Ma meilleure ennemie

1815 год. Январь Саша удалялся от чёрного хода в занесённый снегом двор. Что за день! Сам громада-Державин слышал — и слушал! — его непритязательные вирши. И оценил их! И как! От вихря впечатлений слепило глаза, ну почти до слёз. Блакитное небо над лицеем ещё никогда не казалось таким большим. Двор и сад — тот самый, «любимый», — слились в единое белое полотно. В кудрях путался ветер, заботливо остужая голову — не до шапки уже. Саша втянул студёный воздух полной грудью… …и тут же закашлялся от неожиданности, когда ему в спину что-то прилетело. Снежок. Ну держись! Недолго думая, Саша присел, голой ладонью сгрёб обжигающий, голубоватый в сумерках снег и метнул коротким рывком в противника. Попал! И прямо в лицо! Пушкин зашёлся смехом, пока противник стряхивал кашу с лица. Вроде не Корф, хотя его издёвки Саша ожидал первее прочих. Но даже обиде в сердце не нашлось бы места — всё занял огонь, зажжённый мэтром. Медовые пряди, торчавшие из-под шапки, прилипли ко лбу, светлые глаза сверкали ярче льдинок. Сашу можно было спутать с соседним фонарным столбом — он замер, признавая лицо. Ох, лучше бы Корф..! На него смотрел Палка. Вот и отвернулась фортуна — залепить снежком в лицо великому князю! Нет, Саша не боялся наказания — попадаться не любил. А если этот вой поднимет да позовёт дружков, того же Корфа? Наслушаешься же от учителей до самого выпуска! Взрослый, высокий, плечистый — таким Саша представлял каждого главного героя в нянечкиных сказках — Николай Павлович, щурясь, медленно сокращал между ним и Пушкиным расстояние. — Ник… — За эти годы Саша так и не понял, как к нему обращаться, и надеялся выбрать подходящее прозвание уже по ходу. Но Палка только взъерошил волосы варежкой, лицо его оставалось непроницаемым. Они никогда не сходились ближе разных концов скамьи в столовой, поэтому Саша и не пытался понять, что творится у князя в голове. Но перед ним мог быть хоть сам император — Пушкин выпрямился, тряхнул головой и приготовился держать ответ. — Так звезда ударила, что уже не слышишь, когда дозываются, а, Француз? — насмешливо спросил Николай. — А кто меня звал-то? — растерялся он и даже огляделся. Разумеется, никого. Он поднял глаза к окнам корпуса. Кажется, мелькнула чья-то рыжая голова. — Сначала Пущин, а потом и я. Пришлось так… — Он самодовольно усмехнулся. — На вот, держи. С этими словами он вытащил что-то скомканное из кармана. Пушкин развернул сие недоразумение — шапка. Внутри — бирка «АСП». — Откуда..? — Говорю же, Пущин тебя через весь коридор звал, — устало объяснил Николай, — боится, голову застудишь. Нам ведь тебя беречь надо. — А ты тут при чём? — насупился Пушкин, послушно натягивая шапку. — Да всё хотелось посмотреть на героя дня. Произнося это, Палка уставился на Сашу, склонив голову чуть набок, будто задумался. — Как ты говоришь? — Уголки его тонких розовых губ растянулись. — «Сады прекрасные, под сумрак ваш священный вхожу с поникшею главой»? От того, каким тоном Николай — язык уже не повернулся бы назвать его Палкой — процитировал строки, у Саши пересохло в горле. Он молча смотрел на князя, надеясь, что ответа пока не потребуется. — Я и не задумывался, — Николай сделал несколько шагов и оказался позади Пушкина, — как здесь красиво. Даже когда маленький здесь бывал. А теперь это всё — только нам! — добавил он и вздохнул мечтательно. — Как вы всё, поэты, замечаете? Никогда не понимал. Пушкин вдруг отчётливо услышал в памяти голос Данзаса — тот не раз заставал князя в библиотеке — и заметил за спиной Николая, уколов самого себя: — Так же, как и ты видишь в инженерии что-то, что мне уже никогда доступно не будет. — Может, может… Что скажешь, лет через десять будем скупать твои тома? Такие смелые мысли и думать было страшно, не то, что говорить. Страшно. Но приятно. Чтобы печатали. Читали и перечитывали. Так можно? Державину можно. Жуковскому. А Саше? — Да кто ж его знает, — отмахнулся Пушкин. — А ты не знаешь? — как будто искренне удивился Николай. — Или ещё не решил? — Решить-то я могу. А толку? Это у вас, монарших, планида от слова «план». А нам приходится всё устраивать самим и ждать попутного ветра. — Тогда позволь мне. — Что? — Ты будешь в моей планиде. Воспевать подвиги генерала Романова, а? — Шутишь, — буркнул Саша. — Я-то серьёзен... Но ты прав. Царя, наверное, воспевать будет гораздо приятнее. — А тебя разве..? Николай хохотнул. Шорох шагов — он поравнялся с Пушкиным. — Сочту за комплимент, Пушкин, но нет. Да и не хочу я. Царей все только ругают, увы. Саша поднял на него глаза. Ни капли досады или разочарования. И так бывает. Легко не хотеть быть царём, когда ты Романов? — А если… — Если да кабы… — Он толкнул Пушкина в плечо и рассмеялся. — Ты о себе думай. У тебя будущее, в отличие от некоторых, какое захочешь. — Мокрая от снега, Сашина ладонь оказалась в холодной, мягкой варежке. — И даже не сомневайся. Гавриил Романович разве знал с начала, что он станет Державиным? Николай заговорщицки дёрнул бровью. Дьявол. — И то… правда… — нерешительно протянул Саша. — И голову береги. — Он похлопал по шапке, и Саша поморщился. — Или откуда у тебя там стихи берутся? — Так… из сердца же. На это Николай только покачал головой и, вздохнув, направился в корпус. Саша провожал его взглядом и думал. Наконец и тело, и разум пришли в покой, разнобой мыслей и голосов утих. Вторым Державиным он, может быть, не станет. Но и молчать ему больше нельзя. Теперь и не удержать.

