Blood runs thicker than water.

После свадьбы между ними что-то изменилось. Связь стала плотнее и ощутимее даже для Эйвери, будто бы невидимые нити Судьбы сплелись в тугой канат. Эйвери теперь чувствовал, когда Мэллис входит в дом, даже не слыша шагов. А Мэллис, казалось, вообще не мог находиться на расстоянии. Теперь он вечно тянулся, обнимал, обвивал щупальцами, как, например, сейчас. Они как раз лежали на кровати, и Мэллис эксплуатировал Эйвери как подушку — устроился на груди, уткнулся носом в шею, щупальца лениво обвивали его запястья и талию. Это была уже давно устоявшаяся привычка. Им обоим было комфортно и уютно: Мэллис получал удовольствие от близости и человеческого тепла, а Эйвери – от того, что этот зашуганный ранее чёрт доверял ему настолько сильно. — Ты когда-нибудь слезешь? — беззлобно поинтересовался Эйв. — Нет, — тихонько отозвался Мэллис. — Ты тёплый. И теперь ты мой навсегда. Зачем слезать? Ты мой муж, вообще-то. Муж... Это слово неожиданно приятно грело душу. Эйвери не удержался и коснулся губами виска чёрта. Если конкретнее, то именно того места, где раньше был тот жуткий шрам. Мэллис довольно улыбнулся, потом приподнялся на локтях, взглянув прямо в глаза своему уже супругу. — Можно спросить? — Валяй. — Что вы делаете... Что люди делают после близости? — В каком смысле? — Ну, — Мэллис чуть наклонил голову, подбирая слова. — Мы... Мы просто лежим. Или спим. Чаще спим. А вы? Эйвери задумался. — Тоже. В основном. Некоторые уходят, кто-то решается на второй или даже третий раз, а некоторые курят. — Курят? — было очевидно, что Мэлл не знал и об этой человеческой привычке. — Дым пускают изо рта. Ты, наверное, видел. — Зачем? Это же... Вредно? Да? — голос Мэллиса стал тише, но в нём появились нотки, которые Эйвери уже научился распознавать как что-то из разряда «я сейчас буду возмущаться, но тихо, потому что мне лень громко». — Ты прав. А вот зачем – не знаю. Лично мне всё равно, это личное дело каждого. Мэллис смотрел на него ещё несколько секунд, а потом вдруг повалился на него сверху, уткнулся лицом в плечо и забормотал — тихо, невнятно, но явно возмущённо: — Странные... Очень странные... Зачем вредить себе... Мы так не делаем... Эйвери чувствовал, как его щупальца обвивают запястья — не сжимая, а просто так, для контакта. — Ты сейчас на меня обижаешься? Или ругаешься? — спросил Эйвери, пытаясь не рассмеяться. — Не ругаюсь, — донеслось из его плеча. — Просто не понимаю. Люди... Они странные. Зачем делать себе больно? Это... Это глупо. На тебя — нет. Ты не куришь. — Я бросил. — И правильно. Он замолчал, но не слез. Лежал так, свернувшись на груди у Эйвери, и всё ещё что-то бормотал себе под нос. Эйвери разобрал только «глупые люди» и «сами себе враги». — Ты милый, когда злишься, — сказал он. — Как облачко, я же говорил. — Не злюсь, — отозвался Мэллис. — Возмущаюсь. И я не облачко. — Облачко, — Эйвери улыбнулся, ведь недовольный чёрт выглядел реально мило. — Моё облачко. Эйв хихикнул, снова поцеловал чёрта, прерывая поток непонятных возмущений на той самой уникальной комбинации человеческого и чертовского языков. Да, прогресс Мэллиса в плане речи был очевиден: речь стала более плавной и нормальной в человеческом понимании, фразы меньше резали слух, да и в целом чёрт мог говорить более длинными предложениями. Видимо, постоянное общение с Эйвери дало о себе знать. — Ладно-ладно, достаточно. Тебя интересует ещё что-то из моего мира? — Почему вы темноты боитесь? — Ну, многие люди больше боятся именно того, что скрыто в этой тьме. Они боятся неизвестности и неопределённости, наверное. — Черти видят в темноте, это удобно. А ты боишься глубины. Тоже потому что неизвестность и неопределённость? Эйвери кивнул. Действительно, именно этого он и опасался. В детстве так и вообще фантазия дорисовывала то монстров, то нечисть, что прячутся в самой глубокой части водного пространства с далеко не хорошими помыслами. Так глупо! Теперь-то у него есть своя ручная нечисть, с которой он целовался под водой. Рядом с Мэллисом этот глупый человеческий страх отступал. Мэллис чуть заметно улыбнулся и снова устроился поудобнее, пододвинувшись ближе. Чёрные волосы скользнули по его плечу, открывая шею, ключицу, край метки, серебристую цепочку с кольцом, что пряталось под тканью одежды. К слову, в последнее время Мэлл почему-то стал отдавать предпочтение вещам, открывающим либо одно плечо, либо сразу оба. — Ты специально? — спросил Эйвери. — Что? — Красиво лежишь. Волосы распустил. Свет на тебя падает. Ты, знаешь ли, сводишь меня с ума. — Я всегда так лежу, — сказал он. — Просто ты теперь смотришь. Потому что хочешь смотреть. На какое-то время воцарилось молчание. Эйвери на автомате уже поглаживал Мэллиса по голове, и чёрт довольно улыбался в ответ на эти касания. Тентакли удовлетворённо шевелились в такт чужих прикосновений. — Ты знаешь, — нарушил молчание Эйв, глядя в потолок, — Я иногда думаю о нашей первой встрече. — Где ты чуть не застрелил меня? — уточнил Мэллис. — Ага, — Эйвери поморщился. — Мне до сих пор стыдно. Я тогда смотрел на тебя и думал: «Какая красивая тварь. Жалко, что придётся убить». Прости. Я тогда ещё вас другими представлял. Но всё равно прости меня. — Не надо, — Мэллис поднял голову, посмотрел на него. — Если бы ты тогда выстрелил, мы бы не были сейчас здесь. Вместе. Так что... Спасибо, что