Твои любимчики

      Хуа Чэну снятся кошмары.       Он не понимает, каким образом. Не потому, что сам может кого угодно закошмарить, а потому что как, чёрт возьми, работает эта ваша демоническая физиология? Он ведь даже не спит, а кошмары снятся. И кровь по его венам давно не течёт, а утренняя эрекция стабильна вот уже почти три тысячи лет.       Он открывает глаз. Абсолютно голый божественный Се Лянь закинул на него во сне свою божественную ногу, божественной рукой обнял за талию, и с уголка его божественных губ на грудь Хуа Чэна стекает божественная слюна. Се Лянь улыбается чему-то. У него, похоже, со сном всё в полном порядке.       Физиологию Хуа Чэн пытается понять уже давно. Поначалу, конечно, как-то даже и не парился, принимая как должное то, что мог менять обличие себе и другим, и вообще, будучи призраком, его иметь; перемещаться из одного места в другое за долю мгновения, искажать пространство, ментально управлять своими бабочками и Эмином… Ну работает это всё, и пусть работает. А потом, когда его существование перестало вертеться вокруг поисков Се Ляня, и освободилось пространство для других мыслей, он всё чаще стал задумываться: А КАК ЭТО ВООБЩЕ ВОЗМОЖНО?!       У биологов искать ответы бессмысленно, потому что любое «био», попадающее в его организм, принадлежит исключительно Се Ляню. Зато когда физики заговорили про кванты и антиматерию, он прислушался. Вблизи. Когда он не притворяется лаборантом кафедры теоретической физики в Принстоне, он шатается по большому адронному коллайдеру и смотрит, как бьются друг о друга частицы. Но ничего толкового он не нашёл и здесь.       За сны вроде бы отвечает мозг. Мозга у Хуа Чэна тоже нет, а мысли есть. Сознание. Душа. Гэгэ говорит, что мы отличаемся от смертных только оболочкой, а души у нас те же. Нами движет то же, что и ими: страх, желание, любовь. Допустим. А кто там у нас разбирается в душе? Психологи? Ну-ну, думает Хуа Чэн. Как будто я шарлатанов никогда не видел. У меня их целый город.       Его Высочество просыпается и мурлычет:       — Сань Лан…       — Гэгэ, — Хуа Чэн улыбается во весь рот.       — Доброе утро.       — Божественное.       — Сань Лан, — шепчет Се Лянь еле слышно, не поднимая глаз, но еле заметно потираясь о бедро Хуа Чэна пахом, — а ты можешь, пожалуйста, сделать ту вещь, которую ты вытворяешь губами…       Хуа Чэн усмехается. Вот уже два с лишним тысячелетия они «вытворяют» друг с другом всё, что только возможно себе представить (и то, что нельзя — тоже), а Его Высочество остаётся Его Высочеством и никак не может начать называть вещи своими именами.       Конечно же, Хуа Чэн с радостью делает всё, о чём просит Гэгэ, и за мгновение до апогея отрывается и входит, чтобы в бессчётный раз в синхронном экстазе наполнить его своей тёмной ци.       Се Лянь кричит из душа:       — Чем займёшься сегодня?       — Сгоняю в Призрачный Город. Проверю, как они там без нас.       — Ты же говорил, что ничего не меняется.       — Нет, конечно. Я для профилактики, чтоб не расслаблялись.       О том, что иногда он просто скучает по своим подданным, Хуа Чэн скромно молчит.       — Передавай всем привет.       Это Се Лянь говорит, выходя из ванной в своём зрелом облике. Люди теперь живут дольше, взрослеют позже, и семнадцатилетний юноша, держащий антикварный магазин в Нью-Йорке, может вызвать подозрения.       Се Лянь хорош до безумия и в «сорок». Несколько седых прядей в тёмных волосах мерцают серебряными искрами: это Хуа Чэн когда-то внёс свой дополнительный штрих в его образ.       Всё ещё развалившись в кровати, он любуется и думает: удивительно, что за эти тысячелетия они друг другу ещё не надоели. Точнее, Се Лянь ему, разумеется, никогда не надоест. А вот Се Ляню его бубнёж про мерзких людишек может и осточертеть в один прекрасный день.       