1816 год. Июнь Умолк наконец... Солнце закатилось за верхушки деревьев, начала сходить духота. Разморённый, Пушкин задремал, прижавшись щекой к Колиной груди. С его кудельками было так славно играть: вытянешь одну, как струну, отпустишь — и она тотчас сожмётся обратно в смоляную пружину. Они устроились под одиноким клёном вдали от корпусов сразу после обеда. Романов гордился тем, что в тени великого князя Сашу никто не смел обижать; даже Мордан сглатывал последние гадкие слова в его адрес. В такой тишине — безопасности — Сашу всегда клонило в сон. А Коля мог выносить его только в двух состояниях: когда Пушкин читал свои стихи и когда спал — а за первым, приводившим Француза в возбуждение, второе всегда следовало чуть быстрее. Он сам не знал, зачем так всё торопил. Скоро всё закончится. Следующий год — последний. А ведь только здесь они стояли наравне друг с другом. Из Лицея выпорхнут великий князь и коллежский секретарь — ну разве это дело? А вот стал бы Саша… поэтом! Как Жуковский, как Батюшков! И чтобы лира его непременно прославляла Отечество! Тогда бы они снова сравнялись, были бы поэт и… князь? Генерал? Тоже нелепо. Нужное слово так и просилось, но оно пугало. Забирало всю свободу, словно корону не надевали на голову, а просовывали сквозь неё туловище, как обруч, из-за чего руки оказывались прижаты по швам. Слово это блестело золотом и мрамором, искрило канделябрами и переливалось танцевальными мелодиями. Ему не шли технические планы, стратегии сражений, расстановки сил. Коля не хотел пожинать плоды битв и схваток с высоты трона — он хотел бежать в огонь. А его Саша потом выдаст оду за одой на победы Романова. Если, конечно, не перестанет озорничать. Хм, может, тогда ему действительно стоит побыть коллежским секретарём? Умерить пыл? Стать поэтом, подобающим великому князю? В конце концов, повзрослеть? В очередной раз проводя рукой по волосам, Коля всё же его разбудил. Пушкин заворочался, прочистил горло и открыл глаза. — Который… час?.. — протянул он, вырываясь из сна. — Понятия не имею. Думаю, скоро ужин. — Коля прижал Сашу к себе. — Нас позовут, не волнуйся. — Здорово… — Он лёг на спину. — Я всё спросить хотел… Мы же будем видеться? После выпуска? Коля опустил голову, и их глаза встретились. Как бы не привыкнуть к алкающему взгляду исподлобья. — Посмотрю, что смогу сделать. Если всё будет мирно, даст Бог, обязательно свидимся. Ты пока не забивай себе этим голову, а? Лучше почитай что-нибудь, пожалуйста. — Тебе всё почитай да почитай! — воспротивился Саша. — Что же я, игрушка заводная? — Ну, ну. — Коля провёл пальцами от Сашиной щеки до шеи. Тот вздрогнул с широкой улыбкой, словно кот. Надо бы что-то устроить, непременно надо. Терять Пушкина из виду нельзя. Кто знает, что он успеет учудит?

