Дичка

***

Просыпался Чимин медленно, нехотя, сквозь сладкую, липкую, как патока, дремоту. Сознание возвращалось обрывками, словно пьяный мотылёк, бьющийся о стекло. Сначала он почувствовал боль. Но не ту, острую, от которой хотелось орать и плакать, а какую-то приятную, густую, разлитую по всему телу, будто его хорошенько помяли, промяли и выжали, как лимон в мохито. Каждая мышца ныла, но это было сладко. Потом до него дошло, что он не один. Тёплое, мощное тело было прижато к его спине, а тяжёлая рука лежала на его животе, владелец которой посапывал ему в макушку. Запах. Боги, этот запах! Сладкий, терпкий гранат, теперь смешанный с чем-то глубоким, тёплым и… своим. Его собственная сивушная текильная вонь куда-то испарилась, растворилась, оставив после себя лёгкий шлейф чего-то сладковатого и пьянящего, что намертво сплелось с альфьим ароматом. «Ну вот и всё, Пак Чимин. Теперь ты официально чосонский геюга. Поздравляю сам себя», — пронеслось в голове, но без привычного ужаса и отвращения. Скорее — с ленивым, самодовольным удовлетворением. Он попытался пошевелиться, и по всему телу пробежала приятная волна воспоминаний: язык, пальцы, этот чёртов член, который оказался ни разу не больно, а до одури приятно трахал. И этот укус… Чимин инстинктивно потянулся рукой к шее. Под пальцами прощупались две аккуратные выпуклости, затянутые тонкой корочкой. Метка. Императорская метка. Охуенно! Внутри что-то ёкнуло, странно и тепло. — Проснулся, моё дикое яблочко? Как себя чувствуешь? — низкий, хрипловатый ото сна голос прокатился по его спине мурашками. Чимин фыркнул, стараясь сохранить остатки своего похуистичного достоинства. — Как педик, которого трахнули. И вообще, у меня теперь шея болит, спасибо тебе, альфач-вампир. И жопа, между прочим, тоже. Надеюсь, ты доволен, что лишил меня невинности, ебаный ты извращуга. Юнги рассмеялся, и его грудь завибрировала у Пака за спиной. Он притянул омегу ближе, вжав в себя. — Бесконечно доволен. А ты? «Да, чёрт возьми, лучше не бывает», — прошептало в сознании предательское тело. Но рот, как всегда, жил своей жизнью. — Ну, сойдёт. На троечку с плюсом. Кончал как-то суетливо, без фантазии. Словно на спортивной мастурбации. Нужно больше креатива и выносливости, браток. Император перевернул его на спину, навис над ним, опираясь на локти. Его длинные светлые волосы завесой упали на них обоих, а в глазах — на одном из которых был шрам, от которого вора тоже вело, как поехавшего нимфомана — стоял такой смех, такая нежность и такое неподдельное обожание, что у Чимина перехватило дыхание. От этого взгляда даже сильный гранатный феромон отходил на второй план. — Я обещал, что будет не больно. Надеюсь, я прощён, сладость? Чимин отвёл взгляд, чувствуя, как горит всё лицо. Чёрт, да он краснеет, как девственница! — Ну, я ещё подумаю, прощаю ли я тебя за ту хуйню с доносом или нет, мой великий императоришка. И за ссылку. И за угрозу казни. В общем — список твоих косяков, император, длиннее, чем твой… ну, ты в курсе, какой у тебя аргумент… веский. — Я буду заслуживать твоё прощение каждый день, каждую ночь, — пообещал Юнги и поцеловал его. Медленно, глубоко, без всякой спешки, словно у них впереди вечность. И Чимин ответил на поцелуй. Потому что, бля, а почему бы и нет? Он уже пересёк все возможные границы, отдал задницу, шею и, кажется, душу этому чокнутому императору. Целоваться — так и вовсе уже сущие пустяки. Когда они наконец разъединились, Чимин выдохнул. — Ладно, с твоими косяками разберёмся. А теперь давай поговорим о том, кто эту подлянку с доносом устроил. Потому что я — пока не въебу тому ублюдку — спокойно спать не буду, блядь. Лицо Юнги тут же стало серьёзным, императорским. — Намджун уже работает. У него есть кое-какие мысли. — Этот амбал ещё и думать умеет, ну-ну! — Чимин сел на кровати, отчего всё тело восхитительно заныло. — То чмо из питейной говорил, что это кто-то из дворцовых омег. С писклявым голосом, холёными ручками и, блядь, с губёхами, как у резиновой куклы. Ну знаешь таких, которые смотрят на тебя, как на кусок мяса, а на меня — как на говно под подошвой? Я