Грешный Лондон

Великая Британия давно уже не велика.  Столица порока, истинного греха народов. Когда-то люди стекались сюда за перспективами роста и лучшей жизни, сейчас находящиеся, попавшие, будущие люди уже заражены скверной. Осталась оболочка — имя, флаг, корона. Всё остальное прогнило. Страна держится на старых законах, старых деньгах и страхе. В Лондоне разлом особенно заметен: центральные районы утопают в блеске витрин и камер наблюдения, а ближе к окраинам — к Блэкмаршу, Холлоугейту — асфальт трескается вместе с жизнями. Здесь каждый сам за себя, и грехи лишь обнажают то, что раньше называли бедностью. Грех — это не болезнь, а валюта, одна из главных ценностей. Старые церкви ещё стоят, но их двери чаще закрыты. Библии пылятся под толстым слоем забвения. Оттуда вырывают удобные строки и приписывают их власти. Священники молчат. Или поют хором с богачами. Классов нет, но ты всегда знаешь, где твоё место. Особенно когда оно под ногами у тех, кто никогда не споткнётся.

ЗАБВЕНИЕ

Лондон просыпался неохотно — мокрый, тоскливый, с дыханием старика, что стелется в виде тумана по узким улицам. Особенно густо он ложился на район Холлоугейт, в котором живет Кай, будто город пытался спрятать эту язву от самого себя. Мокрый, тоскливый, пахнущий сыростью и мхом, он казался живым существом — старым, вечно недовольным, с тяжёлым дыханием. Дом, в котором они жили с матерью, стоял в переулке с заброшенной булочной, выцветшими граффити и проводами, свисающими как старческие вены с крыш. Кирпичная кладка покрыта пятнами плесени, окна с облупившимися рамами. Комната Кая — холодная коробка. Стены выкрашены в серо-бежевый цвет, на которых когда-то висели постеры, но теперь они покрыты следами от скотча. Шкаф скрипит при каждом движении, одежда — из секонд-хенда, почти вся на размер больше. Угол стола отбит, лампа мигает — электричество тут иногда капризничает. Он проснулся не потому что хотел — потому что сработал старый будильник, надтреснутый и звонкий, как голос матери в плохой день. Привычка игнорировать боль в голове от этого звука — это всё, что у него есть. Открыв глаза Кай таращился на потолок разглядывая дивные узоры созданные плесенью, что-то новое? Нет. — Вставай уже! — прозвучало из кухни, глухо, как будто голос доносился сквозь три слоя бетона. — Каша стынет, а я тебе не миллионерка, чтобы подогреть ее снова! Кай сел на край кровати, прикрывая глаза рукой. Свет пробивался сквозь жалюзи полосами, как решётка. На обветшавшем стуле весели его штаны — одни из немногих целых, но на колене всё равно виднелась зашитая дырка. Он натянул их молча, как натягивают маску. Кай подошёл к зеркалу. Тусклое стекло в трещинах отражало его лицо размыто — каштановые волосы, неровно подстриженные, остались после последнего и долгожданного похода к парикмахеру на районе за накопленные за долгое время деньги. Зелёные глаза. Правый — с родимым пятном, ржаво-рыжим, единственной изюминкой на его лице. Он смотрел на себя и пытался понять — кем он сегодня будет. На кухне пахло молоком. Кислым. Мать смешала его с овсянкой и добавила сахар, так что Кай ел молча, не жалуясь. Он знал, что жалобы здесь — это роскошь. — Сегодня в школе как? Контрольные есть? — спросила мать, подперев подбородок ладонью. Её ногти были обгрызены, волосы собраны в неровный пучок, и под глазами залегли синяки — не от побоев, от бессонницы. — По истории. — Ну, смотри. Не смей запороть, прям как твой отец мою жизнь, тот еще бездарь, жду хорошую оценку. Кай кивнул. Он не знал, что сказать. Отец — это тень, имя, которое мать