1820 год. Апрель — Тогда, я полагаю, вы и в Сибири не заскучаете. Бенкендорф давно умолк, продолжив работу над документами, но его слова бились о каменные стены, как язычок колокола. Александр нервно топтался и не знал, куда бы опустить взгляд: всё в кабинете либо походило на оружие, либо могло бы им стать в ловких руках. Ещё и так темно, наверное, всех свечей в стране не хватило бы, чтобы осветить комнату. И как этому человеку, сидящему за столом тёмного дерева, удавалось смотреть на Пушкина свысока? Кабинет вмиг озарил тусклый свет из коридора. Пушкин даже не слышал, что́ говорил Василий Андреевич, поражённый одним его появлением. Он ещё никогда не видел Жуковского таким обеспокоенным и серьёзным. Тот протянул Бенкендорфу какой-то конверт, затем бросил строгий взгляд на Пушкина. Не разочарован и ладно. — Отечество нам — Царское село? — ядовито протянул Александр Христофорович, убирая конверт на край стола. — Глядите-ка. Сам великий князь за вас просит, Пушкин. — Коля?.. — вырвалось еле слышно из глубины. — Николай Павлович, — смерив ещё одним взглядом, заголосил Жуковский, — весьма великодушен, и с вашей стороны… — …было бы опрометчиво отпускать молодого человека без должного урока, правда ведь, Василий Андреевич? Когда Жуковский осторожно кивнул в ответ, Александр весь сжался. — Место я найду ему лично, не волнуйтесь. — Он обратился к Пушкину с нелепым подобием улыбки. — Вернётся наш Александр Сергеевич благонадёжным и осознанным мужчиной, как подобается. Ссылка, значит. Могло ведь быть хуже? Вон, даже Николай его поддержал. Что же он наплёл Бенкендорфу? Александр робко подошёл к столу и, указав пальцем на конверт, произнёс: — Вы позволите..? Бенкендорф выдержал паузу. Нарочно ведь. От такого взгляда и вулкан замёрзнет. — А что, вас в лицее не учили, что читать чужие письма невежливо? — Да, но там же… …там же Коля. Светлая голова и косая сажень в плечах. Жёсткий, как мостовая доска, и, видимо, такой же надёжный. Наименьшее, что Александр мог сделать в благодарность, — это взять с собой письмо, написанное его рукой. — Александр, не будем тратить время нашего уважаемого господина Бенкендорфа, — объявил Жуковский и под руку спешно вывел Пушкина, бросив что-то полицейскому на прощание. Обнимая взглядом письмо Николая, Александр оказался ближе к князю, чем был когда-либо за эти годы. Дай Бог, не последнее.