Тэ уже подрядил разузнать чё да как. Ты тоже давай мозгом пораскинь, кто там на твой императорский писюн глаз положил. Натянуть бы ему этот глаз на сраку, чтобы он мог видеть только тьму собственной клоаки. Юнги нахмурился: в его памяти тут же всплыло несколько лиц. — Если подумать, то их несколько. Но один… Джин. Его отец — один из самых влиятельных членов совета. И да, у него… действительно пухлые губы. — Ну, конечно, — ядовито протянул Чимин. — Папенькин сынок-мажорчик с губами как две сосиски. (О том, что у него примерно такие же, вор предпочёл не думать. Нахуй нужно сравнивать себя с каким-то одержимым). Ну, мы его сейчас быстро из мажора в унылое говно превратим. Одевайся, Юнни. У нас сегодня охота на пухлогубого пидора. *** Тронный зал снова был полон. Тот же состав: стража, придворные, омеги. Но атмосфера была совершенно иной. На троне восседал Мин, но на сей раз его лицо было не гневным, а холодным, как лёд. А по правую руку, на специально поставленном для него кресле, сидел, закинув нога за ногу, Пак Чимин. Вымытый, причёсанный, одетый в невероятно дорогой ханбок цвета утренней зари и с таким самодовольным и наглым выражением лица, что у половины зала зашевелились волосы подмышками. Но самое главное: от него теперь не пахло дешёвой текилой. От него исходил чистый, мощный, смешанный с императорским гранатом феромон помеченного омеги. Это был запах власти. Запах неприкосновенности. Чимин лениво обвёл зал взглядом, останавливаясь на нескольких бледных, нервных омегах. Его взгляд задержался на одном — том самом, с кукольным лицом и неестественно пухлыми, надутыми губами. Парень нервно облизывал их, и его пальцы с идеальным маникюром дрожали. — Итак, — начал Юнги, и его голос, низкий и властный, заставил всех встрепенуться. — Мы собрались здесь, чтобы докопаться до истины. Кто-то в этом зале осмелился оклеветать моего истинного, моего будущего мужа и омегу вашего императора. В зале повисла мёртвая тишина. — Виновный может добровольно выйти и признаться. Будет быстрее и… менее болезненно, — Юнги мягко провёл пальцами по рукояти своего меча. Никто не вышел. — Как жаль, — вздохнул император. — Намджун? Начальник стражи шагнул вперёд. В руках он держал тот самый грязный листок с доносом. — Нами был задержан и допрошен гонец, который доставил это… творение, — начал он. — Он не знал заказчика, но описал его: молодой омега, из знатной семьи, с тонкими чертами лица, высоким голосом и… очень пухлыми губами. Он передал ему свиток и мешочек с золотом у восточных ворот дворца. Намджун сделал паузу, обводя зал пронзительным взглядом. Все взгляды невольно потянулись к Джину. — Мы также опросили владельца таверны и нескольких завсегдатаев. Все они подтвердили, что некий молодой человек, скрывающий лицо, но с запоминающимися губами, щедро заплатил им за ложные показания. Чимин в этот момент встал с кресла. Он не спеша прошёлся перед рядами придворных, и его взгляд скользил по их лицам, выискивая слабину. Он остановился прямо перед Джином. — О, а кто это у нас тут такой красивый? — сиплым, сладким голосом проговорил Чимин. — Губки бантиком, глазищи по пять копеек. Прямо целочка-стервочка. Не ты ли тот самый ушлёпок, который решил, что его пухлые хуесосы могут затмить мою брутальную харизму? Джин побледнел, и его знаменитые губы задрожали. — Я… Я не знаю, о чём вы! Это неслыханная наглость! — Наглость? — Чимин рассмеялся. — Детка, то, что я собираюсь с тобой сделать, будет называться «самый хуёвый день в твоей распрекрасной жизни». Он резко выхватил из-за пояса Намджуна короткий кинжал. Стража дёрнулась, но император жестом остановил их. — Ты знаешь, откуда я родом? — Чимин водил остриём кинжала перед самым лицом омеги, чуть не задевая те самые пухлые губы. — Из страны, где не любят стукачей и подставных уёбков. И у нас там есть такая интересная процедура… Для тех, кто много болтает лишнего: сначала мы отрежем эти две сосиски на твоей роже, чтобы ты больше не целовал зеркало по ночам, любуясь собой. Джин затрясся, и на его глазах выступили слёзы. — Это он! — вдруг выкрикнул один из задержанных в таверне, которого