Пустышка

      Ручей был узкий, но с сильным течением. Скорее всего, он брал начало где-то в горах, и вода — прозрачная до дна и холодная до невозможности — совершенно не подходила для купания. Этьен шмыгнул носом и поежился: пальцы онемели и почти не слушались, а чертовы штаны никак не хотели отстирываться, несмотря на ту едкую дрянь, что ему выдали. Кашеобразная паста плохо мылилась, зато жгла немилосердно. Руки за несколько дней покрылись маленькими, но чертовски болезненными ранками, а сорванный накануне ноготь и вовсе тупо и непрестанно ныл. Ноги то ли затекли, то ли замерзли окончательно — он их почти не чувствовал: сидел здесь уже добрые полчаса, скорчившись на большом камне, выступающем над водой, как больная лягушка. Кроссовки пришлось оставить на берегу — мочить ещё и их не хотелось, и сейчас зелёная слизь противно скользила под босыми пятками. Всего неделю назад, в своём маленьком, уютном магазинчике, он бы умер, но не прикоснулся к такой гадости даже под страхом смерти. Но после События, когда эта самая смерть внезапно стала весьма реальной и близкой, как-то разом забыл о брезгливости. Ещё раз прополоскав тяжёлый ком ткани, Этьен с усилием встал, разогнул спину, повёл ноющими плечами. Прищурился в сторону, где располагался лагерь — оттуда доносился какой-то шум и крики, но из-за крутых берегов видно было плохо. Да и какая разница? Всё равно ничего хорошего там происходить не могло. Наверняка эти дикари опять развлекаются. Вздохнув, он повесил выстиранные штаны на сгиб локтя и перешагнул с камня на скользкий глинистый берег, принялся взбираться по склону вверх, выбирая участки понадежнее и хватаясь свободной рукой за ветки кустов. Неделю назад у Этьена была чудесная, лучшая из возможных жизнь. Жаль, тогда он этого не понимал — переживал из-за лишнего веса, отсутствия личной жизни, хамоватого соседа, постоянно занимающего его место на парковке… Божечки, у него был чудесный книжный магазинчик, привычный и уютный. Там за чтением новинок и общением с покупателями так замечательно пролетали холодные осенние дни. Кофе, мягкие подушки на диване и пирожные из кондитерской напротив — чем не рай? Но ему казалось, что жизнь проходит мимо, а он, нелепый и некрасивый, сидит на обочине. А ведь тридцать лет — не шутка, стоило что-то делать, менять… Вот и изменил. Нет, начиналось всё неплохо — он запретил себе сладкое и начал бегать по утрам, записался в салон, где решительно потребовал короткую стрижку — последний тренд сезона. Мастер уверяла, что ему идёт, и Этьен обречённо согласился, стараясь не особо смотреть в зеркало. Он всегда был какой-то серый: невысокий, застенчивый, полноватый. Незаметный и не особо нужный. Даже его кот, подобранный слепышом у порога и выросший в роскошного рыжего красавца, смотрел с пренебрежением, лишь иногда позволяя погладить усатую морду и причесать хвост. А затем Этьен совершил роковую ошибку — решил посмотреть мир и отправился в тот злополучный тур. Их было не так уж много — двадцать восемь человек, севших в комфортабельный современный автобус и вместе с ним угодивших… он сам не разобрался ещё, куда. Просто пустынная ночная дорога внезапно пропала, взвизгнули тормоза, и мирно дремлющий Этьен со всего маху врезался носом в спинку переднего сиденья. Нос хрустнул, в глазах полыхнули искры, кто-то закричал. Конечно, началась суматоха и паника, завоняло дымом, а затем появились отблески пламени. Свет в салоне погас, поэтому их заметили все, и давка у дверей усилилась. Даже удивительно, как им вообще удалось благополучно выбраться наружу. Он плохо запомнил то самое первое утро — в незнакомом лесу, рядом с догорающим