1825 год. Ноябрь Александр поднёс в дрожащих руках письмо — царскую депешу! — к огню свечи. Нарочный из канцелярии, герб, вензели — только оркестра военного не хватало. Взгляд тут же метнулся к концу листа, к подписи, да там и застыл. «Император Всероссийский Николай Павлович Романов». Вот он, безвольный царь. А ведь он не хотел… Бедный Коля! Саша, — обращался он, и в сердце защемило от грусти, коею было наполнено одно только это слово, — ты наверняка не ожидал совсем подобного письма, и всё же, я не знаю, кому ещё написать. Понимаю, на официальное письмо пока не похоже (клянусь, что пишу сейчас сам!), но просить тебя как-то иначе просто не позволяет совесть. А просить есть о чём. Это опала, Сашенька. У меня совершенно не было выбора, кроме как отдать душу Богу или народу. Я знаю, что волнений не избежать, но что-то сделать необходимо, и немедленно. И если не силой, то буквой закона, словами, а ты в них толк знаешь. Нужен манифест о вступлении моём на престол. Я знаю, как горячо ты болеешь за судьбу державы… Александр поднял глаза от письма. Это какая-то шутка? Конечно, вряд ли кто-то потратил бы столько усилий, чтобы пойти на такой изощрённый розыгрыш… Что, в сущности, было ещё хуже. Кажется, от страха Николай потерял всякую связь с реальностью. Он хоть понимал, от кого ожидал помощи?! Пушкин вздохнул. Нет, всё же, не перо Николая вымарывало рукописи и запрещало публикации, не по его воли поэт оказался в ссылке. А если Пущин переживал зря? Да, царём стал не Константин, но, может, Коля станет тем самым реформатором, перевернувшим историю России! Будет и конституция, и отмена крепостничества, и… много других вещей, о насущности которых, сидя взаперти, Александр не имел ни малейшего представления. Это честь, конечно же, и большая. Но не его. Он лирик, не философ и не советник. Да, стране нужны перемены, но не лучше ли будет, если таким важным документом займётся человек с опытом? За один день всё равно ничего не поменять, а в России каждая реформа стоит в шаге от бунта. Александр достал из ящика наиболее чистый лист бумаги, обмакнул перо и вывел: Коля, соболезную о смерти брата. Хотел бы сказать это первее лично. Я не смел тебе писать, чтобы не навести ненужной тени. Но раз ты обращаешься ко мне сам, я не могу не ответить. Я боюсь за тебя ничуть не меньше тебя самого. Но в то же время, не боюсь за Россию. Тебе есть к кому прислушаться. Пущина, учителя нашего Куницына, ещё кого возьми — они тебе подскажут. Я же, прости, тебе не помощник. Ты отдаёшь мне большую честь, которую я не в силах принять. Для меня сколько лет уже отчизна — моё имение. Я могу воспеть Россию. Решать за неё я не вправе. Но заклинаю: не повторяй прошлых ошибок. Нельзя больше государю возвышаться над государством его. Пришла пора быть с ним наравне и действовать во благо всех. Я верю в тебя, друг мой, но и ты не подведи.

Твой Саша

1826 год. Январь Экипаж неспешно двигался по брусчатке мостовой. Звуки Петербурга, почти забытые, вновь доносились до Пушкина. В груди заныла вьюга, перед глазами сразу поплыли портреты: Пущин, Кюхля — в строю здесь, на Сенатской площади, требующие Константина. Он должен был стоять с ними! И если не в толпе, то среди тех, кто пытался остановить резню… А не читать в своём имении императорскую корреспонденцию, точно самый первый союзник. Только кто он Николаю теперь?

 * * *

Письмо привёз жандарм — эту седую голову из штата Бенкендорфа Александр узнал сразу. Саша, — в очередной раз невинно обращался Николай. Таким же тоном он отдал приказ стрелять картечью по толпам?! Так же легко — как выписывал его имя — Николай перечёркивал судьбы сотен молодых, умных, болеющих душой за свою страну людей? С оглушающим грохотом слеза упала на листок и разогнала несколько букв. Нет, это просто невыносимо! — Вы повезёте меня к царю? — уточнил напоследок Пушкин, поднимаясь с тахты. — Даже если я не отвечу на письмо? — Так точно, — ответил жандарм, — оно носит сопроводительны… Что вы делаете?! — завопил он, бросившись вслед за Александром к камину. Письмо тихо таяло в огне, вместе с ним — его собственное истерзанное сердце. Не хотел быть царём. И как же быстро им стал! — Я буду вынужден доложить об этом государю! — пригрозил жандарм. — И что он мне сделает? — с вызовом поинтересовался Пушкин. — В ссылку отправит? — Не паясничайте и собирайтесь, сейчас же!

