Сициалианская защита. Реванш

По какой-то необъяснимой причине — или по причине, в которой Штольман не хотел себе признаваться — он принимал Мироновых в полицейском управлении чаще, чем любой зажиточный дом Затонска. Успокаивала лишь мысль, что эта жажда справедливого суда преследовала не всех членов семьи, и нога Марии Тимофеевны ступала в управление однажды: когда безумец Филин похитил Анну Викторовну. Иногда Яков Платонович — эту мысль он тоже старался не облекать в слова — хотел, чтобы Анны не было в Затонске. Уехать бы такой молодой, талантливой девушке в Петербург. Подальше от этого проклятого города, от расследований. Подальше от теней, что до сих пор преследуют Штольмана. К собственному светлому будущему и подальше от тёмного прошлого сыщика — красивая ёмкая фраза пришла к нему однажды за традиционным, почти медитативным пасьянсом. Последний раз такие складные мысли посещали его лет в семнадцать. Там им и стоило бы остаться. Потому что без неё больше нельзя. Без глаз, в которых зимовало весеннее небо; без страстных искр, что высекают эти самые ясные глаза в моменты озарения или какой-то особой тишины, нависающей над ними, стоит ему случайно (или специально) коснуться нежных тонких рук. Оттого было ещё больнее осознать, что самое глубокое, примитивное чувство, от которого холодела кровь и застывала в полёте самая неважная мысль, вызвало не нечто необъяснимое, а настолько банальное, что хотелось выть. Обманула. Нравится же ей выставлять его брюзгой, снобом, слепым к совершенно очевидным — для неё — вещам. Духовидица, как же. Лгунья. Змея. Расставила сети, в которые Яков попался, как наивный мальчишка. Это объяснение было привычным, удобным, как шинель. А то, что эту шинель Яков решил вдруг надеть посреди жаркого лета, — так это неважно. Потому что другое объяснение, поселившееся в его потрясённом разуме после встречи с Ферзём в зеркале, оставляло его, с позволения сказать, и вовсе нагим. Уязвимым. Беспомощным. Бесполезным, чего Анна Викторовна и добивалась. А теперь, похоже, строила из себя жертву обстоятельств. Головой Яков Платонович был далеко за стенами управления, а потому, расслышав только, что к нему пожаловал «Миронов», напрягся сильнее, чем ему следовало. Он дорожил расположением Виктора Ивановича и ценил адвоката как профессионала. Должно быть, сейчас его начнут мастерски, не то по-отечески, не то терминами юриспруденции отчитывать за брошенные в пылу ссоры слова, как какое-то неразумное дитя. Яков уже прикинул, как переведёт разговор на единственное «дитя» в этой ситуации — дочь Виктора Ивановича — и расправится с этой проблемой окончательно. Спасибо и на том, что сцену не увидит Антон Андреевич: прямо с утра ему понадобились документы из архива, и в кабинете Яков был один. Однако блестящая карьера «прокурора» Штольмана закончилась, даже не начавшись, когда в кабинет зашёл Пётр Иванович Миронов. Дяде Анна Викторовна доверяла значительно больше, это Яков давно заметил. Видно, пожаловалась ему и попросила сведущего в спиритизме Миронова найти какое-то оправдание? Это ведь он обмолвился о самоучителе по шахматам, а теперь, вероятно, исправлялся перед племянницей? — Пётр Иванович, не утруждайте себя, — вместо приветствия устало произнёс Штольман. — Я понимаю, Анна Викторовна втянула вас в это неприятное дело… — Я сам втянулся, Яков Платонович, — перебил его Миронов, примеряя на вешалку пальто и шляпу и убирая трость. — Аня мне всё рассказала, но она не знает, что я здесь. Это знание удивило Штольмана, но, впрочем, не энтузиазм Петра Ивановича. — Тогда зачем же вы пришли? — Я не могу сидеть спокойно, когда порочат честь моей родной крови. Может, Аннушке и кажется эта история привычным пустяком, но я намерен расставить все точки над i. — Привычным пустяком?.. — растерянным эхом переспросил Штольман. — О, разумеется. Вы, думаете, первый, кто испугался тяжести Аниного дара? Испугался. Какое хорошее, точное слово, и как же старательно Яков его игнорировал несколько дней. Он не пугался так, пожалуй, с детства. Страх — злейший враг человека, безжалостный кукловод. А Яков ему поддался, и как! Рядом с Анной Викторовной, которой грозила опасность! Немыслимо! Случиться могло что угодно! Не возьми он себя в руки… Нет, нет. Если бы да кабы — непозволительная роскошь для Штольмана. Ему была положена только действительность, в которой он не только подверг Анну Викторовну опасности, но и поверил в немыслимое. Как удачно и вовремя этот призрак распался под весом сухих фактов. — Что вы имеете в виду? — Яков Платонович, дорогой мой, неужели Аня..? — Тут он осёкся и внимательно посмотрел на Штольмана, затем на угол стола, где, судя по лицу, Пётр Иванович принял какое-то решение, и снова на сыщика. — Ну-с, тогда вы от меня этого не слышали, а… дошли логически, договорились? — Уголки его губ приподнялись. Штольман молча кивнул. — На иное я и не рассчитывал. — Присаживайтесь, — произнёс Штольман. Где-то внутри свербило настороженное чувство, от которого тут же пересохло горло. — Так