автобусом. Болела голова, прохладный ветер забирался под толстовку, а вокруг шумели кроны деревьев, кряжистых и старых, сомкнувшихся в непроходимую чащу. Ситуация была страшной, но как-то отстранённо, словно это всё произошло не с ним, и сейчас, вот прямо сейчас, всё прояснится и привычный мир встанет на место. Но затем взошло солнце, и оказалось, что никакой дороги рядом нет — их автобус словно появился из ниоткуда и влетел в ближайшее дерево, не сумев затормозить. Возможно, эта история могла получить совсем другое продолжение, как в многочисленных книжках о приключениях, которые он читал на досуге, но затем появились они. Небольшой отряд, казалось, прибыл прямиком из средневековья — простая и грубая одежда, холодное оружие, неухоженные бороды и небрежно подстриженные волосы. И запах. После удара в автобусе нос заложило, приходилось дышать ртом, но Этьен навсегда запомнил момент, когда из зарослей появились незнакомцы с мечами и луками, и тот из них, что шёл впереди, наполовину седой, со страшными равнодушными глазами, вскинул руки, словно хотел кого-то обнять. Но вместо этого произошло что-то непонятное — по голове будто прилетело тяжёлой перьевой подушкой, колени подогнулись, Этьен осел во влажную от росы траву. Это напоминало предобморочное состояние, когда вроде бы что-то соображаешь, но медленно и обрывочно, звенит в ушах, а перед глазами сгущается туман. Зато нос пробило, и он на первом же вдохе ощутил невероятную смесь запахов — гари, пота, кислого железа и крови, мокрой звериной шерсти. Это был запах страха — животного, инстинктивного, незнакомого раньше. Чужаки вели себя так, будто проворачивали нечто подобное далеко не в первый раз — переговаривались между собой, спокойно и уверенно рассматривая дезориентированных людей. Этьена схватили за волосы, небрежно приподняли, как немощного котёнка, оглядели, признали неинтересным и отпустили. Рут - красивущий и неожиданно дружелюбный омега из автобуса - взвизгнул рядом. Этьен как-то отстраненно смотрел, как расширяются от ужаса лукавые лисьи глаза и бледнеет лицо. Затем Рут куда-то исчез. Где-то в стороне раздался шум — одновременно близкий и бесконечно далёкий — крики и бульканье. Хорошо, что тогда он был не в состоянии увидеть и осознать происходящее. В то утро из почти трёх десятков их осталось шестнадцать. Отдуваясь, он выбрался из оврага на ровную землю, остановился, подозрительно присматриваясь. Ветки густого кустарника неплохо скрывали от недобрых взглядов, но пропадать надолго не стоило, как и пытаться сбежать — часовые обнаружат непорядок быстро. У Этьена ушло несколько дней, чтобы более-менее разобраться в ситуации, в которую они угодили, как куры в ощип. Мир был точно чужим — магическим и недобрым. Здесь велись какие-то свои политические игры и войны. Отряд охотников, похожих на зверообразных дикарей, столкнулся с противниками, и состоялся короткий бой, во время которого применялись непонятные магические техники, умудрившиеся расшатать грань между мирами. Появилась узкая брешь, которая вскоре затянулась, но автобусу хватило времени, чтобы случайно влететь в неё на пустынной ночной дороге. И пока они растерянно топтались у пылающего остова, внимательные глаза из темноты уже оценивали каждого на предмет опасности и возможной пользы. Сложно было сказать, чем именно их приложили — какое-то ментальное воздействие, туго свёрнутый ком информации, с размаху приложивший по мозгам. Знание чужого языка, кое-какое понимание окружающего мира. У Этьена ещё несколько дней нещадно болела голова, но он остался жив. Другим повезло меньше — всех, чей мозг не смог переварить «урок», безжалостно