* * *

В бесконечном лабиринте дворца Пушкин чувствовал себя, как в кукольном доме. У каждого было своё чёткого место (Александр всё пытался разглядеть пазы и штифтики в ногах коридорных слуг), всё — от позолоты до слюды — истошно сверкало и давило какой-то чрезмерной эталонностью. Спустя время Александр заметил, что стал идти в шаг жандарму, ведущему его к императору. Да, Николаю здесь было самое место. Не думал Пушкин, что будет чувствовать себя так паршиво из-за этого. В зале, где окончилось его паломничество, находилось два лица. Одно он узнал мгновенно — кто же забудет стальной взгляд Бенкендорфа? Разве что снег с Сенатской навсегда запёкся в его волосах. Второе же… Десять лет почти не виделись, чтобы встретиться вот так! Вытянулся чуть ли не до потолка, отрастил бачки и стал носить военный мундир. Только огонёк в глазах — всё тот же. — Саша… — выдохнул царь. В ответ — молчание. Они сократили расстояние в несколько шагов. Николай распростёр руки — Александр же… — СХВАТИТЬ ЕГО! …решил их распустить. Плечо заныло от резкого рывка, и легче ему от захвата жандармами не стало. И Пушкин, и царь стояли, согнувшись, оба скривились от боли. Николай прикрыл лицо тонкой ладонью. Александр украдкой следил за ним. Надеялся, что ему больно. Хотел это видеть. — От… отпустите его, — наконец выдохнул он, подняв голову в сторону Бенкендорфа. — Граф! Граф? Как цепной пёс ещё не подавился такой большой костью? — Отпустить? — растерянно уточнил Бенкендорф. — Сейчас же! — скомандовал Николай, выпрямившись. Пушкин чуть не полетел на пол от толчка, но сумел сохранить равновесие. — Все свободны! — объявил царь с улыбкой, которая никак не монтировалась со страхом в глазах. Никто не шелохнулся. — Что, оглохли?! ПОШЛИ. ВСЕ. ВОН! — взревел он так, что отдалось звоном во французских окнах. Через мгновение снова воцарилась тишина. Николай не торопился приближаться. — А ты всё лезешь первым в драку, а? — рассмеялся он, качая головой. — Первым? — возмутился Пушкин, обнимая больное плечо. — Ты отдал приказ стрелять в толпу! — Я думал о моих детях! — парировал Николай, размахивая руками. — Тебя там не было! Пушкин сглотнул, ощущая, как закипает в груди свинцовая вина. Николай же опустил голову и прибавил: — И слава Богу… Не хватало ещё тебя потерять. Кто же знал, что ты окажешься умнее Пущина… — Он просто запутался… — сдавленно произнёс Александр. — Ты же знаешь, он бы никогда… — А ты? — нерешительно перебил Николай. Пушкин моргнул. — Что же ты замолчал, а? Умереть за правду нестрашно. Тогда почему так сложно её говорить? — Ну, скажи уже! Выстрелил бы в меня?! Потому что его место было рядом с другом. Но с кем из них?.. — Ты что говоришь? Я никогда не пожелал бы крови… — Но ты бы стоял с ними? На Сенатской? — Да. Ответ прозвучал набатом. Николай хлопнул в ладоши, сдерживая стиснутыми зубами крик. — Спасибо за честность! — вырвалось у него с дрожью. — Не подвёл! Ты поэтому отказал мне? Тогда, с манифестом? — Вовсе нет! — К голосу вернулась твёрдость. — Ну не мог я решать за всю Россию, сидя в четырёх стенах, пойми! Николай задумчиво насупил брови, затем кивнул. — Пожалуй… тут ты прав. С другой стороны… Ссылка твоя себя оправдала, как считаешь? — Ты это о чём? — насторожился Пушкин. Он что, решил пойти по стопам брата? — Ну, ты как минимум избежал следствия, — Николай хмыкнул и выставил руку в протестном жесте, — не благодари. Пора тебя возвращать. Сейчас России как никогда твой голос нужен. Ты мне нужен, Саша. — Ты..? — Нет, Саша, ты! Ты вернёшься в Петербург, как и полагается. И никакой чинуша тебе отныне не запретит печататься, поскольку читать тебя будет самый большой поклонник. — С этими словами он положил руку на сердце. — Шутишь, — неуверенно буркнул Александр. — Ну за кого ты меня принимаешь? Даю слово царя. — Ты… меня прощаешь? — Сколько раз мне это повторить ещё, а? — Николай покачал головой с улыбкой. — Прощаю, прощаю. — И наших ты тоже простишь? Он поджал губы. — Наши… Наши! — ядовито выкрикнул он. — Они не с нами, Саша, ты ещё не понял?! Они хотели этой крови… эти варвары! Александр подошёл к нему вплотную — так близко, что вот-вот за спиной зашумит клён, за которым они прятались от всего мира — и обхватил знакомое плечо. Конечно, Николай испугался — кто бы на его месте не растерял хладнокровие? Сейчас главное — всё исправить, пока это ещё возможно. Кровь не смыть, но и новой нельзя дать пролиться. — И ты опустишься до варварства сам? Коля, подумай. — От прикосновения ли, от услышанного ли имени его глаза заблестели. — Ты вот так хочешь начать? Этим прославиться? Николай замялся, но перебивать в этот раз не стал. — Я прошу тебя, — продолжал Пушкин. — Подумай. Такое же не обернуть. Не бери грех на душу. Холодный взгляд императора наконец смягчился, плечи расслабленно опустились, и он положил свою ладонь поверх Сашиной. Кажется, достучался. — Он тебе так дорог? — тихо спросил Николай. — Пущин? Что ещё за сцена ревности? — Дело не только в нём, — будто оправдывался Пушкин. — Или я могу только за одного друга волноваться? — Друга… — Он прыснул. — Ты всем друзьям по роже даёшь или только царям? — У меня немного в друзьях царей, — отшутился Пушкин. — И я надеюсь, ты об этом нескоро забудешь, — с намёком произнёс Николай. — А я ведь… Так и не поблагодарил тебя. — Царь вопросительно посмотрел на него. — То письмо Бенкендорфу, помнишь? Ты меня тогда от каторги спас. — Помню, как же! Сколько же воды утекло… А ты бы хоть немного изменился, а? Или надеешься, я тебя из каждой канавы доставать стану? — Да нет, конечно! — Александр нахмурился, искренне обидевшись. Но раз уж тема зашла… — А ты всё равно… О ребятах подумай, ладно? Такие головы потеряем ведь! — Ты как всегда, Пушкин… — Он закатил глаза. — Ну хорошо. Посмотрю, что смогу устроить. Знаешь, мне теперь даже завидно. Кто бы за меня так просил! — Не будь дураком, — отрезал Пушкин. — Забываешься, — укорил царь. — Да и вообще, я тебе свободу даю, а ты о преступниках печёшься! Забыл, о ком тебе думать до́лжно? Не забыл. Просто никогда не мог примерить на себя. — Я так не могу. — Александр пожал плечами и отпрянул. — А тебе как императору и подавно нельзя… — Избавь меня от нравоучений! — отмахнулся Николай. — Сам же писал: каждый своим делом заниматься должен. Я же здесь не стою, не учу тебя, как писать стихи? Кстати, — он ухмыльнулся, — надеюсь, нового от тебя долго ждать не придётся? — Так я же вот только… — Саша, это в списках у декабристов ты «вот только». Или предлагаешь мне до такого опуститься? Теперь же можно было публиковаться. По-человечески! Как раньше. — Будет. Первым прочитаешь, — заверил Александр и шутливо встал в стойку. — Разрешите идти заниматься своим делом? — Шут, — выдохнул Николай и покачал головой. — Разрешаю.