вот, — усевшись, Миронов слегка понизил голос, словно они и не были одни в кабинете. — Понимаете, Аннушка всегда нелегко заводила друзей… — С трудом верится, Пётр Иванович, — Штольман позволил себе едкую полуулыбку. — Не спешите. Вы знаете Аню, чей дар, как бы сказать? Востребован. В детстве же как её только не называли, ох… — Он покачал головой. «Уж не чокнутая ли это племянница Миронова?» — тут же отозвалось голосом поручика. Яков звучал так же, когда пытался уличить её во лжи? С таким же презрением к ней? — Поэтому буду с вами откровенен, — продолжил Миронов, — ваши слова не то, чтобы обидели её. Она уже привыкла, бедная девочка, — добавил он с болью в голосе. — Тогда я не понимаю, к чему наш разговор, — заметил Яков Платонович. — К тому, что у Аннушки никогда бы не возникло и мысли потешаться над вами или пытаться выставить вас дураком! Как вам вообще могла прийти такая идея в голову? — Ваш самоучитель, — только и ответил Яков. Пётр Иванович сжал губы и покачал головой. — Ну, дорогой мой Яков Платонович, я, конечно, соглашусь, у Аннушки множество талантов. Но шахматы не один из них. Или вам кажется, что она сразу во всём прекрасна? — Он хохотнул. — Простите мой юмор. Такая лесть вам не свойственна. Ему много чего не было свойственно, и всегда с одним важным уточнением — до встречи с Анной Викторовной. И, кажется, у этих изменений был нелепый предел, который Яков для безопасности назначил себе сам в попытках контролировать хаос с блестящими голубыми глазами и звонким голоском. — Она говорила вам про партию с Ферзём? — Разумеется. Она так волновалась, понимаете, очень боялась фигуры неправильно расставить. — Не сомневаюсь, — желчно отозвался Штольман. — А знаете, что? — Пётр Иванович произнёс это с интонацией, в которой Яков Платонович услышал не только два знакомых ему поколения Мироновых, но и нескольких их пращуров. — Сыграйте-ка с Аней. — Получив вместо ответа скептический взгляд, он настаивал: — Сыграйте-сыграйте! И сами всё увидите! Наглость, достойная Анны Викторовны. Штольману даже не пришлось обдумывать ответ: это был рефлекс. — Пётр Иванович, при всём уважении, мне есть чем заняться, — процедил он, сжав кулаки на столе. — Предлагаю и вам найти себе занятие, кроме светских бесед с полицейскими. — Ну что ж, я попытался. — Миронов покачал головой, поднимаясь с места, и прошёл до вешалки, чтобы забрать пальто. — В конце концов, — он заговорил, одеваясь, — это не Аня потеряла ваше доверие. — Как только трость оказалась в его руках, он указал на Якова Платоновича. — Потому что не верите вы самому себе. Честь имею! — Пётр Иванович! — Яков позвал его раньше, чем успел додумать свои слова, и Петру Ивановичу пришлось выжидающе стоять в дверях. Штольман сглотнул. — Вы их видите? Духов, которых видит она? — Признаться честно? Нет. — Он пожал плечами. — Моего дара решительно недостаточно. От волнения Яков поднялся с места. — Тогда как вы можете в них верить? — не унимался он. — Очень просто. — Миронов улыбнулся. — Я верю Ане. А ужинаем мы к семи. Не дожидаясь прощания, он, кивнув, вышел из кабинета. Штольман уставился на зелёное сукно стола. Якова допрашивали прежде и не раз, но почему-то только сейчас он прочувствовал уязвимость не просто допрашиваемого, но подозреваемого. Эта семья доведёт его однажды. Не до подвига, так до греха. Обыкновенные мысли о его будущем с семьёй Мироновых прервались бодрым приветствием Антона Андреевича. Штольман смерил его взглядом, но только вздохнул. Руки уже тянулись к картам. — Я встретил в дверях Петра Ивановича, — поделился он, повесив шляпу, — у Анны Викторовны всё хорошо? — Да, — машинально ответил Штольман, даже не зная, говорит он правду или нет. — Тогда зачем он заходил? — Яков не ответил, и Коробейникова это не устроило. Он попытал удачу со своего рабочего места, сложив рядом взятые из архива бумаги. — Неужто из-за того неприятного разговора?.. — Это вас не касается, Антон Андреевич! — отрезал Штольман и наконец сел. — Бумагами лучше займитесь, Трегубову отчёт нужен к обеду. — Прошу прощения… — Коробейников сник и переложил стопку в центр стола. Старый пасьянс, которому Якова научила ещё бабушка, должен был помочь успокоить нервы. Карты же не просто не слушались его, а, как заговорённые, насмехались над ним. День как назло тоже оказался тихий, без происшествий — прямо затишье перед бурей, — и за три расклада пасьянс так и не сложился. Раз за разом последней открытой картой оказывалась червонная дама, которой как будто подкрасили глаза голубой акварелью. — Антон Андреевич, — обратился он, смотря на карту, — я вечером поеду к Мироновым, Трегубову об этом знать необязательно. — М-м? — Коробейников сделал паузу. — А, понял. Всё-таки что-то стряслось? Забота в его голосе тронула Якова Платоновича, но он был верен себе. — А вам-то что? — Вдруг нужно будет причину поорганичнее придумать для Николая Васильевича. Справедливый довод. Штольман собрал карты обратно в колоду и поднял глаза на Антона Андреевича. — Скажете ему, что я поехал на следственный эксперимент.