добили, как и тех, кто пытался оказать сопротивление. Их собирались продать на рабском рынке, хорошенько позабавившись по пути, но главной добычей были вовсе не они. Трое пленников, истерзанных и замученных, находились под постоянной охраной, поэтому рассмотреть их пристально не удавалось, но даже издалека было очевидно, насколько они отличаются от вонючих дикарей. Двое альф и омега, бледнокожие, высокие, в остатках одежды, которую раньше можно было назвать роскошной, скрученные по рукам и ногам. Этьен всегда был незаметным, но только сейчас понял, насколько это прекрасно — не привлекать чужого внимания. Его не насиловали и даже особо не били, отвешивая лишь воспитательные оплеухи для ускорения. Он беспрекословно выполнял поручения и занимался грязной работой — вроде стирки или мытья посуды, попутно прислушиваясь ко всему, о чём говорили охотники. Жить хотелось неимоверно, героических порывов бросаться в бой с голыми руками он не чувствовал, да и если украсть оружие — что изменится? Он оказался прав — дикари снова устроили себе развлечение. Из кустов было плохо видно, но двое альф держали кого-то из светловолосых незнакомцев, а третий под громкие смешки и подбадривания чертил что-то у него на груди. Судя по алым струйкам, делал он это остриём ножа. Пленник безвольно обмяк в чужих руках, даже не дергаясь — голова свисала, как у куклы, покачиваясь из стороны в сторону, когда его дергали. Он не стонал и не сопротивлялся, кажется, был без сознания или даже мёртв. Наверное, для него так даже было бы лучше — смерть ждала всех троих, медленная и мучительная. Их оставили в живых именно для этого — поквитаться и отомстить за убитых в стычке. Этьен ещё мгновение помедлил, набираясь храбрости — выхода не было, но идти к веселящимся, разгорячённым кровью дикарям не хотелось до слёз. Особенно, вон к тому волосатому громиле с покатым лбом, любящему отвесить затрещину и самодовольно ухмыляться после этого. И тут безвольное тело с заломленными назад руками внезапно дернулось. Это произошло так быстро, что отреагировать не успел никто — пленник извернулся одним плавным змеиным движением, но вместо того, чтобы вырываться, нырнул навстречу ножу. Его шею обвивала ярко-красная верёвочная петля — точно такая же, как и у остальных «особых» пленников. Очередная магическая ерунда, судя по обрывкам подслушанных разговоров. Наверняка важная — больно уж громко и тревожно заорали иномирцы, когда истерзанный альфа почти насадился подбородком на остриё ножа, но таки сумел поддеть импровизированный ошейник. В следующее мгновение произошло сразу несколько вещей — Этьен словно в замедленной съёмке видел, как расходятся под острым лезвием тонкие красные волокна и как набухают кровью порезы на шее. Как мир застывает на бесконечно долгую секунду, а затем фигура пленника вспыхивает белым, чудовищно ярким светом. Это было неожиданно и больно — Этьен охнул и прикрыл ладонью мигом заслезившиеся глаза, невольно сделал шаг назад, и босая нога поскользнулась на жирной, влажной глине. Он инстинктивно взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и с ужасом понял, что ничего не видит — обжигающее сияние заполнило всё вокруг, так, что волосы начали трещать, а воздух мгновенно исчез. Горло пересохло, а рот беспомощно открылся, пытаясь вдохнуть. А затем он упал — завалился навзничь с обрыва, рухнул спиной прямо в ледяную воду, чудом не угодив на россыпь камней. Всё тело обожгло, сердце пропустило удар, он на миг замер, словно парализованный. Но безжалостное течение развернуло, приложило боком об острый камень, и Этьен очнулся. Забарахтался, всё ещё ослеплённый, почти потеряв сознание