1826 год. Август От вечерней духоты, вина и негодования у Александра пухла голова. Следствие по восстанию завершилось, приговоры — приведены в исполнение. Пущина не казнили, как обещалось… но Господу одному известно, когда они свидятся в следующий раз; только бы переписку не запретили. В тот вечер он сидел с Данзасом — оттого новости и выпивка лились рекой — в Костиной петербуржской квартире. — Я с ним поговорю, — в очередной раз заверил Пушкин, имея в виду Николая. — Если уж он нашёл благородство смягчить приговор, может… — Что «может», Саша?! — возмутился Константин, стукнув кулаком по столу. — Ему, думаешь, есть дело до какого-то там юнца-асессора?! Да без тебя он бы и не вспомнил Пущина, зуб даю! — Ну будет тебе! Мы же дружили в Лицее… — Саша!.. Это ты с Николашкой дружил! Потому-то тебе и спустили всё. Вот увидишь, какой он, когда перед ним ужом не вьёшься! Я-то видел! Александр уже не знал, кого уговаривал: себя или Данзаса, но на попятный пойти не мог. — Он меня выслушает… — И пошлёт к чёртовой бабушке! И будет уверен, что имеет право! Мы не в Лицее больше, Пушкин! Откуда в тебе эта наивность?.. — Это вера, Костя! Он сейчас остыл уже. Я его уговорю. Вот, видишь, — он взял с письменного стола разукрашенный позолотой и лентами конверт, — завтра будет бал. — Тебе танцевать самое время! — Да я говорить с ним буду! — Напои его сначала, для сговорчивости… — Данзас замотал головой. — Интересно, как скоро ты после его отказа на пасквили перейдёшь? — Не дождёшься.

