Дичка

*** Чимин стоял за тяжёлой портьерой, прижав ухо к резной деревянной панели, и с каждой секундой его лицо становилось всё злее. Из зала доносился ровный, бесстрастный голос Юнги, безжалостно рушащий чужие судьбы. — …союз с принцем Ли Ханом укрепит наши западные границы, а потому брак с принцем Чонгуком является необходимостью… — Ага, ща, блядь, — мысленно бубнил Чимин. — Этот пищалка-альфа даже нос высморкать без слуги не может. Небось и рейтузы накрахмаленные носит, а они Тэхёнового Чонгука, этого милого стесняшку-ебланчика, ему в постель пихают! Ему шестнадцать хоть есть? Да эта пидоросня пубертатная против моего стихоплёта геюжного и рядом не стоит. Ким же красавчик, а это чмо прыщавое. Он украдкой взглянул на своего слугу. Тот стоял, прислонившись к стене, с лицом человека, которого только что публично кастрировали и заставили смотреть на это в зеркале. Слёзы молча текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки на дорогом шёлке ханбока. «Ну ёб твою мать», — с тоской подумал Чимин. — «Доигрались в ебучую политику. Моего единственного кореша, который умеет делать нормальные сэндвичи и не орёт при виде моего утреннего стояка, сейчас навечно пропишут в стране страданий. А этот гомофобный императоришка ещё и воевать с ветряками собрался! «Против законов природы?.. Да я ему ща эти дебильные принципы по его же ебальнику размажу!». Он услышал, как Юнги говорит что-то про «недопустимость связи двух омег» и «нарушение естественного порядка». У Чимина в глазах потемнело от ярости. — Ёбаный в рот! — вырвалось у него шёпотом. — Да он там вообще в своём уме? «Естественный порядок»… Да я ему ща устрою неестественный пиздец! Он резко развернулся к Тэхёну и сжал его за плечи. — Всё, пацан, твоя очередь выходить на сцену. Запоминай: врываешься, падаешь на колени, признаёшься в любви. Сопли, слюни, всё как мы репетировали. А я… я ему сейчас устрою такое шоу, что они все сдохнут от восторга. Не дав Тэхёну опомниться, Чимин с размаху отшвырнул портьеру и вкатился в тронный зал, как ураган. Его феромон, сладковато-сивушный, с гранатовой нотой, тут же заполнил пространство, заставив всех присутствующих вздрогнуть. — ЮНГИ-Я! — завопил он так, что, казалось, задрожали стены. — ДОРОГОЙ! ЛЮБИМЫЙ! КАКОГО ХУЯ?! Император, который как раз подносил к губам чашу с вином, поперхнулся, и дорогое вино брызнуло на его ханбок. Принц Ли Хан икнул, а Чонгук аж подпрыгнул на месте. — Дичка моя, что случилось? — Юнги вскочил с трона, его лицо вытянулось от смеси паники и недоумения. — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! — Вор приложил руки к сердцу и закатил глаза, изображая истерику на грани помешательства. — Я ВСЁ СЛЫШАЛ! ВСЁ! ТЫ ТУТ РАСПИНАЕШЬСЯ ПРО КАКИЕ-ТО «НЕДОПУСТИМЫЕ СВЯЗИ»! ДА ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ОФИГЕЛ, МАТЬ ТВОЮ ЗА НОГУ?! Он ткнул пальцем в Тэхёна, который, войдя в роль, с душераздирающим рыданием рухнул на колени перед изумлённым Чонгуком. — Ваше высочество… простите… я не могу… я люблю вас! Брошусь в озеро от тоски по вам, если вы выйдите за этого альфу, — выдохнул