меня там будет Клоринда, ‒ продолжил Ризли, вторгаясь своим до мурашек низким голосом в его размышления. ‒ Я уже договорился с ней.       ‒ И чем же ты будешь заниматься в этот вечер? ‒ осведомился Нёвиллет. Уговаривать Ризли пойти на вечеринку было ниже его достоинства.       ‒ Надеяться, что хорошая компания, на которую я рассчитываю, несмотря на свою гиперзанятость и недоступность, сжалится и не продинамит меня, ‒ произнёс тот, не сводя с Нёвиллета своих возмутительно наглых глаз.       Глядя в них, Нёвиллет почему-то на девяносто девять и девять десятых процентов был уверен в том, что если отцовский раритетный «Ягуар» и покинет гараж поместья де Фонтейн в конце этого хоккейного сезона, то только при одном условии ‒ за рулём будет сидеть он сам.

***

      Дневной матч в канун Хэллоуина выдался сложнее предыдущего. Соперники приехали с явным намерением исправить ситуацию после прошлого поражения в своей конференции, и первый период «Волки» провели в глухой обороне. Аль-Хайтам, стоявший в воротах, к середине игры отразил столько бросков, что трибуны начали скандировать его имя. Во втором периоде Аякс прорвал оборону противника и забил первую шайбу. Гости огрызнулись в ответ, дважды поразив ворота хозяев, но те собрались и отыгрались. Финальная сирена зафиксировала счёт 3:2 в пользу «Волков», и болельщики, заполнившие арену, уходили домой в приподнятом настроении. А к вечеру на всеобщем возбуждении университет и вовсе был готов двигать горы.       С наступлением ночи старое библиотечное крыло, а точнее, та его часть, которую уже много лет не использовали по назначению и которую Нёвиллет распорядился превратить в площадку для праздника, преобразилось до неузнаваемости, сияя сотнями огней. Главный архитектор этого великолепия, Кавех, расстарался на славу, превратив забытое богом пространство в настоящую готическую обитель.       Чёрный тюль струился по стенам, старые книжные стеллажи, были украшены бутафорским плющом, отовсюду на гостей взирали мраморные бюсты, которым заботливо подрисовали кровавые слёзы, а в углах замерли канделябры с оплывшими свечами. В воздухе, подсвеченный алым и фиолетовым, плавал лёгкий туман ‒ работа дым-машин, спрятанных за колоннами.       Центральным арт-объектом вечера стала огромная кованая люстра, которую Кавех распорядился повесить нарочито низко и немного криво, чтобы она нависала над танцполом, будто бы готовая рухнуть в любой момент. Её хрустальные подвески ловили свет стробоскопов и разбрасывали по залу дрожащие радужные блики, а длинные тени от неё метались по стенам, усиливая ощущение мрачного, удушающего величия.       Навия, явившаяся в костюме женщины-кошки осматривала получившееся буйство с искренним восхищением.       ‒ Вы вообще понимаете, что оба войдёте в историю? ‒ спросила она у Кавеха, нарядившегося в Вуди из «Истории игрушек» и Нёвиллета, который решил, что белой рубашки и строгих брюк с выглаженными стрелками достаточно в качестве костюма на Хэллоуин. ‒ До сегодняшнего дня никто не решался объединить все эти разрозненные тусовки во что-то централизованное. Студсовет годами избегал этой темы, как чумы. А вы взяли ‒ и сделали.       ‒ Подконтрольный хаос всегда лучше того, который происходит без надзора, ‒ отозвался Нёвиллет. ‒ По крайней мере, здесь я могу гарантировать, что не будет ничего запрещённого и не произойдёт никаких инцидентов.       ‒ Звучишь как диктатор, ‒ притворно упрекнула его Навия.       ‒ Я звучал бы как диктатор, если бы запретил вечеринки совсем. Вместо этого я их регламентировал.       ‒ О, регламентированный праздник… ‒ воодушевленно протянул Кавех. ‒ Звучит как песня!       Но несмотря на иронию, в этом и заключался один из методов Нёвиллета: не бороться с хаосом, а направлять его, чётко очерчивая границы. И пока что всё шло по плану. Однако он ещё не знал, как сильно ошибался.       Нёвиллет всё ещё не верил заявлению Ризли про то, что тот намеренно избегает вечеринок. Однако если таковое и было правдой, то, пробыв здесь всего полчаса, он мог бы посоревноваться с капитаном в этом деле.       