Ему снова вспоминается кошмар, и, когда Се Лянь уходит открывать магазин, Хуа Чэн решает: была не была. Взмахивает пальцем, и вот он уже записан на сегодня после обеда к лучшему в Нью-Йорке — если верить отзывам — психотерапевту. Расписание у неё, конечно, забито под завязку, но именно сегодня один из её клиентов обязательно застрянет в пробке.       До обеда Хуа Чэн всё же забегает в Призрачный город. Здесь всё выглядит как раньше, как он сам построил тысячи лет назад. Игорный дом совсем не изменился. На первый взгляд лишь кажется, что запросы другие, но быстро понимаешь, что все продолжают хотеть одного и того же. Когда-то лавочники приходили сюда расправляться с конкурентами. А в прошлый его визит криптобро просили, чтобы их вложения выросли в тысячи — нет, десятки тысяч! — нет, сотни тысяч раз!!! Ставка? Пенис, конечно. Хуа Чэн тогда знатно повеселился. Хотят работать меньше, а получать несообразно больше. В этот раз все шепчутся о нейросетях. Даже думать теперь никто не хочет. Тем более о реальной стоимости своих желаний.       Он уходит в Храм Тысячи Фонарей. Там пусто. Он подметает пол, перестилает постель, раскладывает кисти для каллиграфии в идеальный ряд. Они давно не ночевали здесь: Се Лянь слишком занят магазином.       Хуа Чэн качает головой и перемещается в приёмную психотерапевта. Уверенной походкой он входит в её кабинет.       Она стоит у окна и курит, а заметив его, торопливо тушит сигарету и безуспешно пытается выгнать дым наружу. Захлопнув створку, поворачивается к нему, удивлённо прищурившись.       — Вы на приём?       — Ну а куда ещё?       Хуа Чэн усаживается в кресло и забрасывает ногу на ногу.       — Я вообще-то в данный момент не беру новых клиентов, мистер…?       — Хуа.       — Мистер Хуа. Вас, я полагаю, записали по ошибке. Свободных слотов у меня нет и в ближайшее время не предвидится.       — И что же мне теперь делать? — с фальшивой растерянностью спрашивает он и немного меняет позу, убрав за ухо спадающую на лоб антрацитовую прядь и позволив облегающей красной футболке и чёрным джинсам выделить всё, что нужно.       Она то ли верит его переживаниям, то ли, совершенно забыв о профессиональной этике, ведётся на этот флирт, потому что отвечает со вздохом:       — Хорошо, мистер Хуа. Раз уж вы пришли, давайте проведём пробную сессию, и в конце я смогу порекомендовать вам кого-нибудь из своих коллег.       — А за один раз мы не справимся?       — Боюсь, быстрые ответы — не моя специализация, — она садится в кресло напротив. — Что вас сюда привело?       Хуа Чэн смотрит на её идеально вылизанный офис в бруклинском таунхаусе, на развешанные по стенам дипломы, на сумку Биркин на рабочем столе… Она вряд ли что-то поймёт. Но раз уж пришёл, то можно и начистоту. Всё равно в конце он сотрёт ей память.       — Я — князь демонов, — вступает он с козырей.       — Мхм, — она кивает, не изменившись в лице.       — А мой муж — бог.       Она улыбается. Он продолжает:       — Мне всё время снится, что озлобленная толпа раз за разом вонзает меч ему прямо в сердце, а я стою рядом и ничего не могу сделать.       — Почему не можете?       — Потому что ручек нет, — огрызается он.       — Ммм, — она опять спокойно кивает, — продолжайте.       — Это всё.       — Окей. И давно вам это снится?       — С тех пор как это произошло. В последнее время чаще.       — А. То есть вы оба пережили насилие.       Хуа Чэн молча пожимает плечами.       — На гомофобной почве?       — Нет. Просто люди — дерьмо.       — Хотите рассказать об этом? Вы не обязаны, конечно. Только если можете.       — Я могу.       — Окей. Когда это произошло?       — Три тысячи лет назад.       — Три тысячи?       — Плюс-минус пара сотен. Короче, это не так важно.       