***

— And your home task is going to be-e… — протянула Аня, переводя взгляд с ученика в книгу, когда в гостиной показался дядя. Пантомима вернувшегося домой Петра Ивановича, с театральным усилием крадущегося через зал, вызвала смех у всех присутствовавших, отчего Миронова почти забыла дать мальчику домашнее задание. Попрощавшись с учеником, она поднялась в свою комнату и села напротив зеркала, как будто и не ждала никого. Не прошло и минуты, как в дверь постучали. Кажется, у дяди были новости. — Annette, ты занята? — Аня пригласила дядю кивком, и Пётр Иванович опустился на сиденье возле пианино спиной к инструменту. — Как урок прошёл? — поинтересовался он буднично, нетерпеливо обхватив кулак ладонью. — Прошёл и ладно, — отмахнулась она и посмотрела на дядю через зеркало. — Можешь уже к делу переходить, я смотрю, тебе не терпится. — Это ты правильно заметила, — он слегка поджал губы, — потому что у меня к тебе просьба. Ты не могла бы к ужину, эм-м… прихорошиться? — А что не так? — Аня тут же перевела взгляд на собственное отражение. Что, мама нашла новые способы заставить её стать светской красавицей? Это домашний ужин, в конце концов! Прихорошиться… Нет, она действительно побледнела за зиму, и постоянные видения — особенно последнее происшествие — румянца щекам не придавали… Но это уже перебор! — Всё так, душа моя, всё так! — поспешил уверить её дядя, замахав руками. — Просто сегодня к нам может зайти кое-кто, и я бы не хотел застать тебя врасплох. — У тебя это уже получилось! — Аня выдохнула и, на секунду задумавшись, повернулась на пуфе к Миронову. — А кто придёт? — Она выпрямилась своей новой мысли. — Князь? Дружба Мироновых с Разумовским Аню очень радовала: одна возможность свободно посещать Элис чего стоила. Но для чего такой неофициальный визит? И лично к ней? — Нет… А что, ты его ждала? — Это ты кого-то ждёшь и мне не признаёшься. А ради кого мне бы стоило украшаться? Был, конечно, один, ради кого Аня нашла к каждой своей накидке перчатки в пару и убрала велосипедные брюки в глубину платяного шкафа. Хотя она, кажется, понравилась ему и такой: похожей на сорванца-лицеиста в соломенной шляпке и брюках, запыхавшейся, чуть не сбившей его на аппарате. Кажется… Он наконец начал воспринимать её всерьёз, и Аня даже иногда вспоминала, как дышать, стоило ему сделать очередной двусмысленный знак внимания. А теперь от одной только мысли о Якове Платоновиче становилось так тоскливо. Она не искала в нём понимания, и, боже, как же она разочаровалась, это понимание не найдя. — Ну… Господин Штольман, к примеру… Аня терпко усмехнулась и опустила глаза, поправляя подол. Дядя, конечно, понимал, как обстоят её сердечные дела, но сейчас как будто издевался. — И что же он тогда бы здесь забыл? — подыграла она Петру Ивановичу. — Понимаешь, мы с ним поговорили… В комнате стало оглушительно беззвучно. И дело на этот раз было совсем не в призраках. То есть как, «поговорили»? Сердце, стуча, перебивало мысли, разбежавшиеся быстрее самой Ани. Нет-нет-нет, он же не… — Дядя, где ты был всё утро? — настороженно уточнила она, сжимая ткань подола на коленках. — В полицейском управлении, я же и говорю… — ДЯДЯ! — Она вскочила и заметалась, пытаясь хоть как-то выпустить охватившее её чувство. Страх? Ярость? Надежда? Всё смешалось, и Аня села на застеленную кровать, тяжело дыша, но осталась там ненадолго: только заговорив, она снова поднялась и зашагала по комнате. — Я просила тебя вмешиваться? Зачем ты к нему пошёл?! — Ну пойми, мне смотреть на тебя горько… — Я в порядке! — выпалила она, судя по круглым глазам дяди, чересчур громко. — Мне слёз не хватит плакать после каждого оскорбления. А выпрашивать у него извинения… — Она гордо подняла голову. — Он такой чести от меня не заслужил. — Annette, ничего выпрашивать не нужно! — Дядя встал и подошёл к ней, держа руки у груди, неуверенный, стоит