Целуя небо

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим…

1829 год Бесконечное чиновничье нытьё в безалаберных отписках, порох и песок с поля битвы, намертво забивающиеся в лёгкие и под кожу, да даже ещё одно восстание — Бенкендорф был готов стерпеть всё, что угодно… …лишь бы больше никогда не посещать балы. Но таково было желание государя — буквально «развеяться, чтобы не надоедать императору своей кислой миной». Василий Андреевич, ставший невольным свидетелем этого унижения, великодушно взял его с собой к князю N., и Бенкендорф не знал, благодарить его — за скорое избавление от оправданий перед Николаем Павловичем — или проклинать. Шумно. Душно. Скучно. Света слишком много — порядка слишком мало. К счастью, знакомых лиц тоже — Лизон мучилась мигренью и ехать отказалась. Повезло же. Льющееся шампанское начало отдавать горечью и оседать в горле, хотя Александр Христофорович ни сделал ни глотка. Прорвавшись сквозь толпу, готовящуюся к очередному танцу, он оказался на балконе. Суета осталась позади. Холодный ночной ветер нёс шёпот Невы. Луна, видно, тоже не хотела смотреть на этот балаган — можно было посчитать каждую звёздочку на небе цвета жандармского мундира. Слишком поздно Бенкендорф заметил краем глаза тень. Он не был один. Жуковский здесь. А значит… — Господин Бенкендорф?! — Да и он и сам не верил. — А вы здесь какими судьбами?! Как же он просчитался? — Пушкин… — пробормотал Бенкендорф, развернувшись на каблуках. Ему только этого сегодня не хватало. Но уйти Александр Христофорович не смог: лёгкая рука схватила его за локоть, обжигая через мундир. Капитуляция наступила в тот же самый миг. — Умоляю, останьтесь, — с усмешкой попросил Александр Сергеевич, — уж лучше терпеть ваше общество, чем этот… салон. Рискну предположить, это взаимно? Сколько бы Пушкин не заискивал, пытаясь заглянуть в глаза Бенкендорфу, взглядам их не суждено было встретиться. Но в словах поэта был толк. Главное — держаться от него подальше, а это шеф жандармов делал… с переменным успехом. Став цензором Пушкина, он оказался как никогда — опасно — близок к нему. Не физически — мысленно, духовно. В стихах и прозе он был как на ладони. Бунтарь. Хохмач. Романтик. Философ. Хуже человека на роль придворного поэта найти нельзя. Но и оставлять его без узды невозможно — тогда Бенкендорфу точно придётся подавлять очередное восстание. А он… Бог тому свидетель — он гений. Он небо — он фигуры в облаках, он раскатистый гром, и тянуться к нему — бесконечно и так бессмысленно. Творец и сам — произведение искусства. Была бы воля Бенкендорфа, он залил его янтарём, чтобы вечно любоваться. Чтобы сохранить. Уберечь. Из таких ведь выживают единицы. И Александр Христофорович осознавал: что бы судьба не пророчила Пушкину, уготовано ему немного. Но если Пушкин не лезет на рожон, значит, он уже давно воззревает на всех с вершины. Узду он рвёт на клочки, команды не слышит. Его бы талант да на благо — Отечества, царя… На что надеялся Николай Павлович после «…сибирских руд»? Того дерзкого прошения за бунтовщика Пущина? А, к чёрту. Пусть хоть сейчас поможет — избавит Бенкендорфа от смертельной скуки. Он не помнил, как освободился из рук Александра Сергеевича, но, облокотившись на холодный гранит перил, наконец собрался. Он и Пушкин стояли достаточно далеко, будто полные незнакомцы. Так-то лучше. Тишина. Ночь, когда говорить положено лишь сверчкам… — Хорошо, правда? Меня Василий Андреич сюда вытянул… Только. Сверчкам. Взгляд Бенкендорфа — короткий, больше не положено — не просто заткнул Пушкина — испугал. Тот отпрянул на шаг, выставив