Дичка

***

— Да включайся ты, наконец, чертова штуковина. Где же у тебя, сука, кнопка? Давай, возвращай меня назад. Я домой хочу, — Чимин уже минут тридцать вертел в руках «Силлу», и ничего не происходило. Он её и тёр, и стучал ею об пол, даже лизнул и укусил пару раз, но каменный член был неприступен. Кажется, вся его теория об обратном действии этого допотопного гаджета рассыпалась в пыль, унося с собой крупицы надежды. А ведь так всё хорошо начиналось. Его отмыли во всех местах — только что в задницу с ершиком не залезли, всякими маслами вонючими натёрли, вероятно готовя к первой брачной ночи с их всеми любимым императором, приодели в невероятно красивый розовый ханбок с вышитым орнаментом цветущей сакуры, причесали, гребней разных с драгоценными камнями в башку навтыкали, глазюки чёрной сурьмой подвели так, что и правда на деваху стал похож. Накормили так, что парень думал, что треснет в районе желудка. Даже винца древнего рисового плеснули, видимо, для расслабления, кислючего правда, как уксус. Но, как говорится, на халяву и хлорка творог. А самой главной вишенкой на торте стало обнаружение того самого писюна, что спокойно стоял на золотой подставке в покоях его женишка. Как же Пак был рад таким обстоятельствам. Не придётся рыскать по всему дворцу и внимание привлекать. И как только вся прислуга наконец съебала, оставив его в полном одиночестве, не считая огромного гобелена Мина на стене, он решил, что пора бы и честь знать. Погостил и хватит. Тут, конечно, прикольно и кормят хорошо, но дома-то оно гораздо лучше. Понапихав за пазуху, как ему казалось, разных драгоценных цацок и древних свитков (наверняка на чёрном рынке можно было поднять на них дохренища бабла), принялся натирать реликвию, но эта падла нефритовая тупо не работала. Не проканало, не фортануло, а ведь пацан к успеху шёл. Промучившись ещё минут десять, вор понял, что ему пиздец, и насильственная смена ориентации уже близка и семафорит сжимающимся от ужаса анусом. Готовь, Пак Чимин, дырочку для чужой палочки. Быть тебе императорской подстилкой до конца своих дней. Он даже чуть не расплакался от досады, но вовремя взял себя в руки. Мужик он или кто, чтобы нюни распускать? Раз эта хрень каменная не сработала, то, по-любому, должен быть другой способ, и он обязательно узнает какой. Главное — потянуть время, чтобы его девственный зад до того, как он съебётся отсюда в своё время, остался таким же девственным. Разложив так и неукраденные вещички по местам, улёгся в позу умирающего на огроменной королевской кровати и принялся ждать альфу. И, похоже, не заметил, как уснул. Разбудил его терпкий запах граната, что сладостью осел на языке. Внизу живота скрутилось приятное возбуждение, так что захотелось запустить руку в трусы и вздрачнуть. — Малышка, у тебя такой кайфовый парфюм, что я дико возбуждаюсь. Может, сделаешь папочке с утра приятно и отсосёшь? — сонно пробормотал он, думая, что лежит в постели с очередной легкодоступной куколкой, которую подцепил накануне в клубе. Но услышав покашливания глубокого, слегка хрипловатого и совсем не девичьего баритона, окончательно проснулся, вспомнив, где находится. Он приоткрыл один глаз и тут же упёрся им в ласково улыбающееся лицо императора Мина. «Нет, этот мужик определённо красавчик, и если бы я и правда был радужным, точно бы дал», — промелькнула шальная мысль в голове. — Мой прекрасный омега устал? Понимаю. Твой император поможет тебе забыть обо всех невзгодах прошедшего дня и усталости, — рука Мина скользнула по лицу парня, поправляя выбившуюся из сложной причёски прядь, а вторая сжала ткань ханбока у бедра, приподнимая его вверх с очень явственными намерениями. Чимин дёрнулся от этого прикосновения и проснулся окончательно. Ну вот и всё — сейчас он лишится своей жопной девственности. Прости и прощай. — Корявки убрал, извращенец! — взвизгнул он и тут же сам себе зажал рот рукой. Не хватало ещё, чтобы его снова бросили в тюрьму за оскорбление императора. И пока тот не успел опомниться и вникнуть в брошенную фразу, громко и жалобно застонал, схватившись за живот и скрутившись в позу эмбриона: — Бля, подыхаю, как же, сука, больно. Сейчас кишки наружу полезут. — Что такое? — забеспокоился Юнги. — Тебе плохо? — А ты что, не видишь, дурачина? — зло фыркнул тот, сползая с кровати подальше от этого альфы и его чертова запаха, чтобы корчиться уже на полу. — Требуха прихватила. Это всё от вашей жрачки