ли приобнимать племянницу. — Я просто предложил ему убедиться, что ты не могла его обмануть с этими шахматами. — Я доказывать ничего не буду, — отрезала Аня. Будет она ещё тешить его самолюбие, выступать перед ним. — Он мне не верит? Пусть! Пётр Иванович всплеснул руками и, досадливо морща лицо, вернулся к табурету. — Mon cher, ну-у, неужели ты сама не хочешь с ним помириться? — По-моему, ты этого хочешь гораздо больше нас обоих. А знаешь, у меня идея! — Голос у неё поднялся, совсем как у матери, когда кто-то ей перечил. — Сыграй ты с ним! — Annette, не глупи. Всего один разок, ты даже не заметишь, как пролетит вечер. Если Штольман ещё соизволит появиться. Как будто ему нечем заняться… С другой стороны, раз никто из духов Аню не беспокоил, возможно, сыщика они не беспокоили тоже. За окном Аня обнаружила до тошноты спокойный, безветренный пейзаж. Ни веточки, ни облачка не шелохнулось, словно вся природа чего-то ожидала. Вот бы с ней, живою, поговорить так же, как с мёртвыми. Она ведь материальная, осязаемая, как Яков Платонович любит. Ей только не хватало ещё о нём снова думать до вечера. Право, утомительное занятие, чуть увлекательнее, чем разгадывание его намёков и жестов или придумывание других, никак Штольману не свойственных. Весь день насмарку. — Ты боишься? Тебе ведь даже обыгрывать его не нужно, — прервал раздумья племянницы Пётр Иванович. — Не то, чтобы я могла. — А вот наговаривать на себя не надо. Ты и мне скоро мат в три хода начнёшь ставить. А Штольман, он… — Миронов снова встал и наконец осмелился приобнять Аню. Он заговорил чуть ниже, словно раскрывал страшный секрет. — Он интеллектуал, человек железной логики… — Материалист, — с желчью вставила Аня. — Да-да-да, а ты врываешься в его стройную систему с чем-то необъяснимым… — Какая хрупкая система. — Именно, Аннушка, имен-но! Ты не представляешь, насколько хрупко эго такого успешного сыщика, тем более из столицы… — Яков Платонович не такой! — возмутилась Аня, сбрасывая с себя руки дяди. Но взгляд Петра Ивановича как бы гладил по голове ребёнка, только узнавшего, что родителей зовут не «мама» и «папа». Она насупила брови и повторила чуть тише: — Не такой. И он не придёт. Просиди она у зеркала чуть дольше, возможно, оно бы смогло запечатлеть на себе усталый без труда взгляд и сжатые от досады, обкусанные изнутри губы. Ане и хотелось, может, отвлечься на пианино или на чтение, но в руке как-то сама оказалась расчёска, а потом и заколки, и измученные губы будто сами стали чуть розовее. Эх, не тем они мучаются, не тем… Всё обстояло прозаично. Штольман не появится, а она, разодетая, как фарфоровая кукла, наивная дура, останется одна. Потом снова встретит его на месте преступления или сразу в управлении, старательно отводя взгляд и придумывая что-то про «сны» и «ненадёжных свидетелей», бросит неосторожное «берегите себя» и получит в ответ рассуждения о безопасности самой Мироновой. Потому что работа у него такая — цепляться к словам. Припомнит, можно не сомневаться. Как Ане после такого смотреть Якову Платоновичу в глаза?.. Люди всегда о ней болтали, и она не пыталась их переубеждать. Кому надо, тот ей поверит. Аня надеялась, что Штольману это нужно больше всего. К вечеру погода, будто праздная барыня, проснулась, и по окнам застучали крупные капли весенника. Слуги принесли свечи: небо затянуло, и света в доме не хватало. Когда за ужином Мария Тимофеевна, сверля дочь взглядом, похвалила её причёску и платье, Аня поняла две вещи. Во-первых, выглядела она действительно хорошо, возможно, даже перестаралась. Во-вторых, допрашивать её собрались с пристрастием. Аня успела бросить умоляющий взгляд на своего вечного адвоката перед тем, как посмотреть в глаза маме. Сабли на изготовку. — На тебя что-то непохоже — наряжаться для семейного ужина, — заметила мама, словно делая рывок. — Наряжусь — плохо, не наряжусь — тоже