Он не знал, почему конкретно Ризли не любит вечеринки, но сам всегда быстро утомлялся от шума и большого скопления людей. Дело было не в высокомерии и не в снобизме, просто он так устроен.       Ещё в детстве ‒ настолько раннем, что он не мог оседлать взрослую лошадь и довольствовался пони, ‒ его и мать постоянно преследовали папарацци. В жёлтой прессе регулярно появлялись снимки с их конных прогулок: вот Фокалорс де Фонтейн, бывшая актриса, скрывающаяся от публики, выезжает с частных конюшен в сопровождении сына. И крупным планом: мальчик лет семи, светловолосый, серьёзный, в обстановке, которая не предназначалась для посторонних.       Заголовки кричали: «Ребёнок Фокалорс: кто отец?», «Наследник империи де Фонтейн или плод тайного романа?», «Генетическая загадка: почему мальчик не похож ни на одного из известных любовников актрисы?». Нёвиллет, едва умевший читать, не понимал, почему какие-то люди с камерами прячутся в кустах у дороги и почему мать, заметив их, неизменно пускала лошадь галопом, не позволяя сыну оборачиваться.       А потом произошёл один инцидент.       Он играл в саду ‒ строил для своих оловянных солдатиков крепость из веток, ‒ когда заметил в кустах рододендрона странное копошение. Подошёл ближе, раздвинул ветки и обнаружил спящего мужчину. Тот лежал на боку, подложив под голову сумку с объективами, и тихо посапывал. Нёвиллет, вместо того чтобы испугаться, просто стоял и смотрел, пока из дома не вернулась няня и не подняла шум.       Этим мужчиной оказался журналист, проникший на территорию под покровом ночи и уснувший от усталости в ожидании удачного кадра. Он был выдворен без лишней шумихи, но после этого случая отец отстроил то самое поместье с высокой оградой и кипарисовой аллеей, находящееся недалеко от побережья, поселил там свою семью и усилил охрану.       Сначала Нёвиллет думал, что всё это было сделано для того, чтобы защитить их: его, мать, сестру. А потом он вырос и понял, что это было не для них. Это было для того, чтобы защитить себя. Свою репутацию, своё имя, свою тщательно выстроенную блестящую карьеру, в которой не было места скандалам в прессе.       Нёвиллет до сих пор недоумевал, почему у окружающих до сих пор столько сомнений касательно его биологического родителя. Ведь достаточно взять фотографию отца в его возрасте и сравнить их ‒ они были просто одно лицо: та же линия челюсти, тот же разрез глаз, те же надбровные дуги, глаза, губы... Даже тест ДНК не нужен, ведь природа сама расставила все подписи, крупно и недвусмысленно. Но люди предпочитали не видеть очевидного. Может быть, потому что правда была слишком невероятной, ибо никто в здравом уме не подумал бы, что такой человек, как отец Нёвиллета, жил бы такой жизнью.       Впрочем, это была давняя история, и Нёвиллет не собирался её ворошить.       С появлением детей Фокалорс практически перестала выходить в свет. Появлялась на публике лишь изредка ‒ на закрытых вечерах у старых друзей, на благотворительных гала, куда журналистам вход был закрыт.       Иногда она предлагала уже подросшему Нёвиллету сопровождать её, но у него на это попросту не находилось времени: тренировки, сборы, соревнования ‒ он бредил плаванием. Да и тянуться к светской жизни или к компаниям сверстников ему не хотелось в принципе. Навия не раз пыталась вытащить его на какие-нибудь школьные встречи, но он неизменно отказывался, и со временем она перестала спрашивать.       Так что с вечеринками у него было, мягко говоря, не густо. Этот Хэллоуин можно смело считать первым опытом. И опыт этот ему не понравился.       Нёвиллет был строг, но рационален. Он понимал, что запрещать алкоголь студентам бессмысленно ‒ всё равно пронесут, всё равно выпьют, всё равно найдут способ обойти любые ограничения, потому что студенческая смекалка в вопросах нарушения правил не знала себе равных. Однако допускать того, чтобы кто-то упился до поросячьего визга, он тоже не планировал. Репутация первой централизованной вечеринки не должна быть запятнана ни вызовом скорой помощи, ни дракой, ни чьим-либо позорным поступком.       