этой, древней. Не привык я к таким изыскам. Похоже, гастрит разыгрался. Ай-яй-яй, мамочка дорогая, как же режет, словно Джек Потрошитель кишки вспарывает. — Лекаря сюда, быстро! — громко отдал приказ Мин, подойдя к дверям, за которой томилась стража. — Императорский омега болен. — А затем вернулся к Чимину, присев рядом с ним на корточки, осторожно поглаживая по спине. — Потерпи, мой хороший, сейчас будет легче. В моём дворце самые лучшие лекари. Вор, кажется, начал медленно сходить с ума. Эти поглаживания почему-то были очень приятными и почему-то дико возбуждали. Хотелось, чтобы императорская рука не только по спинке его гладила, но и по вставшему по стойке смирно члену, которого, слава богам, под скрюченной позой видно не было. И чем больше Юнги его гладил, тем это желание становилось сильнее. Да что за хрень с ним такая творится-то? Или он чего-то о себе не знает? Ну на хер! Верните его уже домой: к сиськам, дыркам и текиле с лимончиком. Через несколько минут он уже снова лежал на кровати, уложенный заботливыми императорскими руками, а какой-то седовласый хрен, похожий на Эйнштейна, ощупывал его пузо, недоуменно почёсывая свою старческую репу. А ещё через несколько минут озвучил диагноз, от которого даже сам вор немного охренел, и вынес ему мысленную благодарность. — Это не от переедания. Паразиты заполонили органы. Я дам специальные отвары, и через некоторое время всё пройдёт. Главное — отказаться от прогулок и вовремя посещать отхожее место. Ну, и, конечно, полный покой. «Ебануться!» — усмехнулся вор про себя. «Ну ты, дед, даёшь! Даже я бы такой фигни не придумал. Глисты? Серьёзно? Да в моём организме бывает столько алкоголя, что я иногда сомневаюсь, осталась ли там кровь, не то что какие-то личинки. Но если глисты помогут уберечь мой непорочный зад, то пусть так и будет. Может, за это время я найду способ, как отсюда свалить. А то, похоже, мой мозг и член — предатели чёртовы, совсем не против, чтобы их трахали». — А вы, мой император, проследите, чтобы ваш омега выполнял все мои предназначения, — продолжил этот старый хрен, на что Мин клятвенно пообещал, что от кровати и на секунду не отойдёт. Чимин мысленно застонал: «Вот только этого не хватает. Схера ли этот императоришка такой заботливый? Делать ему, что ли, нечего? Или так сильно хочет побыстрее к нему в трусы залезть? Хренас два ему».

***

Лекарство оказалось склизким и просто отвратительным на вкус, словно его сварили из сортирной жижи и соплей. От такой дряни глисты не только не сдохнут, а ещё и начнут размножаться, дома сколотят, целый город выстроят, а в печени городскую думу создадут. Пака так перекосило, что император, пытающийся запихнуть в него ещё одну ложку этого адского варева, невольно рассмеялся. А у вора в этот момент что-то предательски ёкнуло внутри. Он невольно залюбовался этим зрелищем и не заметил, как отвратное лекарство вновь оказалось в нём. Улыбка у этого демона-искусителя была настолько чертовски красивая, что вору захотелось улыбаться в ответ, а лучше — засосать эти губы и по ровным зубам языком пройтись. «Да с какого ты вообще об этом думаешь, Пак Чимин? Что за хотелки такие дурацкие? Совсем ебанулся? Перед тобой, блядь, мужик. МУ-ЖИК! С большой буквы МУ». Спохватившись, он тут же надавал себе мысленных оплеух и под зад ещё мысленно пнул для полного отрезвления, хотя, честно говоря, помогло это не очень. Решил, что нужно женишка как-нибудь спровадить, да подольше, чтобы не путался под ногами, и чтобы его внезапно прохудившаяся от гейских мыслей крыша окончательно не потекла, а заодно подтянуть того, кто знает об этом мире намного больше, чем он, единственного, кого он тут знает, и кто, возможно, поможет найти ответ на вопрос: как отсюда побыстрее свалить в своё время. Состроил прискорбное выражение лица, пустил слезу, зашмыгал носом перед альфой, ещё и пискнул жалобненько для правдивости, а затем виновато уставился на Мина, у которого от этого зрелища улыбка тут же сползла с лица. — Что такое, мой хороший? Лекарство не помогло? Боль не утихла? Я отрублю этому лекарю голову, а тебе найду нового, — зарычал он, чувствуя странное желание за эти несчастные глазки полмира без сожаления выкосить. — Нет, нет, мой император, — снова шмыгнул вор, усиливая наигранный поток слёз. — Не надо ничьи бошки рубать. Просто я чувствую себя ужасно виноватым перед тобой. Вот у тебя дел же наверняка по горло: пиздов, там, недругам