плохо. — Аня отразила удар и вернулась к тарелке. — Действительно, Мария Тимофевна, голубушка, — подхватил Пётр Иванович, — должна же быть какая-то определённость. Annette выглядит очень хорошо, — он подмигнул племяннице, — и упрекать её за это, уж позвольте, странно. — А ничего странного нет, правда, Анна? В этом доме всегда что-то от меня скрывают, прямо какая-то необъяснимая традиция сложилась! — Маша, — вступил Виктор Иванович, — ну что за вздор. Ты даже слова Ане сказать не дала, а уже ожидаешь объяснений. — Он пригубил вина и повернулся к дочери с тёплым отцовским укором. — Но я соглашусь с твоей мамой: просто так ты ничего не делаешь. Кого-то ждёшь? А ждёт ли Аня? С ним ведь, пусть и человеком слова, никогда не поймёшь. Она старалась не подавать виду, спокойно доедала свой ужин, не высматривала силуэт в знакомом котелке и не прислушивалась. Просто чтобы не разочароваться раньше времени. Она вздохнула, опустила приборы и обвела взглядом домашних. — Ждала, — был её уклончивый ответ. — Надеялась… погода улучшится. Да это и неважно теперь. Отец обменялся с братом каким-то понимающим взглядом и парой ужимок, прежде чем поспешил приободрить: — Аня, если человеку нужно, он и в дождь, и в снег… В столовую вошла Прасковья и, поправляя чепчик, объявила: — Господин Штольман пожаловали. Трое Мироновых переглянулись, Аня же уставилась на Прасковью так, будто видела её впервые в жизни. Нет, ей это снится. — Что это вдруг понадобилось Якову Платоновичу в такое ненастье? — поинтересовалась Мария Тимофеевна. — Он сказал, к кому? — невозмутимо уточнил отец. — Ко мне! — Миронова тут же выскочила из-за стола, абсолютно забыв о приличиях. Семья тут же обратила внимание на неё. — Анна! — прикрикнула мама. — Может, ты всё-таки объяснишься? У Ани не было заготовлено даже самого никчёмного оправдания. Она замерла, уставившись на белую скатерть и поддерживая себя сложенными под грудью руками. Была не была. — Он шахматам будет меня учить, — пролепетала она. — Яков Платонович? — переспросила Мария Тимофеевна. — Шахматам? Что, с дядей тебе уже скучно? — Она всплеснула руками. — Может, ты всё полицейское управление в наш дом пригласишь?! — Мама! — Только бы он ничего не слышал… — Мария Тимофевна, право же! Признаться, я и сам начинаю подозревать, что нашему юному гроссмейстеру со мной неинтересно, — отшутился дядя. — Того и гляди, чтобы меня уговорить с ней играть, придётся начать делать ставки. — Я бы только против тебя и ставил, — поддержал Виктор Иванович. — Витя, не подначивай его! — Мария Тимофеевна лишь ненадолго отвлеклась на мужа и вернулась к дочери. — Ты могла обратиться к кому угодно! Уверена, князь тоже прекрасный игрок! И день ты выбрала, как нарочно, чтобы мы в дождь его не прогнали! Закрыть лицо руками Ане мешали намертво сцепленные пальцы. На месте Якова Платоновича она бы ушла и забыла дорогу к дому Мироновых, как к какой-нибудь проклятой сгоревшей усадьбе. — Ладно! — провозгласила мама. — Пусть так. Прасковья, пригласи господина Штольмана в музыкальный зал и вели затопить там камин. И чай обязательно предложи, он наверняка вымок с дороги. Аня уставилась на Марию Тимофеевну. Вот теперь точно снится. — Что? — недоумевала мама в образовавшейся тишине. — Я ещё имею право голоса в этом доме! Виктор Иванович придвинулся к жене и крепко поцеловал её в щёку, приобняв. Аня воспользовалась диверсией и вместе с Прасковьей вышла из столовой. Дорога до музыкального зала будто увеличилась в несколько раз. Из-за стеклянных вставок сверкали свечи, уже в коридоре пахло раскрасневшимися дровами в камине. Среди тёплого света выделялись холодные пятна: большие — французские окна с квадратами тяжёлого сумрачного неба — и маленькие, пронзительные, смотрящие сквозь стекло дверей прямо на Аню. От его взгляда перехватило дыхание, но руки не подвели. Дверь в зал распахнулась, Аня вошла. E2–E4.