Тэхён, и в его голосе звучала такая неподдельная боль, что у Чонгука на глаза навернулись слезы. — Тэхён-а… — прошептал принц, протягивая к нему руки. — Не надо. А то я тоже брошусь вслед за тобой. Юнги нахмурился, наблюдая за этим театром абсурда и манипуляций. Его альфья натура на мгновение взяла верх над обожанием. — Чимин, успокойся. Связь между двумя омегами… это против законов природы. Это… — ПРОТИВ ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ?! — взревел Чимин так, что, казалось, содрогнулся сам фундамент дворца. — ДА ВЫ ПОСМОТРИТЕ НА НИХ, БЛЯДЬ! РАЗВЕ ЭТО НЕ ЕСТЬ ТА САМАЯ, НАХУЙ, ПРИРОДА, О КОТОРОЙ ТЫ ТРЕПЛЕШЬСЯ?! ОНИ ЖЕ ДРУГ БЕЗ ДРУГА ЗАВЯНУТ, КАК БЕСПЛОДНЫЕ ТЫКВЫ НА ГРЯДКЕ! ИЛИ ТЫ СЧИТАЕШЬ, ЧТО ЛЮБОВЬ БЫВАЕТ ПРАВИЛЬНОЙ И НЕПРАВИЛЬНОЙ?! ТАК МОЖЕТ, ТЫ МЕНЯ ТОЖЕ НЕПРАВИЛЬНЫМ СЧИТАЕШЬ, Я ЖЕ ИЗ ДРУГОГО МИРА, ЁБАНЫЙ В РОТ?! Он сделал паузу, ловя ртом воздух, и внезапно его тон сменился с истеричного на проникновенный, почти шёпот, полный искреннего негодования. — Ты, такой великий и мудрый, и не понимаешь такой простой вещи? Любовь — она не смотрит, кто ты — альфа, омега или хуесос придворный! Она или есть, или её нет! И то, что ты называешь «неправильным», — это и есть самое настоящее и чистое чувство! Потому что оно не ради выгоды, не ради политики, а просто… потому что не могут они друг без друга! А ты тут свою гомофобную хуйню разводишь, будто самый последний деревенский быдлан! Чимин подошёл к Юнги вплотную и смерил его взглядом, полным презрения и боли. — И если ты, мой собственный альфа, мой император, считаешь, что можно диктовать сердцу, кого ему любить… тогда… тогда я, наверное, ошибся в тебе. Тогда и наша любовь — такая же «неправильная» в твоих глазах! И наш ребёнок будет неправильным! Может, мне тогда сделать аборт, а? ЧТОБЫ НЕ ПОЗОРИТЬ ТВОЮ МЕГА-ПРАВИЛЬНУЮ ДИНАСТИЮ?! С этими словами Чимин закатил глаза, испустил душераздирающий стон и сделал вид, что его ноги подкашиваются. Он грациозно (насколько это возможно) пошёл ко дну искусственного обморока, рассчитывая, впрочем, на мягкое приземление. Расчёт оправдался. Юнги, с лицом, искажённым от ужаса, ринулся вперёд и подхватил его за миг до того, как он коснулся пола. — Чимин! Сладость моя! Прости меня, я идиот, дурак! — вскрикнул он дрожащим голосом и прижал его к себе. — Я не хотел… Я просто не думал… Забудь всё, что я сказал! Ты прав! Ты всегда прав! Никаких «неправильных» связей! Только любовь! Чимин приоткрыл один глаз. — Обещаешь? Обещаешь, что больше никогда не будешь таким… таким ебучим абьюзером и гомофобным мудаком? — Клянусь! — страстно прошептал Юнги, качая его на руках, как младенца. — Никаких абюзеров и гомофогоф! Только любовь! Самая настоящая! — Ну ладно, — Чимин с неохотой позволил поднять себя, томно опираясь на его могучие руки. — Тогда… тогда слушай сюда, альфач. Раз уж ты такой просветлённый, давай доведём твоё прозрение до логического конца. Чтобы все были счастливы и чтобы твои бояре-задроты не думали, что ты совсем тряпка. — Что? Что надо сделать? — Юнги смотрел на него с готовностью на всё. — У нас есть два