руки, и залепетал: — Молчу, молчу! Простите великодушно. Всё ради моего любимого жандарма. Александр Христофорович не слышал более свои мысли. Сердце било в голове набат, дрожь бежала до самых кончиков пальцев. Он великий поэт, он прижизненный классик. Как такому виртуозу словесности пришло это на ум? «Мой». «Любимый». Лучше бы он дерзил! Как хорошо было с ним препираться! Им противоестественно было находиться здесь — в уединении, в попытках сбежать от суеты. Бенкендорф должен уйти, спасти остатки гордости. А если Пушкин, того и гляди, последует за ним, попросит ответа? Нечего и думать. Только взять себя в руки. Это ведь просто шутка. Уж он-то не мог иметь ничего такого в виду. Не мог представить их друзьями, какими он был с Василием Андреевичем или другими писателями, или этим проклятым Пущиным… Обмениваться мыслями за легкомысленной игрой. Не в карты — тратить время на такую бессмыслицу и беготню за удачей? Быть может, бильярд? Сукно — всё равно, что поле битвы, по которому послушные шары катятся за указкой своего генерала. Или обсуждать новую литературу — ту незначительную её часть, к которой Пушкин не имел никакого отношения. И уж тем более он не мог читать Бенкендорфу свои сочинения на канапке в кабинете шефа жандармов, вместо того, чтобы отправлять их почтой в надежде на благосклонность цензора. И чтобы эта взбалмошная, как и её владелец, шевелюра щекотала подборок во время яростной, чистосердечной декламации, пока они оба спрятаны от всего мира… Нет, этому не бывать. Хуже, чем у Онегина с Ленским. Смерть лишь ослабит боль, но не заглушит. Так почему же..? — Почему вы это сейчас сказали? — не узнавая собственного голоса, пролепетал Бенкендорф. — Я? — изумился Пушкин. — Я молчал. Как вы и попросили… — добавил он растерянно. К лицу тотчас подступил жар. Бенкендорф быстро окинул взглядом пространство под балконом: увы, кусты. Александр Христофорович даже шею не сломает. — Я о… вашей лестной характеристике… — М-м? А, вы о «люби…» — Отвечайте же, — подгонял Александр Христофорович. — Так я и пытаюсь… — Он нервно хохотнул. — Вас это задело почище моих оскорблений, господин Бенкендорф? Оскорбление было бы в порядке вещей. Эта же невидаль… — Хотелось бы знать, чем вызваны ваши слова. Дабы избежать эксцессов в дальнейшем. — Господи… — Александр Сергеевич прыснул и зачем-то придвинулся к Бенкендорфу. — Вам так странно услышать комплимент? Ваша жена вас совершенно не ценит! — Попрошу не впутывать в ваши глупые игры мою жену. А я ещё в своём уме и могу отличить комплимент от попытки меня задеть. — Так не издёвка это! Из всех жандармов Петербурга вы — мой самый любимый! — Александр Сергеевич, — процедил, теряя последние силы, Бенкендорф, — что вы себе позволяете? От него не пахло шампанским — не больше, чем от других гостей на балу. В чём же дело? — Я просто подумал… — Александр Христофорович до сих пор не знал, с каким лицом говорил Пушкин, не смея повернуться к нему. — Мы с вами как кошка с собакой, ну до смешного! А ведь это же вы, а не царь, читаете меня? В очередной раз Бенкендорф пожалел, что Жуковского нельзя ни убить, ни отправить в ссылку. Кто ещё мог проболтаться? Всё же, вины его здесь нет, такова была воля императора — перечить он не посмел. — Значит, — продолжал он, — вы как никто можете заверить госпожу Гончарову в моей благонадёжности, так? — Вы… просите меня об услуге? Смело. И для чего же? — Для сватовства, — довольно ответил Пушкин. Он… женится? Неужели ему, поцелованному богом, нужна простая человеческая любовь? И какова в таком случае должна быть возлюбленная, чтобы считаться