***

Яков Платонович встал, поправив заодно жилетку, всё так же не отводя от Анны Викторовны взгляда. Огоньки блестели в её светлых глазах, словно солнце решило спрятаться там на время непогоды. Нелёгкая дорога сюда уже окупилась в стократном размере, пускай его здесь, похоже, не ждали. — Анна Викторовна. — Он кивнул в приветствии. — Полагаю, вам известно, зачем я здесь. Миронова кивнула, поджав губы. Неужели ей, острой на язык, нечего сказать? От этого Штольману стало не по себе. — Вам не стоило соглашаться на эту нелепую затею, — неожиданно спокойно произнесла Анна. — Вот как? — Он моргнул. — Почему же? — Потому что я ничего вам доказывать не обязана. Яков не знал, как реагировать на невозмутимость её тона. Анна Викторовна недовольна его приездом? Он, положим, не всегда мог проследить ход её мыслей, но понял и по причёске, и по наряду, что она его ждала. — Это действительно была идея вашего дяди? — А вы до этого момента сомневались, — сделала вывод Анна, кивая себе. — Яков Платонович, вот честно ответьте, зачем вы здесь? Пришли посмотреть, как я перед вами унижаюсь? — Она сократила расстояние между ними и подняла на него глаза. — Не дождётесь! К концу фразы, со свойственным ей нажимом и вздёрнутым носиком, вернулась его Анна Викторовна. — А может, я хочу вам поверить? — Он повысил тон в ответ. — Верить мне или нет — выбор ваш, — отрезала она. — Мне нужны доказательства, Анна Викторовна, — уголки его губ натянулись в едкой полуулыбке, — у меня работа такая. От услышанного Анна раскрыла рот и замотала головой, как если бы этими словами он нанёс ей глубочайшее оскорбление. — Доказательства?! Да я вам каждый раз их приношу! — Она сжимала и разжимала руки, будто ждала, когда в них появится какой-то предмет или оружие. — И почему вы называете это «работой»? Я в подозреваемые не записывалась! Она развернулась на каблуках и направилась к камину. Когда-нибудь они поговорят. Спокойно, по-человечески. Когда-нибудь. В другой жизни. Яков не успел опомниться, как Анна Викторовна уже вернулась. В руках она сжимала готовый снаряд — сложенную шахматную доску. — Как это у вас называется? Следственный эксперимент? — сквозь зубы уточнила она и всучила ему шахматы. — Ну тогда приступайте к работе, Яков Платонович.

***

Они расположились на двух тахтах, разделённых столиком, сидя друг к другу боком. Это позволяло Ане не встречаться взглядом со Штольманом и не думать о том, как, наверное, изящно ложатся тени от свечей на его вдумчивое лицо. Вместо этого можно было сосредоточиться на фигурах в ловких, уверенных пальцах, испещрённых мелкими шрамами и ожогами от пороха. В последний раз она взглянула на него, когда он позволил ей идти первой, провозгласив: «Дамы вперёд» и развернув доску белыми фигурами к Ане. Она пыталась прочитать выражение на его лице, но Штольман был непроницаем. Больше ни слова не прозвучало в непривычно тихом полутёмном музыкальном зале, только щёлкали дрова в камине да звякали чашки, опускавшиеся на блюдца, снаружи по-прежнему шёл дождь. Они оба были полностью поглощены игрой. И возможно, Аня слукавила — ради Якова Платоновича или самой себя — что шахматы ей не давались. Дядя, разумеется, сильно преувеличивал её способности, но за те несколько дней беготни по следу Ферзя она взяла на себя ответственность и засела со злосчастным самоучителем, с которого всё и началось. И ей стало интересно. А когда стало получаться… И не то, чтобы именно это останавливало Аню перед игрой с Яковом Платоновичем, но... Она понимала, что если обыграет его, то убедит ещё больше. И кто предскажет исход такой партии? О том, чтобы поддаваться, и речи быть не могло. Ошибаться у неё получалось ненамеренно — просто из-за невнимательности и скромного опыта. А от мысли специально играть в дурочку перед Штольманом, чтобы ему угодить, крутило живот. Не так её воспитывали. У них было поровну «съеденных» фигур, когда Анина королева осторожно выдвинулась в сторону противника. Ещё ход — королева спряталась за пешкой, закрываясь от чёрного ферзя. — Смотрите не потеряйте свою королеву, Анна Викторовна, — заметил Яков Платонович, продвигая слона вперёд. — Упустить самую сильную фигуру — типичная ошибка новичка. — А я думала, главный здесь — король, — ответила она, выполнив рокировку. Словно подтверждая её слова, Штольман повторил за ней. — Главный, как вы и сказали, но не сильный, — он отодвинул свою королеву от настойчивых белых пешек, и Аня прикусила губу. — Король ограничен своими… полномочиями. Он сделал паузу, когда белый ферзь присоединился к пешкам, и одна из них загнала чёрную королеву в угол. Миронова подняла глаза и вовремя проследила за взглядом Штольмана. Кажется, она напрасно оставила своего короля без внимания: к нему направлялся вражеский конь. — А что же ферзь? — напомнила Аня. — Ферзь может изменить ход всей партии. Он вне пределов влияния короля… И ходит туда, куда ему вздумается, иногда совершенно беспечно. Их глаза встретились, когда она уберегла короля от победного хода