промахнулся. Я тогда смотрел на тебя и думал: «Сейчас умру». Но ты не выстрелил. — Не смог, — поправил Эйвери. — Рука дрожала. Я видел твои глаза и не мог. Мэллис придвинулся ближе, обвил его щупальцами, как бы успокаивая. Чёрту уже было всё равно на то, что было в прошлом, ведь сейчас у него была душа, магический брак и вечность с любимым. — Хорошо, что не смог, — прошептал он. — А то сейчас бы нас здесь не было. — Не было бы, — согласился Эйвери. — И это было бы самой большой ошибкой в моей жизни. Кстати, помнишь, как ты украл мой арбалет? — Ты сам его плохо держал, — отозвался Мэллис. — Ты выбил его щупальцем! — Ты стоял и смотрел на меня. Не стрелял. Я подумал: «Странный человек. Почему не стреляет?», — Мэллис замолчал, потом добавил: — И решил, что ты не опасен. Просто... Глупый. А должен был. По всем правилам. Охотник должен убивать чертей. А ты не убил. Значит, глупый. Хороший, но глупый. И руки у тебя тряслись. Всегда трясутся, когда нервничаешь. Я вижу. — Спасибо, — сказал он. — Хороший, но глупый. Я запомню. Кстати, куда ты потом дел оружие? — Утопил. Эйвери взял своего чёрта за руку – за ту, которую когда-то пробила его стрела – и поцеловал его ладонь, будто бы пытаясь искупить свою старую вину. Но море смыло все старые раны, всю былую боль, исцелило шрамы на теле и душе, и больше на Мэллисе не было ни одного следа ужасного прошлого. — Я не мог выстрелить, — повторил Эйв уже шёпотом. — Смотрел на тебя и думал: «Как в такого можно стрелять?». А потом выстрелил, попал в руку... Мне до сих пор стыдно. — Душа моя, не надо, — Мэллис коснулся его щеки щупальцем. — Мне уже не больно. Море лечит. Тебе тоже поможет. Обещаю. Я простил уже давно. В первый же день, когда ты коснулся меня. Не как охотник. Не как убийца. Как ты. Моя душа. Достаточно. Мэллис предотвратил любые дальнейшие развития темы простым способом – поцелуем. Этот человеческий жест проявления любви и привязанности нравился ему больше, чем чертовский – взаимные касания висков друг друга, ведь это единственное уязвимое место на теле этой нечисти. Разговор стих сам собой. Постепенно Эйвери переместился на кухню, заварил чай. Мэллис, конечно же, тихим привидением преследовал своего человека по всему дому, сидел рядом, но не пил — просто грел руки о чашку. — Тебе же не холодно, — заметил Эйвери. — Зачем тебе вот это вот всё? — Мне нравится тепло. Оно как ты и как солнце. А у людей много хороших тёплых вещей. Вот это, — Мэлл кивнул на чашку. — Одеяла. Нравится. И акула игрушечная. Но ты больше всего. Я тебя люблю, душа моя. Мэллис улыбнулся, и ради этой улыбки Эйвери был готов на всё. Как же ему повезло! И это будет длиться вечно... Вечно. — Теперь я буду жить долго, — сказал Эйвери. — Очень долго. — Тебя это пугает? — спросил Мэллис. — Люди же... Смертные? — Раньше — да, — честно признался Эйвери. — Думал, что это слишком. А теперь... Он посмотрел на Мэллиса — на его прекрасные синие глаза, на бледную кожу, на серебряную цепочку, мерцавшую на шее, на открытое плечо, на то, как тёмные волосы длиною до колен спадают на плечо... — Теперь нет. Потому что ты будешь рядом. Так не страшно. — Всегда, — сказал Мэллис. — Я буду всегда. Я вечен. Ты теперь тоже. Это счастье. Да, действительно, это и есть счастье: вечность с любимым, с этой неповторимой, уникальной связью, с этой невероятной любовью, что доступна лишь партнёру водяного чёрта. Никто больше не может любить так. Ни Бог Войны, ни свободолюбивые Ма’Иру, что никогда не остаются надолго с одним и тем же партнёром, ни тем более люди, ни кто-либо ещё во всём мире. Только черти. — Кстати, душа моя, как насчёт того, чтобы..., — Мэллис на секунду замолчал, формулируя мысль, а потом продолжил. — Составишь мне компанию в море? Попозже, но пока не стемнело. Ты же не видишь в темноте. — В море? — Да. Недалеко и неглубоко. И недолго. Я смогу показать тебе свою истинную форму.. — Ладно, я согласен. Ты же будешь рядом. — Конечно, — Мэллис сполз на пол, устроился головой на чужих бёдрах и прикрыл глаза. Пара щупалец –да, Мэлл теперь не прятал эту свою особенность, как не прятал острых зубов и раздвоенного языка (хотя мог бы принять и полностью человеческое обличье!) – довольно шевелились. — Я тебя не выпущу. Ты в плену. Щупальца Мэллиса зашевелились, одно из них коснулось запястья Эйвери, где с недавнего времени висело ещё одно украшение, но уже не от Мэллиса, а от Нэй – чертовка же обещала им подарок в честь свадьбы. Этим подарком были два браслета: серебристый, с тёмно-синими и серебристо-белыми камушками, переплетениями какого-то материала и чересчур гладкой, обтёсанной морем побрякушкой в виде полумесяца, и золотистый, с маленьким солнышком, золотыми и зелёными украшениями. Нэй объяснила это традициями своего народа: то была традиция сирен, плести особые нити Жизни или же нити Судьбы. Название не было важным, была важна лишь суть: запоминать самые важные события в жизни, добавить ассоциирующуюся с ними вещь в плетение, а потом добавить новый куплет к песне Жизни. Нэй носила такое украшение на шее, а также сплела подобный аксессуар и для мужа, ведь благодаря связи она знала и его жизненный путь. А вот для Мэллиса и Эйвери она такого сделать не могла – это слишком личное. И теперь два украшения подтверждали союз двоих душ и напоминали о дружбе с сиреной-полукровкой. — Красиво, да? — тихо спросил чёрт. — Красивые