от удара и недостатка воздуха, но панически не желая умирать. Цеплялся за камень, срывая ногти и кожу, и толкнулся вверх, чисто инстинктивно, не задумываясь о том, верное ли это направление. Повезло — через несколько долгих секунд голова оказалась на поверхности. Плескавшие вокруг волны норовили снова накрыть и утащить вглубь, а потому первый вдох получился болезненным, смешанным с попавшей в рот водой. Этьен дышал так жадно, будто провёл на дне минут пять, откашливался и снова дышал. Тело одеревенело от холода, он почти не чувствовал рук, просто сжимал их со всей возможной силой. Зрение начало понемногу возвращаться, удалось кое-как проморгаться, щурясь сквозь опухшие веки. Он рассмотрел тёмную глыбу камня, к которому прицепился намертво, как клещ, и на последних остатках сил попытался забраться наверх. Получилось не сразу, но затем случилось нечто странное — когда удалось переместиться выше, камень показался тёплым. Сначала Этьен решил, что ему мерещится после ледяной воды, но нет — камень действительно был почти горячим. Остатки зелёных водорослей почернели и перестали скользить, иначе чёрта с два удалось бы забраться наверх. Наверное, он просидел так достаточно долго — прильнув к тёплой поверхности, стуча зубами и поскуливая от пережитого страха и боли. Тело отогрелось, ушибленные рёбра простреливали на каждом вдохе, а руки и вовсе мучительно пульсировали. Смотреть на них было страшно — подсознание сразу подбрасывало картинки вывернутых и изломанных пальцев. Сидеть с закрытыми глазами было ещё страшнее. Что это было вообще? Камень быстро остывал — пришлось приходить в себя. Видел он всё ещё плоховато — картинка двоилась, глаза болели, но вряд ли его придут спасать. Хоть сутки здесь сиди. Вздохнув и вытерев мокрым рукавом лицо, Этьен огляделся вокруг, приметил ближайший удобный камень и неловко, по-черепашьи, перебрался на него, а затем на следующий — всё ближе и ближе к берегу. Что-то определённо было не так — густые кустарники, облюбовавшие склон, как-то съежились, поблекли, глина под ногами превратилась в твёрдую корку. И тишина — она нарушалась лишь плеском воды в ручье, но ни единого звука со стороны лагеря, ни одной щебечущей птицы или надоедливо жужжащей мошки. Наверх он выбрался на удивление быстро — адреналин и отсутствие грязи под ногами сделали своё дело, хотя хвататься за ветки пострадавшими руками и было больно. Там было пожарище. Этьен потрясённо огляделся, сделал осторожный шаг прочь от обрыва и растерянно опустился на землю. Вверх тут же взвилось облачко серого пепла. Кое-где в воздух ещё поднимались струйки дыма, почерневшие стволы деревьев торчали жалкими обрубками, кусты и трава выгорели начисто, вместе со всеми, кто в них обитал. На этой мысли остро кольнуло тревогой — а как же люди?! От лагеря не осталось ничего: ни палаток из шкур, ни охраны, ни тел. Темнели какие-то неопознанные груды, но перегретая земля парила, картинка размывалась в зыбкое марево, словно он увидел мираж в пустыне. Этьен всё-таки встал и сделал несколько неуверенных шагов, но зашипел от боли — босые ноги жгло, и чем дальше, тем горячее становилась спекшаяся в корку почва. Он оглянулся, будто и вправду ожидал увидеть свои кроссовки, оставленные на краю оврага, но, конечно же, там ничего не было. Боже, ну что за идиот. Пришлось отступить назад. За обгоревшими стволами деревьев что-то происходило. Он не сразу понял, что это движение реально — ветер разгонял пепел и дым, от чего запах гари усиливался, а глаза слезились. Но затем светящийся человеческий силуэт вышел на поляну. Он уже не горел нестерпимым сиянием, режущим глаза — мерцающий кокон окутывал