одиноких и несчастных мудака, — начал Чимин, с наслаждением чувствуя, как все уши в зале навострились. — Первый — это Намджун. Мускулистый, верный, одинокий, как сука в шторм, ожидающая своего моряка. Ему явно не хватает в жизни какого-нибудь еблана, чтобы его жизнь стала веселее. Намджун, услышав своё имя, выпрямился, и на его каменном лице появилась тень беспокойства. — Второй — это тот пухлогубый уёбок Джин, который меня подставил, — продолжил Чимин со сладкой улыбкой. — Сидит сейчас в темнице, скучает, на стенах хуи рисует. Ему явно не хватает в жизни крепкой мужской руки, которая бы его хорошенько отпиздила за все его косяки и показала, зачем омегам жопа. В зале повисла звенящая тишина. Все смотрели то на Чимина, то на Намджуна, чьё лицо постепенно становилось цвета перезрелого баклажана. — И мой гениальный план, — Чимин раскинул руки в стороны, как пророк, — ОТДАТЬ ДЖИНА НАМДЖУНУ! ПУСТЬ ЭТОТ ГРОМИЛА СДЕЛАЕТ ИЗ НЕГО ЧЕЛОВЕКА! ВЫЕБЕТ ВСЮ ДУРЬ ИЗ ЕГО КРАСИВОЙ ГОЛОВКИ! Это будет и наказание (потому что жить с Намджуном — это пиздец как непросто), и милосердие (потому что лучше уж быть муженьком начальника стражи, чем гнить в тюрьме)! Джин получит самого крутого альфу в империи, а Намджун — самого строптивого омегу, которого ему придётся усмирять! И все будут знать, что ты, мудрый император, не караешь, а исправляешь! Это же гениально, блядь! Все в плюсе! Особенно я, потому что со стороны посмотрю на это цирковое шоу с чипсиками и пивом! Чимин подбежал к Намджуну и хлопнул его по плечу. Тот дёрнулся, как от удара током. — Ну что, братан, справишься? Сделаешь из этого пидораса приличного омегу? Сумеешь его так выебать, чтобы у него не только жопа, но и мозги на место встали? Намджун перевёл шокированный взгляд с Чимина на императора, потом в пространство. На его обычно каменном лице промелькнула целая гамма чувств: от ужаса до странного, смутного интереса. Он посмотрел в сторону темницы, как будто уже видел перед собой этого строптивого, избалованного Джина с его пухлыми губами и ядовитым языком. — Я… я исполню свой долг, Ваше Величество, — хрипло выдавил он, и в его голосе прозвучала какая-то новая, зловещая нота. Юнги смотрел на всю эту картину, и по его лицу было видно, как в нём борются рассудок, долг правителя и абсолютное, безоговорочное обожание к своему сумасшедшему омеге. Он взглянул на Чонгука, который с надеждой смотрел на Тэхёна, потом на принца Ли Хана, который, похоже, уже пожалел, что вообще родился. — Твоя логика, моя дичка… как всегда, ослепительна в своём своеобразии, — наконец выдохнул Юнги. — И… — он посмотрел на счастливые лица Чонгука и Тэхёна, — …сложно спорить с тем, что настоящие чувства должны быть важнее условностей. И что… исправление — лучше кары. Итак, — он обвёл зал властным взглядом, — принц Чонгук волен выбрать себе пару по сердцу. А Джин будет передан под опеку Намджуна для… исправления нрава. Ли Хан, не говоря ни слова, развернулся и быстрым шагом направился к выходу, ясно давая понять, что предпочитает сохранить остатки достоинства. Чимин, удовлетворённо выдохнув, подошёл к