традиции. У них. У нас такого нет. — Ага. У вас – я имею в виду и чертей, и сирен – в целом интересные традиции. — А что тебе больше нравится? — Твоя традиция ночью, в полнолуние. Ты тогда был очень красивым. Мэллис заулыбался. О, он тоже помнил ту ночь! — Та ночь моя любимая. Ты меня не боялся. И можно было касаться. В следующую такую ночь мы повторим. Не против? — Не против. Мэллис улыбнулся снова, после чего поднялся с пола и, взяв Эйвери за руку, ненавязчиво потянул мужа к причалу на пляже, ведь они же договорились о том, чтобы впервые (поцелуй под водой не считается) оказались в родном мире Мэллиса, а именно под водой. Тёплый песок приятно грел, солнце светило, а бледный чёрт счастливо улыбался. Мэллис первым шагнул в воду. Волны коснулись его ног, и он довольно прикрыл глаза. — Мы не будем глубоко. И я тут. Не бойся, — сказал он. Эйвери сделал шаг в воду. Она была комфортной, не ледяной. Мэллис осторожно, ненавязчиво вёл, и они зашли глубже – по колено, по пояс. Эйв просто смотрел в синие глаза напротив и старался не думать о своих старых страхах, ведь рядом с чёртом всегда было спокойнее. В этот раз Мэллис был по-прежнему осторожен, он не тянул, давал время, чтобы привыкнуть. — Тут неглубоко, — повторил он. — Не бойся ничего. Мэлл осторожно обнял своего человека, притягивая к себе, и потянул вниз, под воду, совсем как во время свадьбы. Эйвери прислушался к себе. Вода обтекала его, но не давила. Она была... Тёплой? Нет, не тёплой – родной. Как будто он всегда умел дышать под водой, просто забыл. — Да, — выдохнул он. — Чувствую. — Хочешь попробовать? — Мэллис кивнул на воду. Эйвери посмотрел на него, потом на гладь моря. — Ты будешь рядом? — Всегда, — Мэллис чуть заметно улыбнулся. — Я никуда не денусь. Эйвери глубоко вдохнул и опустил лицо в воду. На секунду страх вернулся — животный, человеческий, доставшийся от предков. А потом он понял, что может дышать. Вода входила в лёгкие, но не жгла, не душила. Она была частью его. Он поднял голову, посмотрел на Мэллиса. В его глазах было что-то тёплое, почти гордое. На суше чёрт иногда казался неуверенным, тихим, почти робким. А под водой он становился абсолютно спокойным, и в этом его спокойствии было безмолвное обещание: «Я держу. Не бойся». — Ты молодец. Мэллис сжал его руку, так как чувствовал, что сердце его мужа бьётся сильнее обычного. Он сжал его крепче, обвил щупальцами, прижал к себе, обнимая. Под водой мир был другим. Солнечные лучи пробивались сквозь толщу воды, играли на песке, на камнях, на лице Мэллиса. Чёрт улыбнулся – и Эйвери увидел, как его кожа начинает меняться. Глаза потемнели, чернота залила белок, зрачок стал вертикальным, но та самая невероятная синева, которую Эйвери так любил, оставалась прежней. Бледная кожа покрылась тёмными чешуйками. Зона у рта чуть светлее, а губы, наоборот, чёрные. На голове проступили те самые очаровательные рожки, которые Эйв так любил, на шее прорезались трепещущие жабры, между пальцев возникли перепонки. Щупальца шевелились вокруг, а какие-то из них вновь обвились вокруг тела Эйвери, успокаивающе обнимая. В этой своей форме Мэллис казался немного выше. Чешуя, рожки, жабры, тёмные губы – всё в нём говорило: «Я не человек, я старше, я сильнее». Он выглядел, как существо из тех древних легенд. Но этот глубоководный монстр обнимал его так нежно, так благоговейно, как будто тот был самым ценным, что у него есть.Тёмные распущенные волосы не мешали, но были на виду. Эйвери заворожённо, без тени страха смотрел на то, как чешуя переливалась в пробивающихся под воду лучах, как глаза нечисти светились изнутри, и вспоминал их первую встречу, кровавые следы на траве, фигуру, сидящую на берегу. Он помнил ту реку в подробностях, помнил арбалет в дрожащей руке, потому что он просто не мог выстрелить. Помнил и Мэллиса, раненого, залитого кровью, но всё равно смотрящего на него с вызовом и страхом. Тогда он боялся. Думал, что перед ним – чудовище, а теперь смотрел на мужа и не мог налюбоваться. — А волосы? — спросил он вдруг, отвлекаясь от своих мыслей о прошлом. — Они тоже меняются? — Попробуй схватить, — предложил он с хитрой улыбкой. Эйвери протянул руку, сжал пальцы, и тёмные пряди просто соскользнули. — Ничего себе, — выдохнул он. — Это... Невероятно. Улыбка Мэллиса дрогнула. Он помолчал. Эйв уже научился различать его молчание – это было не «не хочу говорить», а «подбираю слова». — Это спасло мне жизнь. Поэтому я и выжил. — Что? — Эйвери замер, и его пальцы стиснулись на плечах чёрта сильнее. — Когда меня поймали... В той деревне... Они пытались меня удержать. Хватали за волосы, за руки, за шею. Руки и шею — да. А волосы... Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Они просто скользили. Как вода. Как рыба. Они злились, хватали снова и снова, а я... Выскальзывал. Каждый раз. Эйвери почувствовал, как у него сжалось сердце. — Это их бесило, — продолжил Мэллис. — Я слышал, как они ругались. «Чёртова тварь, даже за волосы не удержать». А я... Я лежал и думал: «Спасибо тебе, магия. Спасибо тебе, море». Он замолчал. Эйв медленно, осторожно провёл ладонью по его волосам, насколько мог это сделать в воде. — Я рад, — тихо сказал он. — Что они не могли тебя удержать. — Я тоже, — прошептал он. — Иначе я бы не встретил тебя. Я не хочу об этом говорить сейчас. Вечером. Дома. Эйвери смотрел на него и не мог отвести взгляд. Чешуя, переливающаяся в воде, рожки, жабры, которые едва заметно шевелились в такт дыханию, волосы, плавающие вокруг, как шлейф... Мэллис был прекрасен. Более прекрасен, чем когда-либо. В голове не укладывалось, что кто-то мог поднять на такого очаровашку руку. Эйв наклонился и поцеловал его в висок, а потом не смог сдержаться. Целовал в лицо, покрытое чешуёй, в прелестный изгиб рожек, в непривычно тёмные губы, в полностью зажившие виски, в тонкие прорези жабр, в шею. Мэллис не стал сопротивляться. Наоборот, он обнял Эйвери сильнее и плавно опустился на дно, прислонившись спиной к столбику, поддерживающему причал, притянул Эйва к себе поудобнее, устраивая парня на своих коленях, и просто позволил себя целовать, прикрыв глаза. Эйвери обнял его в ответ, углубляя поцелуй. Мэллис ответил немного неумело – он так и не научился нормально целоваться, мог только касаться губами. Что поделать, если у чертей изначально другие способы проявлять свою любовь. Его раздвоенный язык скользнул в рот Эйвери, и это было странно, но не неприятно. Холодные губы прижимались к его, и Эйв чувствовал, как их ауры снова переплетаются, как метки пульсируют в такт. Он хотел большего. Он хотел всего. — Мэлл, — прошептал он, отстраняясь. — Я... Мэллис посмотрел на него. В его глазах не было непонимания. Он знал, чувствовал через связь. И, возможно, хотел того же — Нельзя, — тихо сказал он. — Помнишь, я говорил? В той лодке, ещё тогда. Эйвери вспомнил. «Размеры не совпадают. Люди меньше». — Но теперь я могу дышать под водой, — сказал он. — Дышать – да, — Мэллис покачал головой, и одной рукой коснулся груди своего человека, потом, едва касаясь, провел ниже, до живота. — Но размеры... они не изменились. Мне не больно, а тебе – будет. Я не хочу делать тебе больно. — Я готов потерпеть, — начал Эйвери, но Мэллис перебил его. — Я не могу причинять тебе боль. Даже если ты говоришь, что готов терпеть. Нельзя. Он коснулся его щеки, провёл когтем по скуле – не больно, а нежно, почти невесомо. — Мы можем целоваться, — сказал он. — Обниматься. Быть рядом. Этого достаточно. Правда. А всё остальное – когда я как человек. Эйвери посмотрел на него, на серьёзное лицо, на искреннюю любовь в глазах, и кивнул. — Хорошо. Этого достаточно. Он снова долго, глубоко, поцеловал своего мужа, чувствуя, как холодные губы отвечают, как щупальца обвивают его, притягивая ближе, как их метки пульсируют в унисон. Эйвери чувствовал, как щупальца обвивают его, просто держа. В воде чёрт был увереннее. Спокойнее. Он знал здесь всё. И своей уверенностью он как будто говорил: «Ты в безопасности. Я здесь». — Я люблю тебя, — прошептал он под водой. — Я знаю, — ответил Мэллис. — Я тоже. Ты так смотришь. Плохо? — Хорошо, — выдохнул Эйвери. — Очень. Я просто... Как же ты красив. Он протянул руку, коснулся щеки Мэллиса, там, где под водой проступила мелкая чешуя. Водяной чёрт замер, но не отстранился. Новый поцелуй был таким же долгим, медленным, полным любви. Эйвери чувствовал под пальцами прохладную чешую, гладил рожки, проводил по жабрам, и Мэллис вздыхал в ответ, но ни разу не отодвинулся. — Ты не боишься? — прошептал он, когда они в очередной раз отстранились. — Чего? — Меня, — Мэллис указал на себя. — Такого. Не как на суше. — А должен? Мэллис не ответил. Эйвери взял его лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза. — Ты — это ты, — сказал он. — В любом обличье. Я люблю тебя. И чешую, и жабры, и рожки. Всё. В подтверждение своих слов Эйв осторожно, боясь навредить даже случайно, коснулся губами тонких дрожащих жаберных щелей на шее нечисти, и Мэлл издал какой-то непонятный, удивлённый, но явно довольный звук, и уткнулся носом ему в шею. Щупальца дрогнули, сжались сильнее. Ему явно нравилось — Как же я тебя люблю... В конце концов эти двое смогли перестать целоваться. Мэллис в который раз потянул своего человека и теперь уже мужа за собой. Он не тащил на глубину, нет. Он старался показать красоту своего мира так, чтобы не напугать. Мимо проплыла стайка рыб, не обращая на них внимания. Солнечные лучи пробивались сквозь толщу воды, играя на песке, который мерцал, как звёзды. Водоросли плавно колыхались, будто танцевали под невидимую музыку. — Это... это невероятно, — прошептал Эйв. Эйвери уже не боялся. Вода держала его, как Мэллис держал его за руку. Он осматривался вокруг, и вдруг заметил, что недалеко, прямо на песчаном дне, были аккуратно сложены ракушки, образующие ровную спираль с отходящими от неё лучами. Мэллис указал на неё щупальцем. — Моя коллекция, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая гордость. — Здесь тоже. Под водой. Эйвери пригляделся. Рядом с ракушками лежали бледно-розовые, белые, с фиолетовыми прожилками, красноватые обломки кораллов, а также несколько необычных камней. — Я собираю их, когда плаваю, — пояснил Мэллис. — Дома, на подоконнике – одна. А здесь – другая. У меня же два дома. Там должна быть красота. А кораллам на суше плохо. — Ты везде коллекционируешь красоту, — улыбнулся Эйвери. — Красота везде, — серьёзно ответил Мэллис. — Я просто её собираю. Он поднял щупальцем со дна маленькую ракушку – перламутровую, переливающуюся даже в воде. — Это моя любимая, — сказал он, протягивая её Эйвери. — Я нашёл её в первый день, когда мы были у моря. Эйвери взял ракушку, провёл пальцем по гладкому краю. — Она красивая, — сказал он. — Как