хоть немного равной ему? Сама Венера? Елена Прекрасная? Бенкендорф, естественно, ни на что не претендовал — он обезумел, но не отупел. Вообразить, что ему будет позволено находиться рядом с Пушкиным? Восхищаться им наравне со всеми? Увы, его удел — продолжать глупую игру, где он презирает поэта и ловит его на каждом слове. — Как я могу заверить кого-либо в вашей благонадёжности, если вы такой безобразный льстец? — наконец поинтересовался Бенкендорф. — Никакой лести, Александр Христофорович, помилуйте! Это чистая правда. — И чем же я заслужил вашу горячую симпатию? — Не поверите, Александр Христофорович, вот этот самый вопрос я хотел адресовать вам. Взгляд Бенкендорфа упёрся в землю под ними. С другой стороны, если правильно всё рассчитать, можно упасть на мощёную дорожку и сломать хребет… Или ворваться в толпу, заколоть кого-нибудь и запросить для самого себя каторгу. Им явно будет что обсудить с Пущиным. Нет. Что, если это провокация? Пушкин не мог ничего знать наверняка — откуда бы? Из ссылок? Из расследований? Из бесконечных попыток Бенкендорфа привести поэта в чувства, чтобы тот не кончил, как его друзья-декабристы? Он переступил через себя и всё-таки опустил взор на Пушкина, повернувшись к нему. Здесь их не разделяло ничего; только выкрики толпы и музыка иногда прорывались в затуманенный разум. Александр Сергеевич не негодовал — в отличие от Бенкендорфа — и не требовал скорейшего ответа. Он улыбался. Так невесомо и добродушно, словно они были давние друзья. Лжец. Наглый, бессовестный сказочник. И как прикажете смотреть в его звёзды-глаза, замечающие корпускулы людских душ, которые он затем запечатлевает на бумаге? Опьяняюще, до тошноты прекрасен. Бенкендорф сделал шаг назад. — Что вы имеете в виду? — бесцветно поинтересовался Александр Христофорович, сдерживая внутри бурю. — Я могу рассчитывать на ваше благоразумие? — Вы сейчас можете рассчитывать только на моё терпение. — Справедливо, — кивнул Пушкин, замяв губы. — Дело в том, что мой близкий друг поделился со мной кое-какими… наблюдениями. Касательно вашей персоны, и… Я боюсь, что если скажу вам всё напрямик, то вы, — он хлопнул по перилам, — скините меня с этого балкона. — Ваши опасения небезосновательны, — пригрозил Бенкендорф. — Да и потом, предмет моего вопроса слишком… — он обернулся к балу, мелькавшему за окнами, — …тонкий, чтобы обсуждать его здесь. — Что… вы предлагаете? — поддался таки Александр Христофорович. — У них есть сад, вы наверняка проходили мимо. — Он сделал три шага вперёд — как три выстрела прямо в грудь — деловито держа руки за спиной, и взглянул исподлобья. — Я могу пойти первым, чтобы не привлекать лишнего внимания. Что скажете? Он уже всё продумал?.. Как будто приглашал в сад не седовласого генерала, а румяную, готовую на всё девицу или любимую Гончарову. — Десять минут, — ответил Александр Христофорович, не в силах выдавить больше. — Слушаюсь, — дерзко подмигнув, Пушкин тотчас удалился. Его снова обдало жаром, как если бы в ясную ночь взошло солнце. Боже праведный, в кого он превратился!.. В мальчишку, что ждёт минуты наедине со своей подругой! Через десять минут он направился к саду. В зале он ненароком, ища выход, встретился взглядом с Жуковским, и тот, очевидно распознав настроение Бенкендорфа, поспешил спрятаться за бокалом шампанского. Учитель, достойный своего ученика. Вновь тишина и прохлада. Он остановился у фонтана, в такую пору развлекавшего лишь ночных птиц, и задумался. Вот он придёт в сад к Пушкину и… что дальше? Ради чего объясняться? Солгать? А какой смысл: одна уже реакция Александра