***

Музыка гремела, парочки и стайки сновали туда-сюда — и всё без толку: Пушкин тянул время и выжидал, чтобы не заводить такой серьёзный разговор в самом начале бала. Данзас был прав, но верить в это означало предать себя и все годы дружбы. Если это была дружба. Кончилась беззаветная преданность: за этим пусть к Бенкендорфу идёт. Вдали от шума, но так, чтобы каждый проходящий мимо обращал внимание, располагался сверкающий пурпурный шатёр падишаха. Нетрудно было догадаться, кто прятался там от лишних глаз. Александр поправил сюртук и, натянув строгую мину, вошёл внутрь. Николай приветствовал его с бокалом шампанского и соответствующей улыбкой. — Рад, что ты смог выбраться, дружище! Ну как он, вкус свободы? — Не жалуюсь… — сухо ответил Пушкин. — Ты, я слышал, завершил расследование по поводу… — Тебе поговорить не о чем? — тут же перебил Николай. — Саша, ты на балу, а не в дворянском собрании! Расслабься! — Да вот эти мысли мне расслабиться и не дают, — парировал он. — Когда ты каторжников возвращать намерен? Царь вскинул бровь, блеск улыбки тут же растаял. — Возвращать? — насторожился он. — Ты же их… не навсегда туда сослал? — Разумеется, нет. Но я полагаю, решение вернуть их приму уже не я. — А кто же тогда? — Мой сын, к примеру. Когда царём станет, — буднично пояснил Николай. — Ему будет виднее, прощать бунтовщиков или нет. Где-то снаружи зазвенели бокалы — с таким же звоном в груди у Пушкина, не выдержав, оборвалась струна. — Да как же так?.. — растерянно произнёс он. — А тебе что, мало? — возмутился император, поднимаясь из кресла и складывая руки за спиной. — Я твоего дражайшего Пущина помиловал, между прочим. Трудится теперь во славу Отечества, как и хотел! И кстати, ты что-то про потерянные головы тогда сказал? Пушкин кивнул и поднял глаза на приблизившегося Николая. Тому недоставало большого труда смотреть свысока, и он умело этим пользовался. — Ты прав, эти дефициты нужно восполнить. С тебя и начнём, а? Будешь служить при дворце, скажем… Камер-юнкером? — Это ещё зачем? — недоумевал Александр. — Чтобы закрепить нашу крепкую дружбу, конечно! А то боюсь, я тебя совсем упущу с этими царскими делами… Буду тебя вдохновлять. А то от тебя даже оды не дождёшься. — Не мастак я оды сочинять, — отрезал Пушкин. — Да и о чём писать? — На восшествие, — напомнил с нажимом император. Пушкин ему что, Державин, на любой пустяк выдавать по оде? — Да я боюсь, мне тогда слов не хватит всех перечислить. — Кого? — Всех тех, чья кровь у тебя на короне. Снова звон — теперь уже в левом ухе. Царская рука била умело и точно, на секунду шатёр опустился в глухую темноту. — Тирана из меня сделать хочешь?! Ну так получай! — Коля… — выдохнул Александр, склонившись. — Обращайся ко мне, как положено, дрянь! — ледяным командным тоном произнёс император и, с силой схватив за шею, удостоверился, что Пушкин не выпрямится. — Ваше императорское величество. Услыхал? — Да… — прохрипел Пушкин, зажмурившись, чтобы ни одна слезинка его не предала. Он наконец убрал руку, и Александр поднял раскалённую от прилившей крови голову. Рассмотреть Николая он уже не мог, перед глазами всё плыло. — А читать вас я впредь поручаю графу Бенкендорфу. — Он говорил, как будто с посторонним человеком. — Он тоже большой поклонник. С этими словами Николай отвернулся, как если бы остался в шатре совершенно один. — Я могу идти, в… Ваше императорское величество? — Идите, Пушкин, — сказал он столику подле себя. Александр выбрался из шатра на ватных ногах. Ему казалось, что каждый гость на балу встречал и провожал его презрительным взглядом. Вот так друг! Не смог спасти одного, потерял другого... Все вокруг веселились, плясали, а ему хотелось выть волком. Ему здесь не место. А где тогда? Снова в имении, вдали от жизни? Во дворце, пресмыкаясь в унизительном чине? Или с ними, с предателями и преданными во… — …глубине сибирских руд… — сорвалось почти беззвучно в пустоту. Пришло время искать новое пристанище, утверждать своё имя. Чтобы ни потоп, ни царские амбиции не смогли его снести. Как Николаю и хотелось — Пушкин наконец думал только о себе.