тело и тянулся следом, как крылья. Свет казался бы даже приятным, не будь всё происходящее настолько противоестественным. Силуэт остановился, с трудом наклонился, разгрёб обгоревший мусор и поднял на руки тело — грязное, почти обнажённое, но поразительно целое. Даже волосы, сбившиеся в светлую паклю, не тронул огонь. В глубине души всколыхнулась надежда — вдруг и остальные просто без сознания? Не могла же толпа народа, все его товарищи, просто взять и сгореть?! Но светящийся незнакомец не стал искать остальных — он уверенно двинулся прочь от эпицентра огненного урагана. Этьен сглотнул — горло мигом пересохло. Панически попятился назад, когда понял, что человек движется к нему. Тот не спешил, смотрел куда-то вдаль, и озаряющий его свет мешал рассмотреть выражение лица. Бежать было особо некуда, разве что обратно в ручей, и, наверное, он так бы и поступил, если бы был уверен во враждебности этого существа. Но они на одной стороне — это пленник, такой, как они все, избитый и обессиленный, пусть и вернувший какие-то неведомые магические силы. Так может… Расстояние между ними сократилось до нескольких метров, когда Этьен таки собрал остатки храбрости и тихо позвал: — Эй, помогите мне… пожалуйста. Человек, укутанный призрачными крыльями, не остановился, даже не повернул головы. Прошёл мимо, тяжело ступая и прижимая к себе хрипло дышащего омегу. Прошёл, как мимо пня, мимо мусора, проигнорировал, будто это мелкая мошка пискнула что-то над ухом. От него веяло сухим жаром и ощущением какой-то нечеловеческой мощи. Этьен растерянно и зачарованно смотрел вслед, пока крылатый не преодолел открытое пространство и не скрылся за деревьями. А затем он остался один. Пепелище остывало быстро. Этьен не был совсем уж безнадёжным дураком и понимал, что при такой температуре остаться целыми могли только чертовы иномирцы, но какая-то нелепая вера всё равно заставила его пересечь границы сожжённого лагеря. Здесь запах гари усилился, перерос во что-то густое, почти осязаемое, оседая на языке знакомым привкусом — то ли шашлык, то ли индейка, запечённая в духовке. Живот заурчал, а затем желудок скрутило так внезапно, что он едва успел наклониться вперёд, чтобы хлынувшая горлом жидкость не запачкала рубашку. Это была вода, которой он наглотался в ручье, с горьким привкусом желчи. Он с трудом пережил долгий спазм, жадно задышал ртом, прижимая руки к окаменевшей груди. Вроде немного отпустило, но стоило лишь неосторожно вдохнуть носом, как эта чертова вонь жареного мяса, сладковатая и одновременно отдающая металлом, снова заставила содрогнуться. Пришлось поспешно зажимать нос, но было поздно — мерзкий душок словно пропитал его насквозь. Пульс суетливо стучал в ушах, тяжело бухало сердце. Этьен в очередной раз вытер свободной рукой слезящиеся глаза и вдруг по-настоящему ощутил, что он остался здесь один. Спасителей нет, чужой и страшный мир с пугающей скоростью перемолол их несчастную группу, и он, наверняка, скоро присоединится к остальным. А там, в другой реальности, будет тихо ветшать маленький книжный магазинчик — пыльный и забытый. Представилось, как рыжик Лаки мяукает в пустой квартире, ищет его в тёмных углах и преданно ждёт под дверью, свернувшись клубочком. И именно эта мысль, пронзительная и тоскливая до невозможности, стала последней соломинкой. Руки задрожали, колени подогнулись, и он плюхнулся прямо в пепел, заплакал беспомощно и горько, уже не чувствуя мерзкого запаха, только бесконечное горе. Как-то забылось, что Лаки он надёжно пристроил на время поездки, и в беде кота точно не оставят, да и магазин быстро приберут к рукам — как только выйдет срок оплаченной