Христофоровича ответила на все вопросы. А Пушкин будет потом вместе с рукописями посылать эпиграммы, доложит государю ради показательной порки… Царь, конечно, всё давно уже разгадал — наверное, вся столица знала об этом, кроме самого Александра Сергеевича. Блестящая работа, ничего не скажешь. Нет. Оно и к лучшему: Бенкендорф скажет правду, получит свою долю оскорблений — главное, не довести дело до дуэли, — и он наконец-то придёт в себя. Он стерпит. Он переболеет. В саду решалась не его судьба. Ничья, если уж на то пошло. В конце концов они оба пойдут своими дорогами, только иногда пересекаясь «по службе». А Александр Сергеевич женится, может, ответственности за свою жизнь у него прибавится. Тогда Бенкендорфу не придётся его бесконечно оберегать, прячась за законами и цензом. Он не вздрогнул ни разу за всю Отечественную и Русско-Турецкую. Не вздрогнул, когда толпы выстроились у дворца, требуя императора Константина Павловича. Бенкендорф трепетал, как беспокойное пламя, приближаясь к саду. Ополоумевшее сердце стучало где-то в горле, губы пересохли и стали грубее восточных песков. Ноги шли против своей воли. Вся надежда на трость. Пушкин ждал на скамейке рядом с белёной ротондой, повторяя один из многочисленных снов. Может, это всё и снится Александру Христофоровичу? Он откроет глаза и окажется в своей постели с женой, как и положено. Это ошибка. Преступление против закона природы, пересечение параллельных. Бенкендорф развернулся, надеясь, что Пушкин его не заметит. Пусть Александр Сергеевич считает его трусом. Разве это столкновение стоит того? Стоит того, чтобы оказаться с ним наедине? — В бездействии ночном живей горят во мне змеи сердечной угрызенья, — услышал он приглушённое за спиной. — Мечты кипят; в уме, подавленном тоской, теснится тяжких дум избыток… — не удержался и продолжил Бенкендорф, словно отзыв на пароль. Он, кажется, знал каждую строчку наизусть. — Я уже начал волноваться, — услышал он приглушённое за спиной. — Здесь никого нет, я проверил. Какая забота. Пушкин обошёл Бенкендорфа — тот смиренно принимал судьбу и не шевелился. Снова эта улыбка, будто свет луны пробивается через облака, снова эти лучистые глаза и длинные ресницы… — И какие же «наблюдения» вы хотели со мной обсудить? — Александр Христофорович взял инициативу в свои ослабевшие руки. — Боитесь, что я вас обвиню в чём-то крамольном, господин шеф жан..? — Не нужно званий, имён тоже, — перебил спешно Бенкендорф. — И у стен есть уши. — Но в саду ведь нет стен. И свидетелей, если он решится задушить Пушкина, тоже не будет. — Вы ведь помните, как именно оказались в Одессе? — процедил Александр Христофорович. Пушкин кивнул, прикусив губу. — Я уже тогда произвёл на вас впечатление? Се́рдца Бенкендорфа так и не коснулась любовь юности. Он был предан Елизавете, он любил её и девочек, и её дочерей принял как своих собственных. Но всепоглощающее чувство настигло его через года, когда несуразный нарушитель спокойствия Пушкин переступил порог его кабинета, ожидая наказания. Это была не молния, не удар под дых. Он медленно тонул и слишком поздно осознал, что дышать больше нечем. Только им: наглецом, кутилой, голосом восставших и мирных жителей, с которыми теперь приходилось его делить. — Да… — выдавил, справившись с волнением, Бенкендорф. — И с тех самых пор вы ко мне неравнодушны? Почему из его уст это звучало так непринуждённо? Он спрашивал не о погоде, в конце концов! — Вся Россия к вам неравнодушна. Вам с этого что? — Ну, только вы показываете это, запрещая мои произведения и отправляя в ссылки. Хоть бы раз, не знаю, цветы