привели под конвоем. — Это он нам платил! Я его узнаю! Эти губы ни с чьими не спутаешь! В зале поднялся шум. Отец Джина, толстый, важный вельможа, бросился вперёд. — Ваше императорское величество! Это провокация! Мой сын невиновен! — Заткнись, старый пердун! — рявкнул Чимин, не отводя взгляда от Джина. — Твой сынишка — говно, а ты — говняный мешок, который его воспитал. — Молчи, неверный! — рявкнул император Мин, и его доминантная аура ударила по залу с такой силой, что у многих подкосились ноги, видя, как обвиняемый омега попытался открыть рот для оправдания, слегка отпихивая от себя Пака. Он медленно, царственно поднялся и подошёл к группе обвиняемых. Его нечитаемый взгляд был устремлён на Джина. — Ты посмел поднять руку на то, что принадлежит мне? — его голос был тихим, но от этого ещё более страшным. — На моего истинного? Джин, рыдая, упал на колени. — Я… я просто любил вас, мой император! Я бы стал вам лучшим омегой, чем этот… этот грязный бродяга! Он недостоин! Юнги наклонился, и его лицо оказалось в сантиметрах от лица плачущего омеги. — Он — моя судьба. Моя истинность. А ты… — Император выпрямился и с отвращением отряхнул руки. — Ты — ничто. Грязь под его ногами. Он посмотрел на Намджуна. — Отца — в темницу. Имущество семьи — конфисковать. А этого… — он кивнул на Джина, — сослать. Туда, куда собирались сослать Чимина из-за его козней. — Стойте! — остановил их приговор Пак. Все взгляды тут же снова устремились на него. Он вернулся и сел в своё кресло, развалившись с видом полного хозяина этой ситуёвины. — Ссылка? Это скучно, предсказуемо и не креативно. Этот мудила чуть не сделал из меня предателя родины, а вы его — в ссылку? Хер вам, а не ссылка. Намджун замер в ожидании, а Юнги с интересом посмотрел на своего омегу. — И что же ты предлагаешь? — ухмыльнувшись, спросил он, зная, что этот взгляд не сулит Джину ничего хорошего. — А я предлагаю, чтобы его судьбу решил я, — Чимин сладко улыбнулся, и в его глазах заплясали черти. — Ведь я, как главная пострадавшая сторона, имею на это право, ёпта. Но моё решение… я озвучу позже. А пока… пусть этот пухлогубый уёбок посидит в той самой камере, где сидел я. Там ебейше прикольно, почти как в санатории. Правда, сидеть нужно без удобств, сортира, слуг и своих кремиков для губок. Подумает о своём косяке. А я тем временем придумаю для него такое наказание, чтобы он обзавидовался самой быстрой казни. В зале повисла тишина, полная ужаса и любопытства. Джин смотрел на Чимина с животным страхом. Юнги с лёгкой ухмылкой кивнул. — Как пожелаешь. Пусть будет по-твоему. Намджун, отведи его в темницу. Когда стражники поволокли обезумевшего Джина прочь, а его отца увели в другую сторону, Чимин снова посмотрел на Юнги. — Ну что, раз разобрались с этой крысой, теперь, мой император, поведёшь меня жрать. А то я после вчерашних забегов с тобой есть хочу, как последний бомж. И чтоб винище было. Крепкое, блядь, усёк? А то твоё рисовое — это для сопливых омежек, а не для таких проработанных пацанов, как я. Юнги снова рассмеялся, и этот звук наполнил Чимина странным, тёплым спокойствием. — Всё будет, моя дичка. Всё, что пожелаешь. «Да», — подумал Чимин, позволяя увести себя из тронного зала. — «Придумаю я для этого Джина такое… чтобы весь дворец обосрался. Но сначала поем. Пиздец, как жрать охота». *** Неделя пролетела так, что Чимин даже не успел моргнуть. А если честно, ему было настолько похуй на всё, что он и не пытался. Жизнь во дворце всё же была пиздец как хороша, особенно когда ты официальный кореш императора с правом первовладения его членом. Чимин лежал в огромной мраморной ванне, иногда погружаясь с головой и пуская пузыри в воду, пахнущую какими-то дорогими цветами. Его тело, некогда поджарое и жилистое, стало чуть мягче, а на животе появилась едва заметная, но упрямая складочка. Он тыкнул в неё пальцем. «Ну вот, блядь, беременный всё же? Или я просто обожрался и пожирнел от халявной жрачки? Хрен их разберёт — эти омежьи заморочки». Настроение у него скакало, как «вай-фай» в общественном транспорте. То он хохотал до слёз над тем, как придворный поэт