Тэхёну и Чонгуку, которые смотрели на него, как на божество. — Ну что, проститутки мелкие, довольны? Теперь можете трахаться на законных основаниях. Только чтобы тихо, а то я сплю чутко. И не забывай, Тэхён, кто твой главный босс, — он строго посмотрел на него. — Завтра с утра, чтобы как штык. И сэндвич я хочу с двойной порцией мяса. И чтобы огурец был хрустящий, блядь, а не этот твой размазанный дристулин! Затем он повернулся к Юнги и сладко улыбнулся. — Ну что, мой император? Я же молодец? Разрулил всё без единой казни. Теперь твой брат счастлив, твой начальник стражи скоро будет занят усмирением строптивого муженька, а у тебя есть я. И твой наследник, — он снова потрогал живот. — И твой наследник будет расти в атмосфере любви, идеальных укладок и фееричных скандалов, которые я буду устраивать по поводу и без. Юнги посмотрел на него, на этот хаос, который этот парень принёс в его упорядоченную жизнь правителя, на эту наглую, циничную, безумную и такую бесконечно дорогую ему «дичку». И рассмеялся. Тихим, счастливым смехом. — Сладость моя. Ты — самый большой, самый прекрасный и самый матерящийся хаос в моей жизни. И я ни на что его не променяю. «Ну вот, — подумал Чимин, позволяя увести себя из зала. — Опять победило добро. Или наглость. Хуй их разберёт. Но зато теперь можно спокойно жить». Он уже предвкушал, как будет наблюдать, как Намджун пытается воспитывать Джина. Это будет самое весёлое, самое пиздатое реалити-шоу в истории Чосона. И он будет сидеть в первом ряду с попкорном. *** Утро началось с того, что Чимин пролежал в постели добрых полчаса, тщетно вглядываясь в дверь и ожидая появления Тэхёна с подносом, полным еды и новостей. В животе урчало так, что, казалось, там завелась стая голодных барсуков. «Где этот малохольный романтик, черти его дери?» — ворчал он про себя, потирая поясницу, которая ныла после очередной альфьей «заботы». — «Обычно он уже тут как тут, со своим ебучим «Доброе утро, господин Чимин» и сэндвичем, в котором мяса столько, что им можно армию накормить. Уж не сдох ли от радости?». Ещё через пятнадцать минут терпение лопнуло. Чимин, накинув первый попавшийся халат и не утруждая себя прической, вывалился из покоев и побрёл по коридорам в сторону комнаты Тэхёна. Он был зол, голоден и его слегка подташнивало — классическое состояние беременного омеги, которого бросил его личный слуга. — Тэхён, ты где, брат? Я ж с голоду сдохну?! — проворчал он, подходя к двери. — Если ты проспал из-за того, что снова с Чонгуком до рассвета в глазки пялились, я тебе эти глазки на жопу натяну… Он не стал стучать, а просто толкнул дверь. И замер на пороге, и его голодный гнев мгновенно сменился шокированным любопытством. Тэхён и Чонгук не спали. Они даже не просто лежали в обнимку. Принц сидел, прислонившись к изголовью, а Тэхён, стоя на коленях между его ног, с таким благоговейным упоением вылизывал его член, что, казалось, занимается самым священным ритуалом в своей жизни. Чонгук запрокинул голову, его глаза были закрыты, а из груди вырывались тихие, прерывистые стоны. Руки Тэхёна скользили по внутренней