аренды. Прекрасно, всё обойдётся без него. От этой внезапной предательской мыслишки стало ещё горше. Наверное, он бы снова разревелся, если бы не шорох. В окружающей тишине этот звук был слишком выбивающимся, а потому настораживал. Этьен шмыгнул носом, привычно уже вытер мокрое лицо грязным рукавом и с прерывистым вздохом поднялся. Себя было жалко до одури, но так и мерещилось, как сзади подкрадывается кто-то зубастый… По спине пробежал холодок. Он огляделся, старательно вытягивая шею, затаил дыхание и таки уловил тот самый, выбивающийся из общего фона звук. Конечно, надо было подкрасться незаметно, но забитый нос сипел, а обгоревшие ветки под ногами предательски трещали. Одна из куч обгоревшего хлама шевелилась. Это выглядело настолько противоестественно, что волосы вставали дыбом — что-то упорно ворочалось, постепенно выбираясь наверх. — Ой-ей, — потрясённо сказал Этьен, прижав ладони к лицу, и тело, обгоревшее до состояния, абсолютно точно не имеющего ничего общего с жизнью, замерло. Не окончательно — он как-то это чувствовал, а словно прислушиваясь. Этьен, как заворожённый, шагнул вперёд. Его всё ещё тошнило, поэтому присматриваться к этому ужасу явно не стоило. Ещё кружилась голова и тонко звенело в ушах. Всё происходящее как-то странно потеряло реалистичность — будто это всё кошмарный сон или особо мерзкий фильм ужаса. Чувство отстранённости окутало ватным одеялом, и, пожалуй, лишь это и позволило не сойти с ума. На шее у черно-бурого, почти потерявшего человеческие очертания куска мяса, вызывающе алел верёвочный ошейник — чистый, на первый взгляд совершенно не пострадавший. Наверное, мозги от шока отключились совершенно, потому что только сейчас до Этьена дошло, что эта бесформенная куча плоти — третий из опасных пленников. Тот, которого почему-то бросили умирать, не освободив от магических пут. А он не умер. Пока что. Мысль, что он всё-таки не один, подстегнула внезапным выплеском адреналина. Взгляд заметался по пепелищу и почерневшим древесным стволам, пытаясь зацепиться за что-нибудь подходящее. Нож! Он же видел, где стояли дикари-охотники, пытающие крылатого. Если тот не забрал оружие, то оно осталось где-то… Бегом достигнув нужного места, Этьен рухнул на колени и зашарил в плотном слое пепла, в моменте позабыв, что этот самый пепел совсем недавно был живыми людьми, пусть и мерзавцами, каких поискать. Пальцы лихорадочно перебирали что-то мелкое и твёрдое, а мозг упорно блокировал догадки и попытки определить — ветки или кости, облизанные огнём. Есть! Под ладонью заскользил металл, и пришлось чуть успокоиться, чтобы нервно дрожащие руки не напоролись на острое лезвие. Чёрт его знает эти магические штучки. — Эй, слышишь? — почему-то шепотом позвал он, вернувшись обратно. Человек шевельнулся — дернулся судорожно и надрывно, из последних сил. Подходить к нему ближе не хотелось категорически — было в этом что-то противное и противоестественное. Нечеловеческое. К тому же, внезапно прорезалась трезвая мысль: а если и этот вспыхнет, как сверхновая, стоит лишь перерезать ошейник? Но и выхода особо не было — что он будет делать здесь один? Куда пойдёт? Что будет есть? Лучше уж сгореть, чем попасть в зубы лесным хищникам. Но лицо он всё равно прикрыл, когда наклонился над телом — во избежание. Верёвка поддавалась неохотно — пришлось брезгливо придержать её пальцами второй руки, старательно избегая касания к обугленной коже. Этьен сам не знал, на что рассчитывал, но когда магический ошейник лопнул, почти ничего не изменилось. Обезображенный человек вздохнул, как будто в облегчении, и замер. Полчаса спустя всё осталось по-прежнему. Ноги