читал оды его красоте, то через пять минут ему хотелось разнести вдребезги всё, что попадётся под руку в покоях, просто потому, что вино было недостаточно холодным. А ночами… О, ночами он отрывался по полной программе. Юнги, великий и грозный император, теперь засыпал с таким видом, будто его переехал каток. И просыпался с лёгкой паникой в глазах. — Сладость моя, — хрипел он утром, отчаянно пытаясь прикрыться одеялом, когда Чимин с голодным блеском в глазах подполз к нему. — Может, сегодня просто поспим? Я… я чувствую: моя мужская сила нуждается в передышке. — Какой нахуй передышке? — фыркнул Чимин, стаскивая с него одеяло. — Ты что, импотентом стать хочешь? Нужно поддерживать тонус, браток. Дай сюда свою императорскую письку, я её сейчас до блеска отполирую. И он полировал. Вошёл во вкус гейского секса, так сказать. Облизывал, словно это самый сладкий «Чупа-Чупс», сосал до горлового и скакал сверху, насаживаясь по самый корень. Да с таким усердием, что к третьему раунду Юнги просто лежал без сил и тихо постанывал, а Чимин, довольный, как медведь, напиздивший у пчёл мёда, упирался своим медленно подрастающим пузом в его бок и сладко зевал. «Да, быть омегой — это пиздец как здорово», — думал он, выбираясь из ванны и закутываясь в шёлковый халат. Именно в этот момент в его покои, не дожидаясь разрешения, ворвался бледный Тэхён с выпученными от ужаса глазами, а сам он трясся так, что, казалось, вот-вот развалится. — Чимин! Всё пропало! Это пиздец! Это — конец! — Он схватился за голову и начал метаться по комнате. — Эй, успокойся, псих, — буркнул Чимин, с наслаждением натягивая неизменные уже изрядно застиранные красные «Кляйны». (Ну не нравилось ему без труселей шастать. Привычка — она ж как вторая натура). — Чего ревёшь, как белуга? Намджун опять к тебе подкатывает? — Хуже! — выдохнул Тэхён, и слёзы брызнули у него из глаз. — Намного хуже! Во дворец прибыл… жених! Для Чонгука! Чимин замер с одной штаниной на полпути к цели. — Чего? Какой ещё нахуй жених? — Из соседнего государства! Какой-то важный альфа-принц! Император уже ведёт с ними переговоры о браке! Они сейчас в тронном зале! Чонгук там сидит, бледный, как смерть, а этот… этот козёл на него смотрит, как на кусок мяса! — Тэхён окончательно разрыдался в голос. — Я всё проебал! Мы всё проебали! (Ну да, жаргон у него теперь тоже не айс. С кем поведёшься…) И Намджун этот. Намджун… Чимин резко дёрнул трусы на место. Внутри у него всё закипело. Не просто раздражение, а какая-то животная, омежья ярость. Этого ещё не хватало, чтобы какой-то там левый мудила припёрся и хочет отжать у его подельника, считай, братана, этого малахольного принца Чонгука! — А Намджун? — спросил он. — Он-то тут при чём? — Он стоит рядом с этим принцем и смотрит на меня так… так, будто я уже его законный омега! — всхлипнул Тэхён. — Он уже даже намекнул императору на моё приданое! Говорит, раз Чонгука женят, то и меня, как его недоступную любовь, нужно пристроить! И твой альфа, похоже, не против! Чимин заскрипел зубами. Глаза его сузились до щелочек. В голове, словно по мановению волшебной палочки, родился план. Гениальный, подлый и абсолютно верняковый. — Успокойся, не сцы в каблук, не делай пыли, братан, — ехидно оскалился он, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — Никто никого никуда не пристроит. Всё будет по-нашему, папой клянусь. — Но как?! — захныкал Тэхён. — Они уже всё почти решили! — А вот так. — Чимин натянул халат и с решительным видом направился к двери. — У меня есть план. Такой план, что все эти альфачи-идиоты обделаются от восторга и ужаса в свои древнечосонские паджи. Ты, кстати, знаешь, где камера того пухлогубого уёбка Джина? Тэхён с недоумением кивнул. — А… да, я знаю. Зачем он тебе? — Пригодится для общего дела, — зловеще ухмыльнулся Чимин. — Ну что, пошли, страдалец. Покажем этим зажравшимся властителям, что значит идти против Пак Чимина и его банды. Сегодня мы устроим в этом дворце такой пиздец, что его будут вспоминать ещё сто лет. И все будут счастливы. Ну, кроме тех, кто будет несчастен. Но это уже их личные — нас неебущие — проблемы.