стороне его бёдер, и в воздухе витал густой, сладкий запах возбуждённых омег. Чимин опешил ровно на три секунды. Затем его лицо расплылось в самой широкой, самой ехидной ухмылке. — НУ НАКОНЕЦ-ТО, БЛЯДЬ! — рявкнул он, заставляя влюблённых вздрогнуть и разлепиться с испуганным визгом. — А Я УЖЕ ДУМАЛ, ЧТО ВЫ ДО САМОЙ СМЕРТИ БУДЕТЕ ТОЛЬКО ЗА РУЧКИ ДЕРЖАТЬСЯ, ДА СТИШКИ ГОВЁНЫЕ ДРУГ ДРУГУ ЧИТАТЬ! Тэхён, пунцово-красный, попытался прикрыться простынёй, а Чонгук, с лицом, пылающим от стыда, судорожно натягивал штаны. — Господин Чимин! Мы… мы не… — начал запинаться Тэхён. — ЗАТКНИСЬ, СОСУН-ЛИЗУН! — с наслаждением оборвал его Чимин, заходя в комнату и с удовольствием наблюдая за их паникой. — СКОЛЬКО МОЖНО БЫЛО ТЯНУТЬ, ЁБ ВАШУ МАТЬ? МЕСЯЦАМИ СИДЕТЬ И ДРОЧИТЬ ДРУГ НА ДРУГА ВЗГЛЯДАМИ, КАК ДВА ДЕБИЛА? Я УЖЕ ДУМАЛ, МНЕ ТЕБЕ ПРЕЗЕРВАТИВЫ В РУКИ ВЛОЖИТЬ И ОБЪЯСНИТЬ, КУДА ИХ НАДЕТЬ, А ТО ВЫ ТУТ СОВСЕМ ЗАПЛЕСНЕВЕЛИ В СВОЁМ ДУРАЦКОМ ЦВЕТОЧНО-ВЗДЫХАТЕЛЬНОМ ФЛИРТЕ! А, ТОЧНО: У ВАС ЖЕ ТУТ НЕТ ПРЕЗИКОВ. Он подошёл к кровати и с укоризной посмотрел на Чонгука. — И ТЫ ТОЖЕ ХОРОШ, ВАШЕ ВЫСОЧЕСТВО! ВЕДЁШЬ СЕБЯ, КАК ЦЕЛКА-НЕДАВАЛКА, И ЖДЁШЬ, КОГДА ЭТОТ НЕДОДЕЛАННЫЙ СЛУГА САМ ДОГАДАЕТСЯ, ЧТО ТВОЙ ЧЛЕН НЕ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ НА НЁМ ПТИЧКИ ВОЛЬНЫЕ СИДЕЛИ И ЦВЕТОЧКИ ЦВЕЛИ! И ВООБЩЕ, ВЫ ХОТЬ БЫ ПОНТОВАТЕЕ ЭТИМ ЗАНИМАЛИСЬ! ЧТОБЫ НА ВЕСЬ ДВОРЕЦ СТОНЫ СЛЫШНЫ БЫЛИ, А НЕ КАК ДВЕ ЗАСТЕНЧИВЫЕ ДЕВСТВЕННИЦЫ В ТЕМНОТЕ ПОД ОДЕЯЛКОМ! Тэхён и Чонгук слушали его, разинув рты, не в силах вымолвить ни слова. Стыд постепенно начал сменяться смущённым облегчением. — Но… но мы… — снова попытался что-то сказать Чонгук. — МОЛЧАТЬ! — снова рявкнул Чимин, но теперь уже без злобы, а с откровенным одобрением. — ДЕЛАТЬ НАДО, А НЕ ОПРАВДЫВАТЬСЯ! И СЛУШАЙТЕ СЮДА, МЕЛКИЕ ПЕДИКИ! — он ткнул пальцем в Тэхёна. — ТЫ! С ЭТОГО ДНЯ ОСВОБОЖДЁН ОТ ОБЯЗАННОСТЕЙ ДО ОБЕДА. ВАШИ ЕБУЧИЕ ПРЕЛЮДИИ МНЕ УЖЕ В ПЕЧЕНКЕ СИДЕЛИ. ТАК ЧТО, ПОКА Я ТАМ С ВАШИМ БРАТЦЕМ ЗАВТРАКАЮ, ВЫ ЗДЕСЬ, БЛЯДЬ, ПОЛНОЦЕННО ДОКОНЧИТЕ ТО, ЧТО НАЧАЛИ! ПОНЯЛИ? ЧТОБЫ Я ВЕРНУЛСЯ, А ВЫ ЗДЕСЬ ЛЕЖИТЕ БЕЗ СИЛ, КАК ВЫЖАТЫЕ ЛИМОНЫ, И НИКАКИХ ГЛУПЫХ ОПРАВДАНИЙ! Он повернулся к выходу, но на пороге обернулся, его взгляд смягчился. — И… да, молодцом, блядь. Что ж вы раньше-то не догадались, ебланы чёртовы? — И, хлопнув дверью, он оставил их в одиночестве, под звуки своего отступающего ворчания: — Что за мир, одни мужики, и те ещё затупки… Тэхён и Чонгук несколько секунд молча смотрели на захлопнувшуюся дверь, а затем перевели взгляды друг на друга. И вдруг оба разом рассмеялись — нервно, с облегчением и огромной, переполняющей их радостью. — Кажется… — прошептал Чонгук, — нам только что дали официальное разрешение. Тэхён, всё ещё красный, но уже с горящими глазами, снова приблизился к нему. — Тогда… может, мы послушаемся господина Чимина? Чтобы он… не разочаровался? Чонгук в ответ только сладко вздохнул и потянулся к нему губами. А Чимин, бредя по коридору, всё ещё ухмылялся. Чёрт возьми, а ведь он был почти счастлив за этих двух идиотов. Почти. Потому что сейчас его главной задачей было найти