затекли, усталость давила на плечи, заставляя горбиться и ежиться — близился вечер, незаметно подкравшаяся прохлада вкрадчиво пробиралась под рубашку и прихватывала босые ступни. Стоило что-то делать, если он не хотел остаться один на один с темнотой и холодом. Сидеть здесь — явно не лучшая идея. Немного подумав, Этьен встал, потянулся, охнув от вновь прострелившей в рёбрах боли, и решительно направился к краю пожарища. Искать что-то здесь, в центре рукотворного апокалипсиса, было глупо, но вон там, за деревьями, могло что-то сохраниться. Эбби он обнаружил за обгоревшими стволами, в траве. Живой она казалась хрупкой, а теперь просто пустой. Тело было на удивление целым, лишь светлые волосы испачкались в крови, да лицо неестественно заострилось. Всё, что он о ней помнил — то, как она постоянно беспокойно ломала пальцы, кусала губы до крови и с каким усилием заставляла себя есть дикарскую похлёбку. Сейчас он стоял над телом со смешанными чувствами — наверное, в таких случаях положено говорить что-то важное, но он не знал что. Просто развернулся и пошёл дальше. Это точно было неправильным, наверняка он немного тронулся рассудком, потому что не почувствовал ничего. Итогом поисков стало несколько приличных обрывков шкур, использующихся для шатров, котелок и короткий меч. Наверняка под пеплом скрывалась ещё уйма холодного оружия, но зачем оно ему? Первым делом, он кое-как отпилил ножом пару неровных кусков от шкуры и соорудил неловкие обмотки на ноги - успел уже не раз наступить на острые камешки и ветки, каждый раз болезненно поджимая пострадавшую конечность и вспоминая сгинувшие кроссовки. После коротких раздумий было принято решение обосноваться чуть вдали от выгоревшего лагеря, в удобном месте — густой кустарник сплетался здесь в настоящие заросли. Этьен, пыхтя и ругаясь под нос, обломал несколько неудобно торчащих веток, примял остальные и бросил сверху шкуру. Получилась небольшая берлога — ненадёжная, конечно, но если к нему решит подобраться кто-то крупный, шума будет много. Защита скорее психологическая, чем физическая, но уж как получилось. Стоит ли разводить огонь? Привлечёт он хищников или отпугнёт? Да и чем его разжечь вообще? И вопрос, который он упорно откладывал напоследок — стоит ли тащить сюда полутруп иномирца? Представив, как на лес опускается ночь, вокруг шастают зубастые тени, а он сидит в кусте и беспомощно вздрагивает от каждого шороха, Этьен мигом принял решение и быстрым шагом двинулся обратно к лагерю, иногда переходя на тяжёлую трусцу там, где позволяли заросли. Дым больше не курился, но после тщательных поисков ему таки повезло наткнуться на тлеющие угли, присыпанные пеплом. Набросав на угли сухие ветки и листья, он всё так набрался храбрости и свернул к предположительно живому телу. Бедняга не помер — свернулся в клубок, подтянув колени к груди, и так застыл, но грудь явственно вздымалась. Кажется, даже дыхание стало не таким прерывистым. Холодно, наверное. Этьен вернулся к разгоревшемуся огню, вытащил ветку побольше и потащил к своему убежищу. Поджёг приготовленные заранее дрова, сел на шкуру и уставился вдаль, поверх заплясавших язычков пламени. Совесть противно покусывала нутро. Тьфу ты, ну если иномирец такое пережил, то от ночной прохлады точно не помрёт. Помедлив ещё немного и раздражённо почесав стриженный затылок, он забросил на плечо одну из шкур и размашисто зашагал обратно. На лес опускались сумерки — как-то вкрадчиво и незаметно. Тени становились гуще, поглощая сначала дальние деревья, а затем подкрадываясь ближе. Чёрные кучи мусора немедленно обрели пугающие, потусторонние очертания. Померещилось, что там кто-то