коня и вернулась к пешкам на второй половине доски. Ане показалось, или уголки его губ дрогнули? — Королева просто видит дальше собственного носа, — Аня демонстративно переставила короля в самый угол доски, подальше от приближающегося чёрного слона, — вернее, дальше одной клетки. Лицо она сохраняла серьёзное, но в груди у неё разливалось удовольствие. Вот бы так почаще: видеться с Яковом Платоновичем, не только когда кто-нибудь в Затонске погибает загадочной смертью, а просто за чашкой чая и партией в шахматы. — И тем самым подвергает себя опасности. — Возле белого ферзя оказалась пешка Штольмана. Она никакой угрозы не представляла, а потому Миронова смело передвинула королеву, оказавшись у пешки в тылу. — А король не всегда может её уберечь. С этими словами Штольман столкнул белого и чёрного ферзя лицом к лицу. Совершенно — специально? — не замечая, что Анина пешка была в одном шаге от становления королевой. Если пешка пойдёт в ферзя, чёрному королю некуда будет деваться — мат, который Аня поставила себе. Она победила, а значит, в глазах Штольмана, обманула. Всё впустую. Аня одёрнула руку и сорвалась с места, вмиг оказавшись у рояля. Под дрожащими пальцами глянец на инструменте оставался холодным, несмотря на тепло во всём зале. И зачем она только согласилась? — Анна Викторовна, вы в порядке? — На секунду Аня подумала, что он интересовался искренне, пока не услышала: — Ваш ход сейчас. Заканчивайте партию. Штольман тоже увидел свой промах — хотя бы один из множества. Но это он победил, он доказал свою правоту. А может, он подыграл? Ведь всё было решено, ещё когда одна из её фигур подошла к королю вплотную. И пешек он почти не разыгрывал, будто нарочно преграждая своему королю путь. Нет, это, право, низко. — Мы, кажется, с вами не в поддавки играли, — произнесла она, по-прежнему стоя к нему спиной. — Ах, вот кем вы меня считаете. Уверяю вас, Анна Викторовна, не в моих правилах поддаваться. И неважно, гроссмейстер или новичок передо мной. — И кто же я? — Она развернулась. Руки её были выжидающе сложены на груди. Штольман замялся и стал искать ответ где-то на Анином лице. Найти он там мог только хорошо знакомое ему недовольство. — Предлагаю уговор, — уголки его губ самоуверенно приподнялись, — закончите партию — и я всё скажу. Она молча подошла к нему — так же близко на доске стояли два ферзя, — заставив посмотреть на себя снизу вверх, и, глядя прямо в глаза, передвинула пешку на последнюю клетку. — Шах и мат, — объявила Аня безрадостно. — Поздравляю, Анна Викторовна. — Ей пришлось сделать шаг назад, чтобы он смог подняться. Теперь он снова смотрел на неё сверху вниз. — Это вас, похоже, надо поздравить, Яков Платонович, — с желчью парировала Миронова. — Довольны? Штольман ничего не ответил, только внимательно смотрел, как обычно делал с подозреваемыми. Последние остатки самообладания Ани испарились. — Я не обманывала вас! — выпалила она. — Зачем? Зачем бы мне было это нужно? Вы вправду думаете, мне внимания не хватает? Так поспрашивайте в Затонске, — Аня подняла руку к тёмному окну, — посчитайте, сколько раз меня ведьмой назовут! — С каких пор вас волнует чужое мнение? — Вы не чужой! Нет, нет, нет! Такие слова должны говориться в парке под луной, в объятиях друг друга, а не в пылу ссоры, когда хочется выбросить проклятые шахматы в камин и больше их никогда не видеть. Но, может, он хоть так услышит её? Но Яков Платонович молчал, только чуть свёл брови, и вместо ответа опустил глаза. Сколько ещё она собирается стучаться в эту дверь? Замотав головой, Аня села на соседнюю тахту и, устроив руку на подлокотнике, подпёрла щёку. — Больше я вам слова не скажу, — пробубнила она. — Ну, тогда у вас будет возможность меня выслушать. Аня никак не отреагировала. Яков Платонович уселся рядом, и она ещё настойчивее уставилась на стену. — Для начала вот что: я вам не поддавался. Напротив, я рассчитал ход для более сложной комбинации, и только потому упустил из виду вашу пешку. Пётр Иванович, кстати, ваши навыки не спешил нахваливать, так что я оказался приятно удивлён. Миронова в ответ лишь хмыкнула. Ну, за это дяде и его спиртным заначкам по всему дому ещё достанется. А ему, значит… понравилось? — Из рассказа Петра Ивановича у меня сложилось впечатление, что мои слова вас не тронули. Значит, кто-то из вас лжёт? — То ли искренне, то ли с насмешкой выжидая ответ, он продолжил монолог. — Полагаю, что ваш дядя был движим чувством вины… Право сказать, абсолютно незаслуженно. Уж чьей, а его вины в сложившейся ситуации нет. Только моя. Слегка повернув голову, Аня посмотрела на слабо освещённый пламенем профиль. — Вы… просите прощения? Яков Платонович встретился с ней взглядом, меж бровей пролегла нехорошая морщинка. — А вас, что, это удивляет? Этот тон, оскорблённый, будто Штольмана уличают в чудовищных преступлениях. День Аня действительно как будто специально выбирала: сыщик не мог в очередной раз оборвать разговор и уйти. — Нет, я просто никак в толк не возьму, за что. — Она