прислали. Болван! Почему такому гению всё нужно разжёвывать, как ребёнку? Почему он до сих пор воспринимает свою жизнь как какую-то очередную лицейскую шалость? — Я пытаюсь вас спасти. — Да неужели, и от кого же? — ехидно уточнил он. — От вас самого. Гнев, родная стихия, придал Бенкендорфу сил. Он сощурился на недоумевающего Пушкина и уверенно сократил и без того опасное расстояние между ними. — Наивный глупец. Вы ничего не понимаете? Верите в добросердечность государя? Если бы он увидел, что вы пишете на самом деле, он бы не отправил вас даже к милым друзьям декабристам. Александр Сергеевич растерянно смотрел исподлобья. Кажется, начало доходить. — Нет, он бы приказал убить вас и обставить всё как несчастный случай. Или даже самоубийство, чтобы вас похоронили в безымянной могиле на первом же перекрёстке к Михайловскому. — Я… вам не верю... — Дрогнувший голос свидетельствовал об ином. — А для чего, по-вашему, я взял на себя задачу заниматься вашими сказками? Думаете, у меня дел больше нет? Или что я наслаждаюсь вашей беспечностью? Жду, когда вы оступитесь? Он подошёл так близко, что Пушкину пришлось задрать голову. Было противно видеть поэта таким беспомощным, напуганным. Хотелось обнять, утешить, заверить, что ничего плохого не случится. Что он под надёжной защитой. Но Бенкендорф не мог. Ведь это ему придётся отдавать приказ, и кровь — красная она, золотая или лиловая, как чернила, — окажется на его руках. Пушкин был подобен Богу, но даже Бог не мог стоять выше долга. — Поэтому не нужно делать из меня злодея. Я каждый раз вытаскиваю вас из петли и не прошу за это ничего. — За правду… — Он сделал вдох и закончил тихо, но твёрдо, со знакомым огоньком в глазах: — …и умереть не стыдно. А такой любви мне не надо. Но вы, наверное, по-другому и не умеете. Александр Сергеевич опустил глаза и молча поплёлся к ротонде. Он по-свойски положил руку на плечо статуе (когда Бенкендорф пошёл за ним, то убедился — статуя Венеры, зачем-то разувавшейся), и бросил приглушённо: — Чинуша он и есть. Александр Христофорович чуть не раскрошил в ладони набалдашник трости от возмущения. Его? Сравнить с чиновником? Этими язвами на теле империи? — Советую вам быть осторожнее с подобными сравнениями. — А что, я неправ? — поинтересовался он как будто у Венеры. — Любовь толкает на риск, а вам слишком хорошо под крылом государя, чтобы играть против правил. Ну точно чиновник! — А ради чего, скажите, мне рисковать? — Александр Христофорович поднялся на площадку ротонды и столкнулся лицом к лицу с Венерой. Пушкин скрывался за спиной статуи. — Вы броситесь мне в объятия с гимнами о любви? Мы с вами — будем счастливы вдвоём? Милые фантазии, но они никуда не приведут. —  Потому что вы трус? Похоже, из человека не так просто вытравить азарт дуэли? Зато они снова говорили на их привычном языке. Он обошёл статую — не принимать же эту профанацию, пряча лицо, — и заставил Пушкина поднять на себя глаза. — Попытки меня спровоцировать только показывают ваши собственные слабости. Ну а если вы не видите разницу между трусостью и здравым смыслом… — Об этом я и говорю. Вы неспособны на страсть, на безрассудство! Идеальный, чёткий, как часы! И как вы можете оценивать мои стихи… Это была последняя капля. Трость оказалась забыта, приличия — и подавно. Сухие, дрожащие руки обхватили чужие плечи, скользнули к шее. Осознание, что он целует Александра Сергеевича, пришло к Бенкендорфу не сразу; только когда пальцы, пахнущие близкими ему порохом и чернилами, коснулись мокрой щеки. Его затрясло, как при лихорадке, но объятия не удалось бы разжать