использует как проклятие. Ни фотографий, ни писем. Только гнев. Или что-то хуже гнева — пустота. Но была одна единственная вещь напоминающая отца, часы на руке Кая. Минутная стрелка походила на ключ, сами часы были уже не рабочими и старыми. На циферблате застыло идеальное время чтобы убраться. — А что на обед приготовишь? — спросил он, не потому что ждал следующий прием пищи. Ему просто хотелось, чтобы гнетущую тишину что-то прервало, даже если это будет скрипучий голос матери. — Хлеб с фасолью. Что, хочешь, чтоб я тебе стейк пожарила? — Она усмехнулась, но в голосе не было веселья. — Или может бутерброд с икоркой, как у этих выродков из Кенсингтона? Кай снова промолчал. Он знал, кого она имеет в виду — тех, кто носит одежду без дыр и ходит в школу, где на обед дают еду, а не резиновое нечто. Их школа стояла на границе двух миров. С одной стороны — убогий район, где жили такие как он. С другой — зачищенные улицы, новые фасады, дорогие машины. Учителя старались быть одинаково строгими ко всем, но Кай знал: дети из хороших семей улыбались увереннее, отвечали громче, и к ним не цеплялись за вид прически или запах старой куртки. На уроках он сидел у стены. Он не был ни лучшим, ни худшим. Он был… ничем. Пограничьем. Тенью между отличниками и провалившимися. Его не замечали. И это его устраивало. Как обычно. Пока он не начал замечать сам. Как те, кто уверен в себе, двигаются иначе. Как смеются. Как спорят с учителями. Кай ловил их жесты, мимику, интонации. И пробовал примерить. Не как маску — как новую кожу. Она практически всегда подходила. И в такие моменты… Он ощущал что-то. Глухое. Тёплое. Как будто внутри кто-то просыпается. Смотрит через его глаза. И хочет взять больше. Доев, парень накинул первую попавшуюся куртку из тех трёх, что висели у двери и не дождавшись от матери доброго слова или какого нибудь пожелания удачи, обувшись, Кай вышел из дома, плотно захлопнув за собой дверь — иначе она не закрывалась. Замок давно заедал. Подъезд в прочем не отличался от квартиры, такой же старый и разваливающийся как всё и все в этом районе. Под ногами хлюпнула лужа. На асфальте лежали пакеты, промокшие листовки и вчерашний хлеб, который кто-то выбросил вместе с картонной коробкой из-под молока. Запах — влажный, как будто весь воздух в районе прошёл через старую мочалку. Кай шёл быстро, руки в карманах, плечи чуть подняты. Куртка — тёмно-синяя, когда-то стильная, теперь старая. Под ней — серый свитер, который колется. Туфли разные — левые новее. Подарок от какого-то фонда, не подошли другим детям. Он шёл мимо домов, похожих один на другой: облезлые фасады, мусорные баки, машины без колёс. Люди на улицах почти не смотрели в глаза — все надеялись быть незаметными. Из вежливости? Нет, это скорее из-за страха. Только пара бродяг создавали шум: курили, кашляли, с самого утра выпивали и бормоча что-то себе под нос стояли у заброшенного магазина. Впереди маячила школа — здание из красного кирпича, с металлической оградой и облезшим гербом. На фоне дождливого неба оно выглядело как тюрьма, только с окнами пониже и без решёток. Кай шёл, не отрывая взгляда от земли. Он знал, что лучше не встречаться глазами ни с кем. Улица — не место для взглядов. Особенно в его районе. Он вспомнил, как в детстве его дразнили. “Тихоня”, “глазастик”, “пятно-глаз”. Его били не часто, но обзывали — с удовольствием. Тогда он начал замечать, что если говорить чуть громче, как Марк из класса, или задирать подбородок, как Кейд, то дразнить начинали меньше. Он начал копировать. Сначала случайно, потом — специально. Это работало и в эти моменты на душе становилось легче, но приходило ощущение пустоты. Всегда. Сейчас он двигался, как Джейк — один из уверенных. Руки в карманах, плечи расслаблены, лицо каменное. Только внутри — тревожно. Он поднял глаза, проходя мимо автобусной остановки. Там стояли другие школьники. Кто-то смеялся. Девчонка в новом пальто выкладывала что-то в сторис. Парень с наушниками качал головой в такт музыке. Они были живыми. В них было что-то, чего у него не было. Кай опустил взгляд. Под ногами — трещина в асфальте, похожая на шрам. Школа уже близко. Когда он вошёл в здание, его встретил запах плесени и дешёвого дезодоранта. Школьный холл был серым, как и всё вокруг — будто специально покрашен в цвет забвения. Стены с облупившейся краской, доска объявлений, где висела заметка о “дне спорта”, который точно будет не для него. Кто-то толкнул его в плечо, проходя мимо. — Не спи, дебил, — сказал голос, и засмеялся. Кай не обернулся. Он даже не знал, кто это был. Просто очередной силуэт. Он открыл шкафчик. Там была тетрадь, пара книг, пожеванный карандаш. Кай на секунду задержался, глядя на своё отражение в металлической дверце. “Скучный. Слишком скучный”, — подумал он. Он знал — никто не вспомнит его, если он завтра исчезнет. В этом было что-то ужасное… и странно комфортное. Но внутри что-то начинало шевелиться. Необъяснимое. Как будто кто-то смотрел на него изнутри, оценивая. И ждал, когда он сделает первый настоящий выбор. Кай зашёл в класс, как обычно — за минуту до звонка. Его место у стены, третья парта от окна. Никто не обращает внимания. Здесь все заняты собой: одни перешёптываются, другие листают телефоны, кто-то уже дремлет, откинувшись на спинку стула. Он пробежался глазами по рядам. Илайя — как правило всегда в центре внимания, девушка которую провожают взглядами все парни и некоторые девушки, сейчас сидит и кокетливо ест чупа-чупс, разодета в самые модные и стильные шмотки сезона и накрашена косметикой – грим для того чтобы скрыть истину. Исаак, уже готов тянуть руку для ответа учителю, видимо забыв что сейчас будет контрольная, всегда уверенный в себе, по сравнению с ним другие кажутся букашками, возможно, считает так только он. Иоанн, его брат, готовится спорить с учителем — ещё не пришёл, но спор уже готов, конфликты питают его, стремление к развитию спора вызывает у него неимоверное желание никогда не прекращать. Руфь, иммигрантка из Индии которая перевелась в их класс в конце прошлого года, ест чипсы прямо на парте, громко хрустя, на удивление, даже её класс принимал и воспринимал больше чем Кая который в этом обществе с первого класса. Возможно, единственный светлый луч в этом царстве теней, Руфь всегда была милой и более снисходительной к Каю чем остальные. Каждый варится в собственном соку, и, как казалось Каю, в этом классе никто никого толком и не замечает. Он сел, опустив плечи. На нём все также— старая куртка, с катышками на рукавах и заедающей молнией. Под ней — серый свитер, чуть великоват. Одежда давно потеряла форму, как и его лицо в глазах других. Невыразительный. Незаметный. Удобный. — Класс, у нас новенькая — сказал учитель проходя в класс. За ним в дверях стояла девочка. Маленькая, с прямыми чёрными волосами и двумя косичками. Глаза чуть опущены, губы сжаты. На ней — аккуратная форма и старенький рюкзак. Она прошла в класс так тихо, что, казалось, воздух даже не шелохнулся. — Это Нана Аманэ. Переехала из Японии. Надеюсь, отнесётесь с пониманием. Никто ничего не сказал. Несколько человек фыркнули. Кто-то уставился в окно. Кай