выпрямилась и сложила руки на коленях. Ей не хотелось больше спорить или кричать. — Яков Платонович, я уже сказала: мне жаль, что вы так обо мне думаете, но доказательства, уж будьте добры, ищите сами. — Получается, вас разозлило..? — Что вы согласились на этот балаган вместо того, чтобы поговорить с мной. Вот как сейчас. — Аня грустно улыбнулась. — Вам так противна мысль о разговоре со мной? Кажется, Штольман во второй раз за вечер оказался в западне. Он долго подбирал слова, растирая пальцы правой руки: видно, без трости ему думалось хуже, — так долго, что Миронова от отчаяния сама собралась уходить (точнее, бесконечно ходить по залу, потому она просто обязана была добиться от него ответа). — Пожалуй, вы правы… — признал Штольман и, осознав, что он произнёс, он поспешил исправиться: — Вернее, правы, что разговоры — это не совсем моё. — Да я уже заметила. — На это Яков Платонович кивнул, похоже, даже не оскорбившись. — Но с вами это связано… не так, как вам кажется. — Яков Платонович, вы меня окончательно запутали, — беззлобно отметила Аня. — Да я уже и сам, признаться честно, перестал что-либо понимать. Вы разрушаете все мои представления о мире, Анна Викторовна, — задумчиво добавил он. — Разрушаю? — Она пожала плечами. — Я же, по-вашему, просто лгунья. — Вот в том-то и дело… Ладонь Ани оказалась в его руках. Кажется, камин не смог бы согреть её так же, как его прикосновение. А игру света и теней на лице Якова Платоновича не смог бы передать ни один портретист. — Я в вас верю. Воздух. Ей нужно дышать. Аня переплела свои пальцы с его, только чтобы убедиться, что всё происходит взаправду. — В меня? — переспросила она. — Да. Духи для меня, боюсь, остаются непостижимы. Но вы знаете то, чего знать не должны, и делаете то, чем заниматься совершенно не обязаны. Как бы я не пытался вас остановить, — добавил Яков Платонович и усмехнулся. — Вы наконец-то это поняли? — шутливо отозвалась Миронова. — Это не значит, что я оставлю попытки, Анна Викторовна. — Воля ваша, Яков Платонович. Он обернулся к окну, и Аня вздохнула. Дождь закончился, на прояснившемся чёрном небе засияли звёзды. Вот и всё. — Полагаю, я и так достаточно злоупотребил вашим гостеприимством. Аня понимающе закивала и, расцепив со Штольманом руки, поспешила встать. — Я вас провожу, — объявила она. — Не хочу вас задерживать, час уже поздний. Я и так нарушил покой вашей семьи. Только собравшись ему возразить, Аня поняла смысл его слов и испуганно уставилась на Штольмана. — В-вы же не..? — Возмущения вашей матушки были обоснованны. — Аня не знала, с каким выражением лица он это произнёс, потому что закрыла глаза руками со стыда. — Анна Викторовна, бросьте это. Я не обижен. Никому не понравится приход полиции в их собственный дом. Она засмеялась из-за ладоней и немного их опустила, чтобы удостовериться, что Яков Платонович не злится. Его глаза сверкали от языков пламени в камине. — Я всё равно обязана извиниться! — настаивала Аня. — И за дядю тоже. — Думаю, мы в расчёте. Стоило ей опустить руки, как пальцев Ани снова коснулась чужая ладонь. Штольман поднёс её руку к губам. Всё замерло: время, Анино сердце, их взгляды друг другу. Но, как и любому другому мгновению, ему суждено было завершиться. — Я знаю, что в Затонске нельзя ничего загадывать… — неожиданно начал он, по-прежнему держа Анину руку на весу. — Я могу рассчитывать на реванш? Ане понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, что в далёком детстве её кто-то научил говорить, поэтому она лишь закивала, не сумев сдержать улыбку. Он вправду просит о встрече? — Спокойной ночи, Анна Викторовна. — С этими словами Яков Платонович — Аня надеялась, что нехотя — отпустил её руку и исчез во тьме коридора. В спальню Миронова вернулась с шахматной доской наперевес. Она аккуратно несла её перед собой, чтобы не нарушить положение фигур, украдкой любуясь исходом партии. Когда Аня уже готовилась ко сну, дверь тихонько приоткрылась. В проёме показалось сонное лицо Петра Ивановича. — Annette! — приглушённо обратился он, щурясь в полутёмной комнате. Его щёку озарял свет керосиновой лампы. — Есть успехи? — Мы помирились, — с удовольствием поделилась Аня, — и я поставила ему мат. — Mon cher! — прошипел он в восхищении. — Это надо как-то отметить! — А перед этим не расскажешь, почему ты соврал Штольману? Дядя проник внутрь и остановился возле стола посреди комнаты. — По правде говоря, я не планировал у нас в доме шахматный турнир. Думал его просто образумить. А потом… Сама видишь. Но всё получилось! — В следующий раз о помощи я тебя попрошу, хорошо? — пригрозила она. — Annette, мне кажется, не в твоём положении упрекать кого-то за самодеятельность, — парировал Миронов. — Спокойной ночи, дядя, — пропела она шёпотом, жестом выгоняя Петра Ивановича из спальни. Аня даже не заметила, как уснула. Всю ночь она бродила по чёрно-белым полям, будто сама была фигурой. И, наверное, впервые в истории шахмат, после мата король поцеловал своего неугомонного ферзя.