ты. — Как ты. Я хотел, чтобы ты взял её отсюда. Я рад, что мы тут вместе. Я раньше никому не показывал. Даже Нэй. Водяной чёрт помолчал, потом глянул наверх, на солнце, чей образ искажался рябью волн. — Скоро вечер. Будет темно. Ты не видишь в темноте. Пойдём... На берег? Эйвери согласился. Обратный путь был быстрее хотя бы потому что эти двое не целовались каждую секунду. Хотя их можно понять – Мэллис в истинной форме просто прекрасен, ну а Эйвери тоже хорош собой. Они не стали сразу идти домой, а остались на пляже, на нагретом солнцем песке. Эйвери сидел по пояс в воде, а Мэллис же лежал в незаметных волнах, уже сменив облик на человеческий. Оба смотрели на небо, на заходящее солнце. Эйв всё не мог расстаться с новой ракушкой. Сколько же всего интересного и красивого принёс ему его чёрт со дна морского! Кулон, ценности, ракушки и многое другое. Ну и, разумеется, самое главное – самого себя во всей своей нечеловеческой красе. Чёрт глядел то на небо, то на мужа. Одного краткого движения хватило ему для того, чтобы вновь прижаться к Эйвери и обнять его и руками, и щупальцами. — Ты у меня красивый, — тихо сказал чёрт, коснувшись кончиками коготков чужих прядей волос. — Особенно когда солнце вот так заходит и светит. Красиво. Люблю тебя. Этот комплимент был особенно приятен. Мэлл всегда замечал такие мелкие детали и сообщал об этом, и это не могло не тронуть до глубины души. — Ты у меня тоже прекрасен. Как те звёзды, — Эйвери указал на восток, где уже виднелась синева ночи и мерцание звёзд. — Кстати, у вас же созвездия и звёзды называются иначе, чем у людей? — Верно. Я расскажу тебе. Те звёзды, которые яркие и заметные, которые близко к Луне – то души ушедших Вознёсшихся. Так у нас принято. Если Идзу уйдёт, то его душа появится там... Но я не хочу об этом думать. — И не нужно. Пойдём домой? А завтра я тебе покажу людские карты звёздного неба, хочешь? — Хочу. Они вернулись домой. Та самая чертовская магия, что помогала Мэллису мгновенно высыхать после пребывания в воде, теперь распространялась и на Эйвери, что не могло не радовать. Всё благодаря той передаче сил! Пока чёрт поправлял коллекцию своих ценностей на подоконнике и добавлял к ней ещё что-то, Эйвери уже лёг в кровать. Он прикрыл глаза и прислушался – хотел узнать, удастся ли ему определить на слух местонахождение чёрта в доме. Как выяснилось, не удастся. Эйв понял, что Мэлл близко лишь в тот момент, когда чёрт залез к нему в кровать и обнял. — Ты знаешь, что ты очень тихий, да? — прошептал Эйв. — Все черти тихие. Это помогает выживать в случае чего. Мы же не люди. На какое-то время воцарилась тишина. Эйвери чувствовал, как Мэллис дышит, как его щупальца медленно шевелятся на его груди, как бьётся его редкое, спокойное сердце. Эйвери лежал на спине, глядя в потолок, и машинально перебирал волосы Мэллиса, который устроил голову у него на груди. — Мэлл, — позвал он. — М? — Ты хотел рассказать что-то вечером. Про то, что тогда случилось. Я слушаю. Пальцы скользили по гладким, тяжёлым прядям, и вдруг Мэллис дёрнулся. Совсем чуть-чуть, но Эйвери почувствовал. — Что? — спросил он, замирая. — Ничего, — слишком быстро ответил Мэллис. — Всё хорошо. Эйвери помолчал, а потом убрал руку, просто положив её чёрту на спину. — Я сделал что-то не так? Мэллис сел. В лунном свете его лицо казалось ещё бледнее обычного. — Нет. Ты... Ты не сделал. Просто... Иногда..., — он замолчал, подбирая слова. — Иногда, когда касаются волос слишком резко, я... Вспоминаю. Эйвери ждал. — Там... Они хватали. За волосы, за шею, за руки. Я выскальзывал, но каждый раз, когда пальцы сжимались... Он не договорил. Эйвери осторожно, очень медленно, снова положил руку ему на голову, но не двигался, просто давая почувствовать своё присутствие. — Расскажешь? — тихо спросил он. — Только то, что хочешь. Я не заставляю. Мэллис молчал долго. Потом заговорил — тихо, сбивчиво, будто вытаскивая каждое слово из самой глубины. — Они привязали меня к столбу. Цепями. Толстыми, тяжёлыми. Я не мог пошевелиться. Каждый день приходили. Били. Резали. Смеялись. Говорили, что я – тварь, что меня надо убить. Но не убивали. Хотели, чтобы я мучился дольше. Голос Мэллиса был ровным, но Эйвери чувствовал, как под этим спокойствием бурлит боль. — Самое страшное было не в боли. Я к боли привык. Страшно было, когда они говорили... Что я один. Что никто не придёт. Что я умру в цепях, и никто не вспомнит, — он замолчал. — Но Нэй пришла. — Да, — тихо сказал Эйвери. — Пришла. — Я не помню ту ночь хорошо, — продолжил Мэллис. — Помню огонь. Крики. Как цепи упали. И её лицо — злое, красивое, живое, — он усмехнулся — горько и светло одновременно. — Она спасла мне жизнь. А потом ушла. Сказала, что у неё своя судьба. И я остался один, но уже не в цепях. Эйвери молчал, переваривая. — Ты никогда не рассказывал так подробно, — сказал он наконец. — Не хотел, чтобы ты думал обо мне как о жертве, — признался Мэллис. — Я не жертва. Я выжил. — Я знаю, — сказал Эйвери. — Я всегда это знал. — Самое странное, — Мэллис продолжил ещё тише, почти шёпотом, — Самое странное, что я до сих пор иногда... Чувствую их. — Кого? — Цепи. На запястьях. Он поднял руки, покрутил кистями. Эйв смотрел, как играют мышцы под бледной кожей. — Просыпаюсь ночью, и кажется, что они всё ещё там. Тяжёлые. Холодные. Не дают пошевелиться. А потом тру глаза и понимаю, что