Но даже если бы такое и произошло, повсюду сновали волонтёры, которые следили за порядком. Это были люди Нёвиллета вперемешку с людьми Ризли, и вместе они представляли собой, пожалуй, самую странную коалицию за всю историю университета.       Нёвиллет привлёк своих волонтёров самым действенным из известных ему способов: дополнительными баллами в табель, о чем он предварительно договорился с профессорами; и его коронным строгим взглядом, противиться которому было практически невозможно, особенно когда он сопровождался безапелляционным: «Я чрезвычайно рассчитываю на ваше содействие».       Как привлёк волонтёров Ризли ‒ оставалось загадкой.       Это были в основном спортсмены с младших курсов, которые стояли на своих постах с видом людей, находящихся на боевом дежурстве. Вряд ли им обещали баллы или привилегии, ибо это было совсем не в стиле председателя спорткомитета. И всё же они находились здесь ‒ трезвые и сосредоточенные, как какие-нибудь вышибалы в ночном клубе. А ведь мало кому хотелось быть трезвым этим вечером. Похоже, у Ризли в арсенале имелись свои способы убеждения ‒ и способы эти работали не хуже дополнительных баллов.       В начале вечера всё шло именно так, как было задумано. Кавех, сияя ослепительной улыбкой, поднялся на импровизированную сцену и объявил о старте благотворительной акции ‒ в этот раз сбор был организован в поддержку городского дома престарелых. Следом к нему присоединились Аято и Аяка Камисато с речью о том, как важна помощь тем, кто в ней нуждается.       Аято говорил том, что старость ‒ не приговор, а естественный этап жизни, который заслуживает уважения и достойных условий. Аяка, стоявшая рядом, дополнила его слова благодарностью тем, кто уже откликнулся, и напомнила, что помощь может быть разной: финансовой, волонтёрской или же просто информационной. Её мелодичный голос звучал настолько искренне, что, пожалуй, находись здесь Фанет, даже он не остался бы к этому равнодушен.       Нёвиллет, стоявший в тени декораций в дальнем углу зала, мысленно отмечал один пункт за другим в своём скрупулёзно составленном плане на вечер. Всё было под контролем. Но ровно до того момента, пока прямо во время речи сиблингов Камисато двустворчатые двери зала не распахнулись, и в проёме не появилась волчья стая.       В самом буквальном смысле, если только зрение Нёвиллета не подводило. Человек пятнадцать. Чёрные джерси с оскаленной волчьей мордой на спине, широкие плечи, подбитые после стычек на льду лица и настрой, который бывает только у хоккеистов, выигравших накануне матч и, судя по всему, уже успевших это хорошенько отпраздновать.       Вперёд, бесцеремонно расталкивая локтями товарищей, вывалился рыжий нападающий ‒ Аякс Тарталья. Он картинно упёр руки в бока, окинул зал горящим взглядом человека, готового либо спасать мир, либо устроить массовую драку, либо всё вместе, и торжественно провозгласил:              ‒ Кому-то в этом городе нужна помощь?!       ‒ Старики! Женщины! Дети! Животные в беде?! ‒ тут же подхватил Итто Аратаки, хлопнув себя ладонью по груди с такой силой, что звук эхом прокатился по притихшему залу. Аратаки был огромный, как вставший на задние лапы медведь, при этом светился абсолютно искренним детским восторгом.       Следом между ними возник Тома ‒ светловолосый и улыбающийся так дружелюбно, будто они пришли раздавать гуманитарную помощь, а не ввалились пьяной толпой на студенческую вечеринку.       ‒ Мы готовы восстановить справедливость! ‒ объявил он с таким неподдельным энтузиазмом, что почему-то прозвучало даже опаснее, чем предыдущие реплики.       За их спинами маячили остальные игроки, чьи имена Нёвиллет помнил разве что по протоколам матчей. Все ‒ в форменных куртках. Все ‒ с горящими глазами. Все ‒ заметно навеселе. И все… не Ризли.       ‒ Пьяные Церберы без хозяина? ‒ раздался за плечом голос Дилюка. ‒ Поздравляю, президент. Похоже, вы разблокировали нового босса.