И он рассказывает всё — про то, как впервые встретил Се Ляня ещё мальчишкой, как пало Сяньлэ и Се Лянь был низвержен, и про ту самую ночь в хижине, когда Хуа Чэн был ничтожным, бесполезным призраком, который ничего не мог сделать, глядя на адские страдания того, кто был и остаётся для него всем на свете.       Он бы продолжил, но ей, кажется, пока хватит. Её взгляд, поначалу приветливый, постепенно темнеет, и она прикрывает рот рукой.       — Мне очень жаль, — тихо говорит она, когда Хуа Чэн берёт паузу, — что вам двоим пришлось это пережить. Это очень тяжёлый опыт. Никто такого не заслуживает. Но вы справились. Вы оставили это далеко за спиной.       Хуа Чэн фыркает.       — Да если бы!       — Нет? Продолжайте.       — Стоит мне только отвернуться, как он ввязывается в какую-нибудь историю.       — Историю какого рода?       — Да всё того же. Понимаете, он слишком любит людей. Именно от этого все его проблемы. Сколько раз я говорил ему, что они не заслуживают его заботы, а он…       — Приведите конкретный пример.       Он задумывается.       — Ну вот есть одна история, вы её слышали.       — В новостях?       — Ага, — он усмехается, — в новостях. Дело было так. Мы, наконец, поженились. Разобрались со всеми делами у себя дома и уехали путешествовать на неопределённый срок. Заслуженный отдых. Он действительно его заслужил после всего этого. Мы поколесили по миру, и в одном месте решили задержаться. Мужу там природа понравилась: море, озеро, лес, воздух хвойный. Я его обучил всякой столярке и мы открыли мастерскую. На рыбалку ходили, муж занимался самосовершенствованием… И у него появились местные друзья, слишком уж общительные. Вечно торчали у нас. А он, как всегда с этим своим «возлюби ближнего». Друзьям это понравилось, они стали своих друзей приводить, и начались эти постоянные сборища. А, он же ещё их лечил своими лекарствами. А я ему говорил: им не нужно знать, что ты такое можешь. Но он — это он. «Как я не помогу, если я могу помочь?» Ну и я, конечно, тоже молодец. Он ушёл однажды с этими друзьями гулять на озеро. Вдруг связывается со мной: у них там откуда-то голодная толпа, а у него с собой из еды только хлеба и рыбы немного. Просто он не может создавать что-то из ничего, а я могу. А вот отказать ему… — он тяжело вздыхает. — Пришлось слетать и помочь. Не оставлю же я его снова с недовольной толпой.       У психотерапевта брови ползут всё выше, но она не перебивает.       — А потом, — продолжает Хуа Чэн, — слухи об этом расползлись по всей округе. Местным властям подобные высказывания и благотворительность не понравились. А мне как раз нужно было отлучиться в свои владения, с собственными чертями разобраться. Я всё это время был с ним на связи и знал, что он поехал в город, и что его там взяли под стражу. Я его спрашиваю: тебе помощь нужна? А он говорит: да нет, всё нормально. И я только отвлёкся на минуту, а его, представляете, распяли. Я вернулся как можно скорее и сразу пошёл его вытаскивать из пещеры, в которую его потом спрятали. Когда вытащил, мы встретили этих его «друзей», и я высказал им всё, что о них думал.       — Мхм, — она поджимает губы. — И что дальше?       — Мы уехали оттуда. К другу мужа. Есть у него друг, тоже бог. Точнее, был богом, потом снова стал человеком, потом опять… там длинная история. Короче, он теперь шаманит в лесах Амазонки. Он нас давно звал в гости, и мы у него обосновались лет на пятьсот. Вот там было по-настоящему тихо и спокойно… Мы бы так и продолжали там жить, но муж долго на одном месте не может. И мы возвращаемся, а тут уже ТАКОЕ раздули из той истории… А из меня что сделали, вы понимаете?! «Искушение»?! Я?! Я просто не скрывал никогда, что они мне не нравились, вот и всё. Но ладно я. И ладно бы ему просто поклонялись, как раньше… Но они же начали убивать друг друга, прикрываясь им. А он — ну да, он бог войны. Но он всю свою жизнь занимается тем, что прекращает войны или пытается их избежать. Он участвовал во