еду и выяснить: какого хуя его альфа называет его «дичкой». Раньше вора это никак не волновало, а сейчас он беременный, и ему вот прямо краем необходимо это знать. И если ответ ему не понравится, во дворце сегодня грянет второй, не менее мощный скандал. *** Чимин с новой силой чувствовал звериный голод. Чёртова беременность точно превратит его в шар. Он буквально ворвался в императорскую едальню, где его альфа как раз спокойно завтракал, просматривая какие-то важные свитки. — Доброе утро, моя дичка, — улыбнулся Юнги, откладывая документы. — Где твоя тень и мой будущий зять? Пропал? Он же вечно возле тебя крутился. Ты голоден, моё сладкое яблочко? — А хуй его знает! — огрызнулся Чимин, плюхаясь напротив и отбирая у него чашку с чаем. — Наверное, занят чем-то очень важным и напряжённым. Вроде вылизывания задницы твоему брату до дыр. Надеюсь, они там хоть простыни не порвут от усердия. Юнги покачал головой, но в глазах у него играли смешинки. Он сделал знак слуге, и тот немедленно поставил перед Чимином тарелку с тёплыми лепёшками и мёдом. — Ну и ладно. Поешь, успокойся. Выглядишь взбудораженным. — А вот пока я это всё в себя запихиваю, — Чимин с набитым ртом прищурился, — объясни мне одну вещь, Юни. Почему ты меня всё время «дичкой» называешь? А? Я что, по-твоему, неухоженный, неприрученный и воняю болотом? Это комплимент, да? Потому что звучит как оскорбление, будто я какая-то шалашовка, а не императорский омега! Юнги улыбнулся той самой мягкой, сокровенной улыбкой, которую Чимин видел лишь пару раз. Он отпил чаю и встал. — Хочешь, я покажу тебе? — Покажешь, как я воняю болотом? — насупился Чимин, с подозрением ковыряя лепёшку. — Заранее предупреждаю, если ты сейчас достанешь какую-нибудь хуйню для ванны — я тебе въебу, отвечаю! — Нет. Пойдём со мной. Мин снова взял его за руку и повёл через дворец, в сторону сада. Чимин, ворча и доедая лепёшку на ходу, поплёлся за ним. Они миновали ухоженные клумбы с пионами и роскошными розами, прошли мимо пруда с лилиями, где важные карпы лениво шевелили плавниками, и вышли на самый дальний, почти заброшенный угол сада, упиравшийся в высокую стену. И там, на самом краю, в одиночестве, росла небольшая, кривоватая яблоня. Её ветви, вопреки общему запустению, были усыпаны мелкими, невзрачными плодами, которые, было видно, никто и не думал рвать. — Вот, — Юнги указал на дерево. — Это и есть «дичка». Чимин скептически осмотрел дерево. — Ну да. Кривая, неказистая, листья какие-то жухлые. Прямо в мой адрес. Ты хочешь сказать, что я вот эта… коряга? — Плоды её горько-кислые, — продолжил Юнги, подходя к дереву и срывая одно маленькое, зеленовато-красное яблочко. Он протянул его Чимину. — Попробуй. Чимин с недоверием взял яблоко, надкусил и тут же скривился, едва не поперхнувшись. — Твою мать! Это же чистый ад! Как будто уксус с полынью смешали! Кто это вообще есть будет? — Их никто и не ест, — подтвердил Юнги, глядя на дерево с нежностью. — Все обходят стороной, предпочитая сладкие, ровные, садовые сорта. Их и выращивать проще, и есть приятнее. «Вот уж точно в мой адрес», — мрачно