нет ничего. Уже давно нет. Эйвери осторожно взял его запястья в свои ладони. Провёл большими пальцами по тому месту, где когда-то впивался металл. — А сейчас? — спросил он. — Сейчас чувствуешь? Мэллис замер, прислушиваясь к себе. — С тобой — нет, — удивлённо сказал он. — Ты их... Забираешь? — Тогда буду держать тебя за руки чаще, — улыбнулся Эйвери. — Чтобы они не возвращались. Мэллис снова замолчал, теперь уже надолго. Эйв уже было решил, что разговор закончен, когда чёрт снова заговорил. — Был один раз..., — голос его дрогнул. — Я думал, всё. Он коснулся пальцами виска – того места, где раньше был шрам, который смыло море. Эйвери проследил за его жестом, медленно осознавая то, что сейчас прозвучит. — Они знали, как убить черта. Надо пробить голову насквозь. Здесь и здесь, — он показал на оба виска. — Симметрично. Иначе не сработает. Ты тоже это знаешь. Я знаю. От этих слов Эйвери почувствовал, как у него холодеет внутри. — И они... — Он пытался. Тот мужчина. Я видел его глаза – он хотел не просто убить. Он хотел смотреть, как я умираю. Я помню не боль. Я помню страх. Такой, что тело перестало слушаться. Я смотрел на это лезвие у виска и думал: «Всё. Это конец. Я никогда не увижу небо. Никогда не узнаю, что такое... Быть счастливым». — Но он не успел? — шёпотом спросил Эйвери. — Не успел. У него рука дрогнула. Или сил не хватило. Или просто решил, что я ещё помучаюсь. Я не знаю, — он перевёл дыхание. — Но тот миг... Когда лезвие уже касалось кожи... Я до сих пор просыпаюсь иногда с мыслью, что оно всё ещё там. А после, когда он ушёл... Я просто лежал, — Мэлл смотрел куда-то в стену, не видя её, а потом и вовсе закрыл глаза. — Не мог встать. Не мог позвать на помощь – голоса не было. Только смотрел в небо и ждал. Чего? Сам не знаю. Смерти? Спасения? Просто ждал. Самое страшное было не в том, что больно. Самое страшное, что я перестал верить. В то, что будет лучше. В то, что есть кто-то, кому я нужен... — А потом пришла Нэй, — тихо сказал Эйвери. — Да? — А потом пришла Нэй, — эхом отозвался Мэллис, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то тёплое. — Она ворвалась как ураган. С хвостом, с тентаклями, с криками... Я даже испугался сначала. Думал, ещё один мучитель. — А она... — Она просто села рядом. Спросила: «Ты ещё дышишь?» И когда я кивнул, сказала: «Ну и отлично», — Мэллис улыбнулся – впервые с начала этого разговора. — И я вдруг понял, что хочу жить. Ради того, чтобы узнать, кто эта сумасшедшая девчонка с хвостом, которая орёт на людей и не боится огня. Несколько минут они лежали в тишине. Потом Эйвери заговорил. — У меня тоже есть... Истории. Которые я не люблю вспоминать. Мэллис повернул голову, смотря на него и молча ожидая продолжения. — Мои родители погибли, когда мне было девять. Не от нечисти. Просто... Несчастный случай. Мне никто не рассказывал подробностей. Я помню не лица. Странно, да? Должен помнить лица. А я помню запахи, — он улыбнулся воспоминанию. — Мама пахла хлебом. Свежим, только из печи. И ещё чем-то сладким, не знаю. Но когда я чувствую запах хлеба, я до сих пор думаю о ней. — А отец? — Отец пах деревом. Он работал с деревом – хобби такое. И табаком, хотя не курил. Просто одежда впитывала запах мастерской. Я любил зарываться носом в его куртку, когда он приходил домой. Он говорил ровно, но Мэллис чувствовал через связь, как внутри у Эйвери всё сжимается, потому обнял сильнее, поглаживая кончиками щупалец, и на его лице появилось странное выражение – смесь грусти и нежности. — Это... Так по-человечески, — тихо сказал он. — Запоминать запахи. Мы запоминаем ауры. А вы — запахи. — Глупо? — Нет. — Мэллис покачал головой. — Это... Красиво. Что ты помнишь их так. Даже через столько лет. — Ага... Знаешь, когда они умерли... Мне никто не сказал сразу. Я просто помню, как пришли соседи. Как они смотрели на меня, с такой... Жалостью, от которой хотелось спрятаться... А потом дядя. Он стоял в дверях, такой чужой. Я его почти не знал до этого. И он сказал: «Собирай вещи. Ты теперь будешь жить у меня». — И всё? — И всё. Ни объятий. Ни слёз. Просто факт. Как будто меня переставляли с полки на полку. После этого я жил с ним. Он был охотником. Хорошим охотником. Но как человек – не очень. — Он тебя бил? — тихо спросил Мэллис. — Не часто, — Эйвери поморщился. — Но словами... Словами умел бить больнее. Говорил, что я обуза. Что родители погибли из-за моей глупости. Что я никогда ничего не добьюсь, — он замолчал, собираясь с мыслями. — Самое страшное было не в том, что он говорил. А в том, что я начал в это верить. Думал: может, я правда виноват? Может, если бы я был с ними, я бы смог их спасти? Мэллис сжал его руку. — Ты был ребёнком. — Знаю. Сейчас знаю. А тогда... Тогда я просто хотел, чтобы кто-то сказал, что я не один, — Эйв повернулся к Мэллису. — Теперь я не один. Эйвери тяжело вздохнул, на мгновение зажмурился, запустил руку в волосы, как бы пытаясь собраться с мыслями. Мэллис не мешал, не торопил, просто был рядом. — Знаешь, что самое страшное в доме дяди? — продолжил он. — Не то, что он был злым. Он не был злым. Он вообще никаким не был. Он меня кормил. Одевал. Учил охотиться на нечисть. Делал всё, что «надо». Но он ни разу... Ни разу за все эти годы не спросил, как у меня дела. Не обнял. Не сказал, что я молодец, — голос Эйвери дрогнул. — Я был как вещь. Мебель. Которую надо