движется. Тщательно укрыв обгоревшего бедолагу шкурой, Этьен ещё раз прислушался к его дыханию и внезапно понял — ничего ему не померещилось. Совсем недалеко кто-то возился, а затем раздалось громкое чавканье. Мгновенно бросило в пот, по спине побежали мурашки, а грудь сжало от ужаса. Очень осторожно, едва двигаясь, он приподнялся и выглянул из-за кучи, старательно вытягивая шею. Метрах в десяти возился кто-то большой, но с его места было видно лишь спину, выгнутую горбом, покрытую жёсткой чёрной шерстью. Пожалуй, этот кто-то был размером с крупную собаку, но явно выглядел иначе. И зубы у него были острые, крепкие — хруст костей было прекрасно слышно. Этьен опустился назад, не доверяя мгновенно онемевшим ногам, обхватил колени руками и сцепил дрожащие пальцы. Тут же начало казаться, что зверь бросил терзать чьё-то тело и уже подкрадывается — просто его не видно за преградой. Поборов порыв выглянуть снова, он пристроил подбородок на колени, тревожно всматриваясь в сгустившиеся тени вокруг. Наверное, прошло не меньше часа, прежде чем неизвестное существо насытилось и скрылось — он слышал, как тварь удовлетворённо порыкивает, громко нюхает воздух и копается в завалах. Затем всё стихло. Пожалуй, сидеть здесь, на поляне, заполненной мёртвыми телами, было не лучшей идеей. Убедившись, что вокруг никого нет, Этьен вскочил на ноги, поспешно перепрыгнул мешающий корень и почти сорвался на бег — подальше отсюда, пока его самого не приняли за готовое блюдо, но взгляд зацепился за принесённую им самим шкуру. Если оставить иномирца здесь — какие шансы, что он доживёт до утра? Его же сожрут живьём, по кусочку… От представленной картины в животе похолодело. С другой стороны — тот, хоть и искалеченный, явно не выглядел маленьким и лёгким. Такого не перенести на руках. Да и сама мысль о том, чтобы прикоснуться к изуродованной, истекающей кровью и сукровицей коже, вызывала какую-то инстинктивную брезгливость, как будто этим можно заразиться. Темнота сгущалась, времени на раздумья не было. Этьен, воинственно шмыгнув носом, закатал рукава, с шипением и ругательствами перекатил бессознательное, но чертовски тяжёлое тело на шкуру и потащил. Это было сложно — на пути внезапно образовалась куча препятствий, которых он до этого не замечал. Приходилось кряхтеть, потеть и упорно дергать неподъемную ношу. Ещё каких-то пару дней назад он обязательно сдался бы на полпути — задача была невыполнимой. Но сегодня внутри него что-то умерло, онемело, затормозив мысли и чувства. Поэтому он не думал, не предполагал и не рассчитывал — тупо тащил, то и дело встряхивая головой, чтобы мокрые от пота волосы не липли к лицу. Оставленный без присмотра костерок почти угас — пришлось поспешно подбрасывать дрова. Рядом сиротливо стоял закопченый котелок и лежал брошенный меч. Только сейчас Этьен вообще о нем вспомнил. При взгляде на котелок мгновенно захотелось пить — горло внезапно пересохло, а обветренные губы заныли. Ну что мешало ему спуститься к ручью и набрать воды, пока было светло?! Сейчас лезть туда было чистым самоубийством. В свою импровизированную нору он заполз из последних сил, укутался в обрывок вонючей шкуры, уставший до крайности и совершенно несчастный. Меч сначала положил рядом, затем побоялся, что может во сне случайно на него напороться, и сдвинул подальше. Оставшийся у костра иномирный маг молчал и не подавал признаков жизни. Вокруг что-то вкрадчиво шуршало, где-то свистела ночная птица, в волосах, грязных и слипшихся, щекотно возилась какая-то букашка. Стоило её вытряхнуть, иначе он никогда не заснёт… На этой мысли сознание отключилось, как будто вырубили предохранитель.