подумал Чимин, но промолчал, вытирая язык о рукав. — Но когда я был ребёнком, — голос Юнги стал тише, задумчивее, — моя кормилица, та самая женщина из далёких земель, находила в них особый шарм. Она говорила, что в самой горькой кожуре скрывается самый сильный характер. Она собирала их, терпеливо чистила, варила с огромным количеством мёда, добавляла специи… и получалось варенье. Терпкое, с горчинкой, но с невероятно глубоким, ни на что не похожим вкусом. Оно было… настоящим. Не приторным, не надоедливым. Таким, которое цепляется за душу и остаётся в памяти навсегда. Он повернулся к Чимину, и в его глазах стояла та самая детская, незащищённая нежность, которую он так редко позволял себе показывать. — Я обожаю это варенье до сих пор. Оно напоминает мне о единственном, по-настоящему тёплом уголке моего детства. О запахе её кухни, о её руках… о доме. И оно… похоже на тебя, Чимин. Чимин замер, чувствуя, как в горле встаёт ком. Ебучие гормоны. Ебучая беременность. Ебучий этот император, который умел словами разбередить душу. — Ты пришёл в мою жизнь, как этот дикий плод, — продолжал Юнги, подходя ближе. — Колючий, кислый, с горьковатой кожурой недоверия и воровского цинизма. Ты не был сладким и удобным, как все остальные. Ты ворвался с непонятной бранью, с диким запахом текилы и с абсолютно сумасшедшими идеями. Но внутри… — он прикоснулся пальцем к его груди, — внутри у тебя такая глубина, такая настоящая, дикая сладость и верность, которую нужно лишь разглядеть. И которую я готов «варить» с мёдом своей любви до конца своих дней, чтобы раскрыть её. Для меня «дичка» — это самый дорогой комплимент. Потому что ты — самый настоящий. И самый мой. Чимин стоял, потупив взгляд, чувствуя, как по его щекам катятся предательские, горячие слезы. Он выругался, пытаясь их смахнуть. — Да иди ты нахуй со своими сладкими речами, — прохрипел он срывающимся голосом. — Довёл до слёз, мудак ебучий. Я же теперь всю тушь растёр, козёл. Юнги не стал ничего говорить. Он просто обнял его, прижал к себе и поцеловал. Медленно, сладко, с тем самым вкусом терпкого варенья из диких яблок, которое навсегда осталось для него вкусом дома, тепла и спасения. Когда они наконец разъединились, Чимин, всё ещё всхлипывая, ткнул пальцем в яблоню. — С этого дня, блядь, это дерево под моей личной защитой, ясно? Никто, ни одна блядь, его трогать не будет! Никакие садовники сюда со своими секаторами не сунутся! И варенье… — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, — ты мне сваришь. Сам. Чтобы я попробовал, ради чего ты тут всю эту муть разводил. И чтобы мёда, блядь, побольше! А то эта горькая хуйня и правда несъедобная. — Как прикажешь, моя дичка, — улыбнулся Юнги, прижимая его к себе и гладя по взъерошенным волосам. И Чимин, прижавшись лбом к его груди, вдруг подумал, что, возможно, остаться в этом долбаном Чосоне — не такая уж и плохая идея. Особенно если под рукой всегда будет своя, чуть кривая, но бесконечно дорогая «дичка». И альфа, который не только умеет варить варенье из её плодов, но и знает, сколько мёда добавить, чтобы было в самый раз.