содержать в порядке. — И ты был один, — тихо сказал Мэллис. — Не совсем. У меня был лес. Книги. Мечты. Я мечтал о море – мама говорила, что море пахнет свободой. Я хотел быть свободным. Эйв замолчал, делая паузу. Чёрт не стал нарушать секунду молчания и просто переплёл свои пальцы с его. Объятия тентаклей стали крепче. — Я знаю эту боль. Думал так же. Что я никто. Что меня никто не спасёт. Что я просто... Тело, с которым можно делать что угодно. А ты нёс это один. Гораздо дольше, чем я. И ты не сломался. Ты ждал. Ты верил, что будет по-другому. — Я не верил. Я просто... Надеялся. — Одно и то же, — водяной чёрт поднёс его руку к своим губам, поцеловал костяшки. — Это очень похоже на моё. Когда цепи. Когда я понял, что мир не будет прежним. Только у меня была боль, а у тебя – пустота. Пустота – тоже боль. Просто другая. — Мэлл... — Тс-с, — одно из щупалец, чуть щевельнувшись, коснулось щеки Эйвери, будто вытирая несуществующую слезу. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Ты нужен. Мне. Всегда. Я не знаю, как сказать, чтобы понятно. У меня нет слов, чтобы объяснить, как мне жаль, что ты был один. И как я рад, что ты больше не один, — Мэлл прижался виском к его виску. — Я никогда не позволю тебе чувствовать себя вещью. Никогда. Ты – моя душа. Ты – моё всё. Я рядом. Эйвери моргнул и почувствовал, как глаза защипало. — Это... Это самое лучшее, что мне кто-либо говорил. Вместо ответа Мэллис снова лёг, прижимаясь к Эйвери. Щупальца мягко обвили его талию, ногу, руку – не сжимая, просто обозначая присутствие. — Эйвери? — М? — Спасибо, что рассказал. Я теперь тоже знаю, что не один. Эйвери поцеловал его в макушку. — Всегда пожалуйста. Кстати! Я тут подумал... А ведь если бы не дядя, я бы никогда не научился стрелять из арбалета. — И не встретил бы меня? — фыркнул Мэлл. — И не встретил бы тебя. — Эйвери улыбнулся. — Так что, получается, даже у этого мудака была своя миссия. — Мудак, — повторил Мэллис, пробуя слово на вкус. — Это... Ругательство? — Да. Означает «неприятный человек». Мэллис задумался. — Тогда те люди, которые меня мучили... они были не мудаки. Они были... Хуже. Есть слово? — Твари, — сказал Эйвери. — Уроды. Мрази. Мэллис повторил все три слова с серьёзным лицом, а потом улыбнулся той самой редкой, открытой улыбкой. — Я запомню. На всякий случай. Эйвери рассмеялся и притянул его к себе. — Люблю тебя, — сказал он просто. — Боже, ты реально не знаешь этих слов? — И я тебя люблю, — ответил Мэллис. — Больше, чем можно сказать словами. Больше, чем можно показать щупальцами. Просто... Очень. И слов ваших злых не знаю. — Этого достаточно. А ты у меня прямо святой. Ты не ругаешься вообще. — Я не святой. Я просто... не знаю ваших слов. У нас нет ничего похожего. — А ещё у тебя никого не было до меня, поддел его Эйвери. — Тоже святость. Нецелованный, нетраханный... Ну, ладно, это уже неправда. Мэллис покраснел (насколько это возможно для бледного чёрта) и сполз под одеяло, прячась с головой. — Эйвери! — Что? Я просто констатирую факт. Мэллис фыркнул, после чего выглянул из своего временного укрытия. — Зато у меня нет бывших, которых я не помню. А у тебя есть, — чёрт высунул раздвоенный язык, дразнясь. Он явно подсмотрел этот жест где-то у людей. — Это... Это было низко. — Ты сам начал. — Мэллис улыбнулся той самой хитрой улыбкой. Эйвери лишь вздохнул, сгрёб всё ещё завернутого в одеяло Мэллиса в объятия и погладил его по голове. — Ладно-ладно, это мы выяснили. А теперь спи, мой святой чёрт. — Ты тоже. Спокойной ночи, душа моя. — Спокойной ночи. За окном шумело море. А в комнате было тихо, тепло и бесконечно надёжно. Эйвери не спал, размышляя обо всём. О сказанном сегодня, о своей любимой нечисти. «Святой, блядь. Ну, не совсем святой – спасибо мне за это – но по сравнению со мной реально сама невинность нетраханна-нецелованна. Ладно, про нетраханна-нецелованна – ложь, я это исправил. Но суть ясна. Блядь, я развращаю древнюю нечисть, и она мне за это ещё и спасибо говорит. Я, смертный человек с сомнительным прошлым, развращаю двухсоттридцатипятилетнее божественное существо, которое даже не умеет ругаться. Я люблю эту жизнь». Он лежал в темноте, слушая дыхание Мэллиса, и не мог уснуть. Не потому, что было неудобно или тревожно. Просто мысли. Медленные, тягучие, как смола. Он не мог перестать им улыбаться. Он перебирал в голове их разговор. То, что Мэллис рассказал о своём прошлом. То, что сам рассказал о своём. И вдруг его накрыло. «Я — первый.» Он сел на кровати, не в силах лежать спокойно. Мэллис завозился во сне, но не проснулся. Эйвери уставился в стену, переваривая эту мысль. «Я первый, кто его поцеловал. Первый, кто его обнимал вот так. Первый, кто...». Он не договорил даже в мыслях. Стало страшно, но не потому, что это было плохо. Просто от осознания, какой это груз ответственности. На редкость приятный груз, к слову. Ведь Мэллису не с кем было сравнивать. Он не знал, что такое «плохо в постели» или «неловко». Он просто... Доверял. Полностью. Абсолютно. Особенно учитывая то, что с ним сделали в прошлом. — Боже, — прошептал Эйвери. — Я сплю с древним чудовищем, которое до меня никого не видело. Он замер, осознав, что сказал это вслух, потом проверил своего чёрта – тот не проснулся – и Эйвери выдохнул. Ситуация была одновременно и серьёзной, и комичной. У Судьбы было явно на редкость извращенное чувство