и клещами. На мгновение певец России не принадлежал ни императору, ни избалованному читателю, ни Гончаровой — только Бенкендорфу. Оказалось, до неба так легко дотянуться. Александр Христофорович разорвал поцелуй, перехватывая дыхание, и Пушкин отпрянул, держа лицо шефа жандармов в своих ладонях. Пришлось сморгнуть слёзы, чтобы разглядеть Александра Сергеевича. Он смотрел на Бенкендорфа поражённо, словно видел в первый раз. Тот и сам не понимал, что в него вселилось, и потому молчал, ожидая дальнейшей реакции. — Беру… Беру свои… слова… назад, — сипло выдал Пушкин и хохотнул. — Дьявол!.. Улыбка. Господи, за что? Зачем эта подачка, это вознаграждение за годы старательного самобичевания? Нет, Бенкендорф проклят этой травящей душу любовью, проклят сгорать, как Икар, приблизившийся к солнцу… А вместо этого — сон, ставший явью? Нежный взгляд звёзд и впившийся где-то у бакенбард острый ноготь? Если бы не Лизон и девочки, он бы уже требовал дуэли. Как теперь жить, зная вкус этих губ, ласку рук и жар дыхания? Да и есть ли смысл? — Ну чего вы плачете? — Пушкин вытер пальцем слезинку. — Неужто от счастья? Бенкендорф и сам не знал, что с ним. Его здесь больше и не было. Осталась одна оболочка, способная любоваться и боготворить. — Хоть слово скажите, — нарушил Александр Сергеевич тишину в очередной раз. — А то я решу, что вас удар хватил, ей-богу. — Я… — растерялся Бенкендорф. — Простите… — Это вы простите. Я совсем не думал, что вы… на такое способны. Вы пугающе хорошо притворяетесь. Но теперь, — он держал лицо Александра Христофоровича в ладонях, — больше не нужно. Слёзы кончились, в лёгкие вернулась ночная прохлада. Бенкендорф резко отрезвел от фразы Пушкина и поспешил убрать его руки. Это не сон. А значит, последствия неизбежны. — Ал… — Ни одна, — со сталью пригрозил он, — живая душа об этом не узнает. Вам это ясно? Пушкин сник и уставился в пол. Разочарование било сильнее злобы. — Да… Разумеется… — промямлил он. — И вы забудете обо всём, что сегодня произошло, поняли меня? — Вот так просто? — возмутился Пушкин. — Как вы это себе..? — Всему есть своё место и время, — ледяно перебил его Бенкендорф. — Я своё место знаю, и оно, как бы мне не хотелось обратного, располагается как можно дальше от вас. — Вы этого хотите? — досадливо уточнил Александр Сергеевич. Бенкендорф кивнул. — Хорошо. Только дайте мне сделать кое-что напоследок — и сразу же уйду. Александр Христофорович не торопился с ответом. Но одной секундой с ним больше, одной меньше — какая разница? — Разрешаю. Пушкину, кажется, пришлось встать на носочки, чтобы как следует его обнять. Щека к щеке, рука к руке, сердце к сердцу. Руки сами легли на спину поэту. — Я никогда этого не забуду, — еле слышно прошептал прямо в ухо Александр Сергеевич. — Брани меня хоть до гроба, только не забывай. В ротонде осталось только двое — Бенкендорф и Венера. Он смотрел в бесцветные глаза статуи, всё ещё держась за остатки чужого тепла на ладонях. — Пощади меня, — зачем-то попросил он статую. — Дай мне сил сберечь его. На следующий день из канцелярии было отправлено официальное письмо, заверяющее о благонадёжности поэта Александра Сергеевича Пушкина. К вечеру курьер вернулся с пакетом, требовавшим вручения лично в руки шефу жандармов.

…Письмо любви ты разорвешь,

Но стихотворное посланье

С улыбкой нежною прочтешь.

Благословен же будь отныне

Судьбою вверенный мне дар,

— прочитал адресат одними губами, точно молитву.

В самом низу листа же значилось:

Решение о публикации всецело вверяю моему Бенкендорфу А.Х.

P.S. пропустил слово «цензору». Исправляюсь.