Кафе на перекрёстке времён.

‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤКак и всё в жизни Минхо, всё должно было длиться ровно столько, сколько было запланировано. То есть: одна ночь. Он просыпается — Хёнджина нет. Мир снова в порядке, квартира снова принадлежит только ему и его невротичному коту, а парад странных людей остаётся где-то за пределами порога. Но, как водится, план провалился на стадии «просыпается». Хёнджин остался. Он не шумел. Он не ходил по квартире, не пил воду прямо из горлышка бутылки, не смотрел в упор и не ломал технику — в этом Минхо был, признаться, слегка разочарован. Он просто был. Где-то на балконе, за полусдвинутой дверью, среди каких-то тряпок, алюминиевых панелей и инструментов, которые он выпросил у старого соседа с пятого этажа, уверяя, что «чинит отопление». Микроотопление. Локальное. Межвременное. Минхо уже перестал слушать, если честно. Сначала он думал — пару дней. Потом — неделю. Потом понял: этот человек не исчезнет. По крайней мере, пока не соберёт обратно свой временной чемодан с непонятными лампочками и антеннами, который подозрительно походил на сгоревшую микроволновку. Каждое утро повторялось с дьявольской точностью: Минхо вставал первым, с обречённым вдохом подходил к кофемашине, и почти всегда находил на столе странный завтрак. Овсянка, но почему-то с зелёным перцем. Яичница, но с мёдом. Тосты, обмазанные... нутеллой и кимчи. Вкусно? В каком-то извращённом смысле — да. Безумно? Абсолютно. — Ты готовил это во сне? — однажды спросил он, уставившись на тарелку, как археолог на доисторический артефакт. — Это блюдо из моего времени. Завтрак оптимальной энергоёмкости, — бодро объяснил Хёнджин, даже не оборачиваясь от балкона, где его руки возились в какой-то схеме с проводами. — Оно ускоряет метаболизм и стабилизирует уровень глюкозы. А ещё... вкус необычный, да? — Скажем так, у меня теперь новый жизненный опыт. Травматический. ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤИногда, по вечерам, когда он возвращался с работы с больной спиной и головой, гудящей от заказов и чужих разговоров, он находил Хёнджина спящим на полу посреди балкона, накрытым его же курткой. Или сидящим в кресле с блокнотом, куда он что-то чертил тонким, нервным почерком, иногда зачеркивая, иногда ожесточённо комкая страницы. Один раз Минхо попытался заглянуть — и получил такую гневную вспышку, что решил: окей, даже у временных пришельцев есть личные границы. Он задавался вопросом, зачем ему это всё. Почему не выгоняет? Почему продолжает приносить ему чай, когда тот кашляет от пыли на балконе, и закрывает окно, когда становится слишком прохладно? Он даже пару раз постирал его одежду — просто потому что она всё ещё лежала в ванной, а терпение Минхо не бесконечно. И всё же — он не жаловался. Не ломал ничего. Не шумел. Он просто... жил. Как тихий эксперимент, как временное нарушение привычной оси времени — не Минхо или квартиры, а где-то внутри него самого. Они почти не разговаривали. За исключением мелочей. — Кот снова попытался меня убить, — говорил Хёнджин, садясь на подоконник с чашкой чая. — Он просто проверяет твои рефлексы. Сырник — стратег, — сухо отвечал Минхо, бросая сумку и садясь рядом. — Я думаю, я близко, — однажды признался Хёнджин вечером, когда дождь за окном бил по карнизу, и свет от уличных фонарей размывался в лужах. — Я чувствую это. Ещё пару дней. Может, неделя. И в его голосе звучало что-то похожее на... печаль? Минхо не спросил. Он просто кивнул. Он не хотел знать, что будет после «ещё пары дней». Он не хотел заранее расставаться с кем-то, кто варит безумные супы, чинит антенны из ложек и однажды починил его старый будильник, потому что «его тиканье нарушает пространство сна». ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤКаждый день заканчивался одинаково. Они сидели в тишине. Минхо — с книгой. Хёнджин — со схемами. Кот Сырник — где-то между, под пледом, уже без прежней враждебности. Квартира больше не была только Минхо. Она стала временной станцией. Пристанищем. А может быть, чем-то большим. Но ни один из них не решался это проговорить. Потому что оба знали: времени мало. И каждый день мог стать последним.

‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤ‎ㅤОни не разговаривали больше. Только звуки кухни, треск чайника и еле слышный скрип деревянного пола под босыми ногами. Минхо был уставшим. Не просто физически — глубоко, где-то внутри, где даже сон не помогает. Этот день тянулся, как пережёванная жвачка, и всё, чего ему хотелось — тишины и одиночества. Но, по странной иронии, именно в присутствии Хёнджина он чувствовал себя тише всего. Он вернулся в гостиную с двумя чашками. Хёнджин всё ещё сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Он даже не смотрел в сторону Минхо, просто держал ладони на коленях, как будто ждал, но не торопил. Он и не требовал — просто был. — Вот, — негромко сказал Минхо, протягивая чашку. — Горячее, осторожно. — Ты всегда такой заботливый, когда злишься? — Хёнджин принял кружку двумя руками, будто ему было холодно. — Я не злюсь. Просто... устал. — Знаю. Я же тебя слушаю. Даже когда ты молчишь. Минхо опустился на диван, тяжело выдохнув. Стопы едва касались пола. Он вытянул ноги, откинулся назад, прикрыл глаза. — Ты странный. — Ты тоже, — мягко отозвался Хёнджин. — Просто хорошо это прячешь. Молчание повисло между ними. И в нём было что-то хрупкое, как плёнка над кипящей водой. Её легко было нарушить. Но никто не спешил. — Тебе удобно на этом матрасе? — спросил Минхо вдруг, чуть повернув голову. — Нет. Он слишком мягкий. И пахнет тобой. — Это жалоба или признание? Хёнджин посмотрел на него. И в этом взгляде не было иронии. Только спокойствие. — И то, и другое. Минхо сглотнул. Почему-то горло сжалось, как будто в нём застряли слова, слишком честные, чтобы сказать их вслух. Он отставил чашку на пол и опёрся локтями о колени. Напряжение сидело в плечах, в пальцах, в висках. Он чувствовал, как Хёнджин двинулся ближе — не навязчиво, не вторгаясь, но всё же преодолевая тот крошечный отрезок пространства, который по инерции должен был оставаться пустым. — У тебя дрожат руки, — шепнул он. — Ты не привык к чужому теплу? — А ты что, — Минхо чуть усмехнулся, глухо, беззлобно, — считаешь себя тёплым? Пауза. Хёнджин слегка наклонился вперёд. — Я не знаю, каким я был. Или буду. Но здесь — с тобой — я чувствую, как возвращается что-то человеческое. Как будто я снова умею хотеть... остаться. Хотеть... тебя слушать. Смотреть. Слова висели в воздухе, как дождь, застывший перед тем, как ударить по земле. Минхо сидел, не двигаясь, но сердце билось где-то в горле, точно сбившееся с ритма. Он не знал, что ответить. И, возможно, впервые — не хотел знать. Он медленно поднял взгляд. Их глаза встретились. Не было ничего сверхъестественного, никаких громких признаний или касаний, но именно в этом молчаливом взгляде всё и случилось. Очень тихо. Очень пронзительно. Потому что в глазах Хёнджина было не «я влюблён». А было: «Если бы ты попросил — я бы остался навсегда». Минхо моргнул. Перевёл взгляд. Сделал вид, что ничего не понял. Хотя понял. И Хёнджин ничего не сказал. Не настаивал. Только сжал чашку крепче, будто в ней было нечто, что держит его здесь. И, может быть, правда держит. Минхо остался на диване, не пошёл в комнату. Он притворился, что заснул. И даже когда почувствовал, как кто-то накрыл его пледом — не пошевелился. Потому что ему нравилось, что за ним кто-то пришёл. Даже если этот кто-то пришёл из другого времени.