Driving with my darling

До покушения: Металлические стены вагона глухо гудели под ритмичный перестук колёс, а за толстой дверью каюты Уинстона, отлитой из холодной, полированной стали, царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием самого хозяина. Он сидел, сгорбившись, на жёстком койко-месте, пальцы нервно перебирали край одеяла, когда внезапно резкий стук в дверь заставил его вздрогнуть, будто от удара током. — Уинстон! - раздался за дверью грубый голос одного из охранников майора. - Майор Саргас требует твоего присутствия. Немедленно. Сердце Уинстона бешено заколотилось, а в горле пересохло. "Опять..." - пронеслось в голове. Каждый вызов к майору за последние месяцы означал либо смертельно опасное задание, либо нечто ещё более ужасное. Но ослушаться было нельзя. Скрипнув дверью, он вышел в узкий коридор, где его уже ждали двое бойцов в чёрной униформе - безликие, как тени, с каменными лицами, не выражающими ни капли эмоций. Они молча развернулись и повели его вперёд, их сапоги гулко отдавались в металлических переходах. Поезд был воплощением мощи: стальные стены, массивные заклёпки, бронированные стёкла. Но чем ближе они подходили к ВИП-купе, тем роскошнее становилась отделка. Первый вагон сверкал узорчатыми панелями из золочёной стали, а когда охранники распахнули дверь в самое последнее помещение, Уинстона ослепило. Вип-купе было словно вырезано из цельного слитка золота - стены, мебель, даже ручки дверей сияли холодным, дорогим блеском. В центре, за массивным столом, сидел майор Саргас. Его пальцы медленно барабанили по поверхности, а в глазах читалась непроницаемая твёрдость. — Закройте дверь. И, чтобы нас не беспокоили, - бросил он охранникам, даже не глядя на них. Те молча вышли, и тяжёлая дверь с глухим "чк" встала на место. Уинстон стоял, едва дыша, чувствуя, как капли пота скатываются по спине. — Чего-то хотели, Майор Саргас? - выдавил он, голос дрожал, выдавая страх. Майор поднял на него взгляд, затем медленно поднялся и сделал шаг вперёд. Его тень накрыла Уинстона, как саван. — Да, вполне. Он наклонился, губы почти коснулись уха Уинстона, и шепотом, так тихо, что даже стены, казалось, не услышат, произнёс: — Этот поезд взорвётся. Уинстон остолбенел. Весь мир вокруг него будто рухнул, оставив только эти слова, жгучие, как раскалённое железо. Лицо его побелело, а в глазах вспыхнул дикий, первобытный ужас. Это конец. Металлические стены вагона глухо отдавались под мерный стук колес, когда Уинстон стоял перед майором, дрожа всем телом. Его губы слегка подрагивали, а глаза были широко раскрыты от ужаса. — В-в смысле?! - прошептал он, и в этом шёпоте слышалась вся его растерянность. Голос сорвался, став хриплым и прерывистым, будто пересохло горло. Майор слегка прикрыл глаза, что было для него необычно. Обычно его взгляд был твёрдым и холодным, но сейчас в нём читалось что-то другое - не злость, не привычное высокомерие, а что-то похожее на беспокойство. Настоящее, не наигранное. — Тише, - сказал он, понизив голос до едва слышного шёпота. Затем майор выпрямился и продолжил, тщательно подбирая слова: — Как я скажу, ты пойдёшь со мной, если не хочешь умереть от взрыва. Понял? Его рука, большая и грубая, тяжело легла на плечо Уинстона. Разница в росте между ними была разительной - майор возвышался над ним почти на голову, и от этого Уинстон казался ещё меньше, почти ребёнком. — Понял. Будет исполнено... - ответил Уинстон нехотя, голос его звучал глухо. Майор слегка наклонился, и его следующая фраза прозвучала как предупреждение: — И не пытайся сбежать с поезда. Я наблюдаю за тобой. В этих словах не было угрозы, только холодная констатация факта. Но именно это и пугало больше всего. Майор задержал на нем взгляд на мгновение дольше обычного - в этих стальных глазах читалась не просто команда, а тяжелое понимание того, что выбора действительно не было. Между ними повисло молчание, густое, как дым от паровозной топки, наполненное всем тем, что осталось невысказанным. Затем, не проронив ни слова, майор резко развернулся, его шинель тяжело взметнулась за спиной, и он зашагал прочь, его сапоги мерно стучали по металлическому полу вагона, удаляясь в сторону, противоположную той, где находился Уинстон. Оставшись один, Уинстон замер на месте, ощущая, как холодная дрожь пробегает по его спине. Мысли метались в голове, как испуганные птицы в клетке. Предотвратить взрыв? Бессмысленно - его собственные же сослуживцы без колебаний опустят курки при малейшем подозрении. Попытаться уговорить майора? Смехотворная идея - приказы в их мире не обсуждались, а тем более такие. Оставалось только одно - смириться, как смиряются перед надвигающимся ураганом, перед неотвратимой грозой. Он медленно побрел к своей новой каюте, каждый шаг давался с трудом, будто ноги внезапно налились свинцом. Дверь со скрипом открылась, затем так же жалобно захлопнулась за его спиной. Уинстон тяжело опустился на постель, пружины жалобно заскрипели под его весом. Глаза беспомощно скользнули по стенам каюты - этим изящным золотым узорам, этому воплощению роскоши, которая вот-вот превратится в груду обугленного металла. "Блядь, надо бы шампанского купить..." - прошептал он в пустоту, и эти слова, такие обыденные в другой ситуации, сейчас звучали как последний тост на собственных похоронах. Словно автомат, Уинстон поднялся с койки и направился в столовую. Там, как и всегда, царил привычный шум - звон бокалов, смех, пустые разговоры. И среди этого всего - Фрэнсис, этот вечный позер, снова раздувался от важности, размахивая руками перед какой-то полупьяной старухой лет сорока пяти, а может и всех пятидесяти. Ее стеклянные глаза блестели от подобострастия, морщинистое лицо расплывалось в восторженной улыбке при каждом его слове. Уинстон даже не взглянул в их сторону. Он молча протянул деньги бармену, получил в ответ бутылку шампанского - холодную, покрытую инеем, будто уже готовую к поминальному тосту. Не сказав ни слова, он развернулся и пошел обратно, оставляя за спиной смех, музыку и всю эту жалкую пародию на нормальную жизнь, которая через несколько часов превратится в кровавое месиво. Дверь его каюты закрылась с тихим щелчком, окончательно отрезая его от этого безумного мира.