взглянул на неё мельком и сразу же отвёл взгляд. “Такая же чудачка, как я. Просто ещё одна мышь.” Ранний вердикт в голове Кая. Он больше о ней не думал. Учитель достал листы с контрольной — история. Древний Лондон, войны, короли, предательства. Для всех это просто даты и имена. Для Кая — это ещё один непосильный груз на шее. Задания лежали перед ними, словно ножи, готовые впиться. Кай посмотрел на страницу и почувствовал, как в горле пересохло. Серые буквы и цифры казались невыносимыми. Его мысли метались, а руки дрожали, будто их заставляли подчиняться чему-то чужому. Взгляд Кая невольно скользнул по Нане, сидевшей на соседней парте. Она тихо сидела, сжав губы, словно готовясь к битве, которую никто не видел. Казалось, что она уже проиграла, но не сдавалась. Время текло медленно, будто вязкое масло которое мама добавила в кашу, и каждый миг становился пыткой. Кай сосредоточился на своей контрольной, но мысли о городе, о матери, о том, что никто здесь никого не спасёт, пронзали его сознание, не давая покоя. Контрольная пахла разочарованием и чернилами. Класс шумно шептался до начала контрольной, но Кай молчал от самого начала. Он смотрел на спину мальчика перед собой — Тоби. Тоби был тем, кого называли «рожденным для успеха»: ровная осанка, чистая тетрадь, ясный взгляд. Отвечал он всегда чётко, писал — без помарок, а говорил так, будто его слова заранее одобрены каким-то супер важным комитетом. Никто не понимал почему такое талантище застряло в этой дыре. Кай никогда не завидовал ему открыто. Он просто… наблюдал. Проглатывал его движения глазами. Как Тоби сидит. Как кивает, когда читает вопрос. Как двигает пальцами перед тем, как начать писать. «Если бы я был им… Может тогда маме было бы не стыдно за меня» — мысленно сказал Кай и напрягся, как перед прыжком. Что-то щёлкнуло внутри. Рука сама потянулась к ручке. Он не знал ответов — но знал, как бы ответил Тоби. Писал чужим почерком, чужими словами, даже дышал чуть по-другому. Кай задал вопрос сам себе: так почему не быть как он? — и внутри что-то перестроилось. Никакой магии, только интуиция, точная, как хорошо отрепетированная роль. Осознание. Он не списывал. Он становился. Но чем дольше это длилось, тем пустее он себя чувствовал. Мозг работал, рука писала — а внутри было целое ничего. Ни чувства, ни уверенности. Ни себя. Он чувствовал, будто его душа временно пропала, а вместо него осталась просто… оболочка, хорошо подогнанная под чужую форму. Когда он сдал листок, Тоби повернулся и случайно встретился с ним взглядом. Мгновение — и Кай ощутил: он даже моргнул так же, как Тоби. Он не знал, заметил ли кто-то. Но если бы Тоби задержал на нем свой взгляд чуть дольше… возможно, он увидел бы идеального себя в отражении чужих глаз. Не придав значения Кай с улыбкой задержался возле парты Тоби, стараясь смотреть мимо глаз. – Надеюсь у тебя будет хорошая оценка! Ты заслужил. – Я в этом не сомневаюсь, а у тебя там что? Даже проходной бал не наберется, а? – с раздражающей самоуверенностью процедил одноклассник. Болючая язва на ноге, гниет, от этого противно. – Посмотрим. – не показывая явного раздражения окутавшего душу ответил Кай не снимая с лица улыбки прошел дальше по скрипящему полу и сел за свою парту. Фальшь. Прозвенел звонок оповещающий о конце пыток на 10 минут, Кай поспешил удалится из класса, за ним последовали другие, в этот раз он выходит не один из последних. Первый. Следом за ним из класса, расталкивая одноклассников, выбежала Нана. Она постаралась не задеть Кая, но при этом очень хотела поймать его взгляд…