всяким раздавать, законы странные выдумывать, народные жалобы выслушивать, на войнушку на крайняк смотаться, а ты тут со мной, глиставым, возишься. Неправильно это. Грустно мне от этого, пиздец как. Может, шёл бы ты делишками своими государственными заниматься, а мне слугу какого незанятого выделил. Зачем тебе самому наблюдать, как из меня черви лезть будут? Не царское это дело — омег до нужника таскать, — и глазками слезливыми невинно так захлопал для пущей убедительности. Император задумался, а ведь и правда, погорячился он, когда решил за своим истинным самостоятельно ухаживать, наплевав на всё остальное. Просто он испугался сильно, что с омегой его, только что приобретённым, беда случилась, вот и поддался панике. Да и не сильно ему хотелось, чтобы кто-то к его сокровищу сивушному прикоснулся посторонний. В нём какая-то дикая ревность бушует, прямо с того момента, как он его увидел. Вон даже своему лучшему лекарю хотел руки поотрубать только за то, что тот свою работу делал. Наваждение какое-то. А может, это странный феромон омеги, который делает его немного пьяным, сильно возбуждённым и абсолютно сумасшедшим. До этого, знавший только на словах, что такое «истинность», сейчас ощущал её в полной мере. И нет, это не то, что можно было бы назвать влюблённостью, скорее, некая одержимость с переполняющим нутро чувством присвоить себе и единолично обладать. А ещё вылизывать, кусать и вилять хвостиком у ног, как глупый щенок. Короче, адекватность полностью испарилась, уступив место природным животным инстинктам. Но Чимин прав — дела ждать не будут, враги — они ведь никогда не дремлют. Вон с южной границы соседи так и норовят себе кусок их землицы оттяпать. — Ладно, — скрепя сердце, согласился он. — Только свободных слуг сейчас нет, все к нашему бракосочетанию дворец готовят, а те, что есть, на роль личного слуги не подходят. Но я подумаю об этом. Отдыхай и не беспокойся. А я посижу тут тихонько и на тебя полюбуюсь. Ты такой красивый у меня, как луна, что всходит по ночам и своим серебряным светом освещает сумрак ночи, — сам не понял, как его рот подобное выдал. Вроде не замечал раньше за собой такого красноречия в сторону омег. Он обычно вообще угрюмый и молчаливый, наводящий благоговейный ужас на своих придворных. А тут прям прорвало плотину. — Ебать ты романтик, конечно, — хихикнул вор. Чимин, конечно, в курсе, что он пиздатый красавчик, но такие красивые комплименты ему ещё никто не делал, и тем более такие брутальные мужики. Это чертовски приятно, хоть и странно. — Вот только зачем думать? — продолжил он. — У тебя в тюрьме как раз подходящий омега есть. Тэхён. — Нет, — тут же отрезал Мин. — Только не он. Этот омега неправильный, и пока хворь свою не вылечит, во дворец я его не пущу. Чимин хотел было ляпнуть, что вы все тут одной пидорастической хворью больны, но вовремя промолчал. — Так он уже вылечился. Я с ним разговаривал. Он всё осознал. На брата твоего больше ни глазом, ни хуем не посмотрит. И вообще, он в этого, как его, в начальника охраны вашего по самые уши влюблён. Так и сказал: «Отдался бы, мол, этому качку с потрохами и родил бы ему кучу маленьких Намджунчиков», — и быстро добавил, видя сомнение в чужих глазах: — Зуб даю! Ты что, мне не веришь? Отдай мне пацана, сделай милость, - и губы уточкой сложил, мол, не выполнишь мою хотелку, обижусь и не дам. Хотя и так не даст, но Мину-то об этом знать не обязательно. — Верю, — вздохнул Юнги, хотя в душе очень сильно сомневался. — Но если он к моему брату хоть на метр приблизится, одной тюрьмой не отделается. Мой палач всё ещё без дела мается. — Спасибо, — радостно заулыбался вор. — Ты самый пиздатый император, которого я знаю, правда, я только тебя и знаю. Не бойся, всё чин-чинарём будет, — и в порыве благодарности бросился обнимать альфу. А тот рад такому раскладу, обнял в ответ, да так, что пришлось Паку насильно эти клешни от себя отклеивать и предоргазменное состояние успокаивать, когда слишком много гранатового аромата с альфьей шеи хапнул. Похоже, что гейское ДНК в его организме всё же присутствовало и раньше, только, видимо, прекрасно шифровалось всё это время под гетеро. Зараза такая! Надо прекращать с этим пидорским состоянием, да поскорее, чтобы окончательно не накрыло. А то ещё пару таких обнимашек, и сам, по собственной воле, перед этим гранатовым мужиком трусы сбросит. А оно ему надо? А оно ему не надо, вроде бы. Осталось понять, как?