юмора. Сначала Эйвери пытался убить Мэллиса, а теперь переживает, что у него не было секса и банально любви до него. Эйв лёг обратно, осторожно, чтобы не разбудить, обнял Мэллиса, прижал к себе. Чёрт во сне потянулся к нему, щупальца привычно обвились вокруг его тела. — Ты невероятный, — прошептал Эйвери ему в макушку. — И я постараюсь быть достойным. Твоего доверия. Твоей любви. Всего. Он поцеловал его в висок и закрыл глаза. «Первый. И единственный. На всю жизнь. Двести тридцать пять лет. Этот чёрт живёт двести тридцать пять лет, видел столетия, пережил пытки, чуть не умер. А по человеческим меркам... Он чище любого, кого я знаю». Эйв повернул голову, посмотрел на спящего чёрта. Тот прижимался к его плечу, и его щупальца во сне привычно обвивали тело мужа. «А ведь я – его первый. И единственный. Во всём. В любви, в сексе, в том, чтобы быть с кем-то по-настоящему». От такого осознания в груди разливалось тепло, ответственность и какая-то до ужаса щемящая нежность. «Боже, только не испорть его», — подумал Эйв. — «Только не испорть это». Мэллис во сне вздохнул и придвинулся ближе. «Слишком поздно», — усмехнулся про себя Эйвери. — «Я уже развращаю святого». Постепенно мысли о настоящем перетекали в мысли о прошлом. Парень вспоминал всё: река, кровавые следы на траве, фигуру, сидящую на берегу. Он тогда не знал, что смотрит на того, кто станет для него всем, думал, что перед ним лишь чудовище, которое нужно убить. И лишь одно решение – не убивать – изменило всё и повлекло за собой череду прекрасных событий. Он вспомнил, как Мэллис тогда, ещё не зная, что перед ним – его судьба, смотрел на него с вызовом и страхом. Как его глаза – те самые, полуночные – блестели от боли, слёз и злости, и как он, Эйвери, не мог нажать на спусковой крючок – рука дрожала. И сейчас, спустя столько времени, он знал почему. Чего стоила только одна Ночь Полнолуния и Мэллис во всём белом, с этими цветами в чёрных волосах! Уже тогда чёрт знал, чем всё это кончится, уже тогда шептал чувственные слова. Эйвери тогда не понял ни слова из того, что шептал чёрт, зато теперь знал – то была клятва. Обещание вечности. Потом была ива, под которой и случились и признание в любви, и первый поцелуй. Именно там Мэллис рассказал о связях душ, о чертовских традициях, о своём мире. И именно это стало поворотной точкой в их истории, ведь всё под той же ивой был спланирован побег. Вспомнилось и то пещерное озеро с его прохладной водой и тентаклями Мэллиса, обвивающими тело. Особенно ярко в памяти отпечатался тот момент, когда чёрт впервые укусил его, оставляя метку, что сейчас выглядела как лёгкий росчерк на коже или же как абстрактная татуировка. Тогда Эйвери ещё не знал, что всё это навсегда, зато теперь на сто процентов убедился в этом. Море. Шрамы его любимого чёрта, которые смыли волны, оставив кожу гладкой, как фарфор. Мэллис вышел из воды другим – не потому что изменился, а потому что перестал бояться окончательно, потому что избавился от болезненных следов ужасного прошлого навсегда. Хорошо помнилась и совсем недавняя свадьба, бухта с серебристым песком и мерцающей на солнце водной гладью, их клятвы и поцелуй под водой. О, что это был за поцелуй! Пробирающий до глубины души, дышащий любовью. Да, это была чистая, бескорыстная любовь, за которой не стояло желания выгоды или же похоти. В нём не было бездумной механики – только правдивые, нескрываемые чувства. Именно тогда Эйв понял, что может дышать — не воздухом, а любовью. И вот теперь они здесь, в комнате у моря, в объятиях друг друга и с акулой между ними. И это счастье навсегда. Эйвери не заметил, когда уснул. Мысли утихли, убаюканные шумом моря и ровным дыханием чёрта рядом. Утро пришло неожиданно. Солнце ворвалось в комнату золотыми лучами, заставило зажмуриться. Эйвери потянулся и почувствовал, что Мэллис всё ещё лежит на нём, прохладные тентакли всё ещё обвивают его. — Доброе утро, — раздалось откуда-то из его плеча. — Доброе, — ответил Эйвери, всё ещё не открывая глаз. — Ты уже не спишь? — Да. Смотрел на тебя. Красивый, — серьёзно сказал Мэллис. — Ты всегда красивый. Даже когда спишь. И ты мой. Эйвери наконец открыл глаза. Мэллис смотрел на него своими невозможными полуночно-синими глазами с маленькими искорками звёзд, полными любви. Игрушечная акула, как всегда, была зажата между ними. Видимо, это новая традиция такая, да? — Ты снова с ней спишь, — сонно заметил Эйвери. — Она не ворчит, — отозвался Мэллис, и в его голосе послышалась улыбка. — И она часть нашей семьи. Ты сам её мне принёс. Спасибо. Мэллис, заметив, что акула сползла, аккуратно поправил её, пододвинув ближе к себе, и что-то тихо прошептал на своём языке. Эйвери не понял слов, но улыбнулся. Акула была частью их семьи. Всё было хорошо. Так хорошо, как не было никогда. Где-то там, на востоке, давно уже встало солнце. За окном шумело море. А в комнате, в маленьком доме у океана, два существа – человек и чёрт, что должны были враждовать, что пытались убить друг друга в первую встречу – лежали в обнимку, никуда не спеша, ничего больше не боясь. Всё началось у реки, с капканов и кровавых следов, с арбалета в дрожащей руке и страха в глазах раненого чёрта, и закончилось здесь, в доме у моря, пополам с акулой между ними и вечностью впереди. — Я люблю тебя, — прошептал Эйвери. — Я знаю, — ответил Мэллис. — Я тоже. Навсегда.

The end.