Одним миром мазаны

      Ивану, с каждым новым неизбежно наступающим днём, всё реже хотелось открывать глаза. Впрочем, права на такую роскошь как сон длиною в целое столетие у мужчины не было: не мог оставить его один на один с происходящим вокруг адом. Приходилось делать над собой усилие и отгонять эту навязчивую идею.       Вот и сегодня ленно разлепив очи, Брагинский не спешил подниматься с хладной лежанки, прислушиваясь: слабый ветер, шелест листвы за хлипким окном, еле различимая трель кукушки, грузные капли дождя методично барабанят по крыше землянки. Удивительно тихо для этого неспокойного года.       В собственной груди привычная тишина — нужды в том, чтобы тратить бесценные и существенно ограниченные силы для поддержания ровного сердцебиения не было. Как и желания, говоря откровенно. Зрительно пробежавшись по убранству их норы, своего шумного и куда более активного сожителя Иван в жилище не замечает. В буржуйке догорают два одиноких полена: видимо, с ухода немца прошло не больше двух часов. У этой же самой печки теперь на одно охотничье ружьё меньше, а на петле чуть выше теперь покоится только Ванькин плащ. На небольшом сколоченном наспех из берёзы столе покоятся две кружки и совершенно бесполезные плошки, чуть поодаль от утвари тускло горит керосинка. На стене криво устроилось радио.       Дождь за окном постепенно перерастал в ливень, но Брагинского это совершенно не волновало. Мыслями мужчина был не здесь, метафорически что-то склизкое мерзко клокотало под кожей от гнетущих предположений. Тяжело быть нечистью с ярко выраженной любовью к отчизне. Ещё тяжелее осознавать, что ты ни на что не способен повлиять: противоречие личной безопасности и долга перед родиной угнетает и от этого ощущения не спрячешься ни в горах, ни под землёй.       Хотя, Байльшмидт, вероятно, с ним бы поспорил, саркастично отплёвываясь от всякой “морализаторству подобной чуши”. И Ваня не может винить своего сожителя за такую позицию, ведь сам когда-то в имперские времена уломал его остаться, не уезжать обратно в свою мёдом помазанную Пруссию. Не смог отпустить. Вот и он теперь не может бросить Брагинского в этом треклятом лесу одиноко мариноваться без пищи под приевшиеся звуки бомбёжек до момента обнаружения бравыми партизанами. Всё закономерно, всё просто, как десять копеек.       Три характерных стука в дверь выводят Ивана из раздумий. Откинув плащ в его поле зрения вновь оказывается родная белобрысая макушка. Гилберт на контрасте с интерьером и полутьмой землянки воспринимался совершенно противоестественным: влажные от дождя белёсые чуть отросшие больше положенного пряди завивались на концах, а бледное лицо непреднамеренно передавало усталость, хотя живая полуулыбка и огонёк довольства в алых всполохах очей с этой болезненной бледностью выигрышно разнился.       Поставив две грузные фляжки на видавший деньки и получше стол, Байльшмидт стаскивает с плеча ружьё, возвращая его на законное место близь второго около печки-буржуйки. Опомнившись, мужчина подкидывает новое поленце в очаг. Иван его не окликает, просто выжидающе следит за действиями своего немца, подмечая приподнятое настроение по еле слышному бормотанию на родном ему языке и некоторой излишней активности.       Обоюдное молчание долго длиться не может и Гилберт, наконец оторвавшись от пламени, вновь подходит к столу, хватая одну из фляжек и лишь опосля обращается к Ивану:       — Радуйся, Ванька. Великому мне сегодня крупно свезло. Ни за что не догадаешься, что случилось, хотя можешь, конечно, попытаться. Факт остаётся фактом, сегодня мы не бедствуем и... Ещё дней пять точно не будем голодать!       — Гил... — хрипловато, от того холоднее нужного звучит голос русского.       — Не слышу благодарной речи в свой адрес или ты с голодухи разучился говорить? — невозмутимо елейно тянет немец, подтягивая со стола ещё и две кружки.       — Чья она? — приподнявшись с койки уточняет Иван, с недоверием и каким-то едва уловимым отчаянием осматривая флягу в жилистых бледных руках.       Гилберт, между тем легко парирует чужое растущее возмущение, пока наполняя только одну чашу вязкой кровавой жидкостью:       — Конкретно теперь — наша, а чьей она была до этого момента — это уж дело десятое. Пей молча.       — Нет, Гил, я так не могу. Она же... — в протестующем жесте Брагинский слабо отпихивает от себя руку немца с протянутой кружкой.       Да, голод действительно был. Он ощущался на уровне чего-то отвратительного и инстинктивного, как у дикого хищного зверя, который наконец дорвался до трапезы свежей дичью. Вот только... Даже у нечисти, способной испытывать это мерзопакостное желание насытиться и жажду испить до последней капли, были моральные рамки. Как минимум у Ивана они точно имелись и изменять своим убеждениям Брагинский не посмеет. Даже если это означало бы отказ от еды и спячку на долгие сто годков — всяко лучше, чем отбирать такой ценный для живых людей ресурс.       Однако Гилберт не намерен был сдаваться и смотреть на то, как его любимый русский дурак морит себя голодом в угоду своему душевному спокойствию:       — А ты через не могу, через не хочу и прочие глаголы.       — Не смогу я Гил, не стану у своих и у твоих пить. Тошно... Не могу, не могу... — возится, а потом в отчаянии закрывает лицо руками, защищаясь от чего-то незримого.       — Значит в спячку на целый век свалиться решил, а мне что прикажешь делать? Дурень... — Байльшмидт ворчит, покручивая тару с кровью в руках.       — Может и так, я уже ни в чём не уверен. — глухо отвечает Брагинский, всё ещё не в силах посмотреть немцу в глаза.       — Ванюш, ну сам посуди, какие "твои" и "мои"? Всё равно все одним миром мазаны. Но сейчас мы как и раньше сами по себе, а ты упёрся рогами в стену и заладил: не могу, не буду! — продолжает увещевать, только на сей раз более ласково, без привычного нажима в голосе, однако некоторый укор всё же сохраняется в его речи.       — Гил, родной, у меня принципы есть. Не могу, хоть убей меня второй раз, не могу...       — Какой же ты дубовый... — вздыхает тяжело, — Ладно, обожди. Цени мою заботу, знал же, что ты у меня Ванька тот ещё баран, вот и пей тогда кровищу у своего твердолобого сородича. — в процессе пояснений тянется ко второй фляге, наполняя пустую кружку более тёмной жидкостью.       — А где ты..? — наконец подняв взгляд на сидящего рядом немца и убедившись, что в этот раз ему предлагается уже что-то животное, мужчина с лёгким тремором в руках перехватывает тару из чужих не менее хладных рук.       — Тут рядом хуторок есть. Вернее сказать был... Зверьё разбежавшееся есть, а людей — нет. — не скупится на некое подобие шутки, отпивает из своей ранее наполненной кружки, после резонно требуя, — Так где слова благодарности честному добытчику?       — Да, спасибо, Гил... — и наконец русский припадает губами к горлышку сосуда, торопливо отпивая.       Да, не так сытно, как в былые деньки, но выбирая между полным желудком и чистой совестью, Иван всегда выбирал последнее. Хотя Гилберта за противоположный взгляд на бытовые проблемы не осуждал: они за годы сожительства уже достаточно притёрлись характерами, чтобы такие мелочи, как различные убеждения не становились причинами крупных ссор. Спелись, но каждый на свой лад. Такая себе мелодия, зато драматичная.