всех вооруженных конфликтах за это время и везде пытался сделать так, чтобы пострадало как можно меньше людей. А чем ему за это платили? Его просто убивали. Каждый раз. Он привозит гуманитарку в горячую зону, и его убивают за то, что он пытается донести её всю до тех, кому она нужна, а не делится с местными бандами, как от него требуют. Он работает в правительствах, занимается внедрением мирных стратегий, и за ним приходят лобби военпрома и фанатики-националисты. Они все — просто погань. Я не выношу их: левых, правых, либералов, консерваторов, зелёных, коричневых… Неважно, как они себя назовут, у них внутри одно и то же дерьмо. Они не могут без того, чтобы всем рассказать, насколько у них длиннее, толще и дальше стреляет. Они будут меряться чем угодно: деньгами, статусом, умом, моралью, заботой об обществе, любовью к ближнему… Любовью к ближнему! А потом они пасти рвут за любовь к ближнему, если это любовь не к тому ближнему или любишь ты своего ближнего не так и не туда! И любой из них пойдёт по головам, как только почувствует вкус силы и власти. Им всем наплевать друг на друга. И на него им наплевать… А он… Он всё равно продолжает им помогать, он верит в лучшее в них, раз за разом. А они раз за разом продолжают его убивать. Да, он не может умереть, пока я жив, но больно-то ему по-настоящему. Каждый раз, когда так происходит, он замыкается в себе на время, мы возвращаемся к обычной жизни, и каждый раз я надеюсь, что это насовсем. Но проходит лет десять, и его снова тянет пытаться что-то изменить… Почему он так поступает? Почему?!       Осознав, что перешёл на крик, Хуа Чэн замолкает.       Психотерапевт делает глубокий вдох.       — Смотрите, мистер Хуа, ко мне на приём пришёл не ваш муж. Почему он продолжает это делать и как с этим справляется — я не смогу вам ответить.       — Мне иногда кажется, что ему просто наплевать на себя.       — Вам очень больно от этого?       — Больно? — Хуа Чэн раздувает ноздри и сжимает подлокотник кресла до треска. — Да если бы не он, я бы их всех разодрал на кровавый дождь!       — Вам, наверное, тяжело жить в мире, переполненном христианской символикой? Когда всё вокруг напоминает о том, что вам пришлось пережить.       Хуа Чэн скрещивает руки и закатывает глаз.       — А когда ваш муж в последний раз занимался своей пацифистской деятельностью?       — Лет десять назад. До того, как мы открыли магазин.       — Ммм. Взгляните, что происходит вокруг. Вы, наверное, понимаете, что если это важно для него, то он недолго будет сидеть сложа руки. Даже если пока у него получается сдерживаться.       Хуа Чэн молчит.       — Это может быть причиной ваших кошмаров?       Он снова молчит.       — Вы с ним это обсуждали?       Он продолжает молчать.       — Может, стоит?       Он смотрит на неё испепеляющим взглядом.       — Вы боитесь показать свою слабость?       — Я? Слабость? — надменно усмехается он, еле сдерживая раздражение. — Я — великое бедствие, непревзойдённый князь демонов!       — Окееей, давайте я расскажу, как я это вижу. Ваш муж, как я понимаю, старше вас. Когда вы познакомились, за его спиной уже были кое-какие жизненные достижения, а вы были совсем юны, и вам хотелось соответствовать. И, похоже, вам всё ещё кажется, что вы его недостойны. Вполне резонно, что в таком случае вы боитесь задавать сложные вопросы, потому что они могут привести к конфронтации. Но знаете, почему вам нечего бояться?       Не дождавшись ответа, она продолжает:       — Вы сказали, что он отнёсся к вам без предубеждений с первой же секунды вашего знакомства. Как вы думаете, были бы вы сейчас женаты, не будь он человеком без предрассудков?       Хуа Чэн молча пыхтит и силой мысли виновато восстанавливает треснувший подлокотник.       — Если, несмотря на безусловное принятие каждого, кого он встречает на пути, он уже так давно именно с вами, значит, он видит в вас хорошее. Гораздо больше хорошего, чем вы сами видите в себе.       — Я не говорил, что во мне нет хорошего.       — Вы уже пятьдесят минут называете себя демоном…       — Князем демонов.       — Это уже мелочи. Мистер Хуа, не бойтесь разговаривать со своим мужем о сложном. Не бойтесь показать свою уязвимость. Делитесь страхами, — она улыбается. — Наше время вышло. Думаю, я всё же смогу найти для вас место в своём расписании, и надеюсь, что когда-нибудь вы будете готовы поделиться переживаниями начистоту, без иносказаний.       — Не нужно, я всё понял. — Хуа Чэн щёлкает пальцами, и она засыпает. К своему пробуждению она забудет об этой встрече.       Се Лянь уже закрыл магазин и вернулся в свой истинный облик. Он сидит на полу в одних трусах и чистит от грязи найденную на очередной помойке резную табуретку. Длинные шёлковые волосы струятся по голым плечам. У Хуа Чэна и сердца нет, но оно всё равно замирает от этого вида.       — Как дела в Городе? — улыбается Се Лянь.       — Всё хорошо. И все передают тебе привет. И — вот, — Хуа Чэн показывает пакет с лакомствами, — твои любимые.       — Спасибо, — Се Лянь встаёт, откладывает щётку в сторону, подходит к Хуа Чэну и, встав на цыпочки, целует. — Я скучал по тебе. И по Городу скучал. Давай сегодня переночуем в Храме, а завтра утром я не буду открывать магазин, и мы всех навестим вместе.       — Гэгэ… — улыбается Хуа Чэн в ответ, подхватывает его на руки, и они переносятся в Храм Тысячи Фонарей.       Се Лянь снова лежит щекой на его обнажённой груди и пальцем рисует цветы на его животе.       — Гэгэ, — неуверенно начинает Хуа Чэн.       — Да.       — А тебе не мешает, что везде распятия?       Се Лянь поднимает голову и смотрит ему в глаз.       — Нет… — он еле заметно улыбается.       — Тебе это не напоминает обо всех твоих страданиях?       — Ммм… нет, — улыбка становится ещё шире.       — Что тебя так веселит?       — Мне это напоминает о чём-то хорошем.       — Гэгэ?       — Ты же помнишь, как тогда всё было? Я хотел поговорить с местными властями, объяснить, что у меня никаких дурных намерений… Уже на месте я понял, что не получится. Я сразу подумал, что если просто испарюсь, они ребят из Назарета потом замучают допросами. Решил, пусть лучше меня официально казнят, и никаких претензий тогда ни к кому не останется. А там уже ты вернёшься, и поедем спокойно к Ши Цинсюаню есть, наконец, эти его волшебные листья. И всё. Собираюсь со стражей послушно на Голгофу, и тут до меня доходит, что у меня могут кольцо спереть, когда я притворюсь мёртвым. А вдруг я сознание потеряю от боли? Лучше не рисковать. Короче, я его спрятал.       Тут Се Лянь замолкает и краснеет. Хуа Чэн поднимает бровь.       — Куда?       — Ну куда-куда… Мне же дали только эту рогожу, чтобы прикрыть… непотребства.       — То есть…       Се Лянь кивает и краснеет ещё больше.       — И всё это время, по пути, потом на кресте, я думал только о том, что Сань Лан со мной. Во мне. Поэтому, понимаешь, когда я вижу распятия, я думаю об этом. О том, что ты со мной, а когда ты со мной, мне ничего не страшно.       У Хуа Чэна губы расползаются в улыбку, а потом он уже не может сдержаться и хохочет от всего сердца.       — Гэгэ-гэгэ. Три тысячи лет, и ты не перестаёшь меня удивлять.       — Я надеюсь, что смогу продолжать делать это ещё как минимум три тысячи лет, Сань Лан.       — Если эти твои любимчики не сожгут планету дотла.       — Переедем на какую-нибудь соседнюю, и тебя, наконец, ничего не будет раздражать.       — Буду ждать с нетерпением.       Се Лянь берёт кольцо, которое всегда — ладно, обычно — висит у него на шее, подносит к губам и целует. И если бы у Хуа Чэна была кровь, он покраснел бы сейчас в сто раз гуще, чем Его Высочество Наследный Принц Сяньлэ в свои самые невинные годы.