Дорога мертвеца

— Бежать? Уинстон хмурится, кривит рот, колеблется: верю — не верю, верю — не верю, щёлкает в голове стрелка метронома. Может быть, намерения у Луизы Манишек и впрямь благородные: не свята ли обязанность жены быть с мужем в радости и горе? — да и то, как Яков хватает её за руку, когда Уинстон со щелчком взводит курок, не похоже на игру: недостаточно драматично, чрезмерно пугливо, — но Уинстон знает не хуже самой Луизы, что она везёт в дорожном чемодане под тёплой кофтой. Да, женщина. И что с того? Пэне тоже родилась женщиной, но волкодавы Хана-старшего слушались её, как щенки, — а ведь Пэне тогда была вдвое младше Луизы. — Руки вверх. — Пожалуйста, герр Уинстон! Он не виноват, правда! — Допустим, — настороженно отвечает Уинстон, не опуская пистолета, но всё-таки снимает взведённый курок: впрочем, железный палец, начиненный восемью патронами, пока что нацелен прямо в голову Луизы Манишек, в точку меж глаз. — Значит, сойдёте на полустанке. Женщина, облизывая пересохшие губы и выдавая волнение, нервно косится то на банки с соленьями, ящики и консервы, то на уже отпертую дверь импровизированной вагонной тюрьмы. — Никто не заметит. Только… ну, не шумите, когда мы уйдём. Хорошо? Уинстон молчит некоторое время, прежде чем опустить руку и, не моргая, вновь сунуть оружие за ремень под расстёгнутым кителем. — Луиза, можете быть со мной честной? — Молчи, — шепчет Яков, хватая её за локоть; у тощего Якова светлые волосы и голубые глаза, и, наверное, лет десять назад он не выглядел так плохо. Десять лет назад всё было по-другому. — Не могу обещать, — вскидывает Луиза подбородок, но от хватки не отшатывается. — Химические наркотики в вашем багаже. Что-то не складывается. Говорите, муж попал к бандитам, и его бандиты заставили? Зачем вам с собой партию возить? — Я… Луиза оглядывается ещё нервнее, но в её взгляде расцветает упрямство. — Не твоё дело, чёрт возьми. Мы живём как можем. — Я же говорю, молчи, — шипит Яков ещё злее, схватив уже за плечи. — Сама разберусь, где молчать, а где нет, Ясе! Уинстон испытывает небывалое облегчение из-за того, что несколько дней назад потребовал в знак оплаты пистолет. Луиза выглядит раздражённой и абсолютно отчаявшейся: будь всё иначе — мозги Уинстона украсили бы стену складского вагона. — Луиза, я просто хочу знать. — Зачем? Уже завтра забудешь, ты, министерская крыса. Ты же так… тебе всё равно, ты меня просто в рапорт впишешь. Да? Я… Яков обнимает Луизу, прижимая щекой к латаной верхней рубашке, — тёплая, такие носят вместо куртки, — когда у той начинает надламываться голос; поначалу его взгляд являет собой живую иллюстрацию слова «упрёк», но затем наполняется ещё бóльшим непониманием, чем прежде, когда Уинстон, переступив через порог и вскрыв в тамбуре вещевой чемодан Луизы, — гляди-ка, заранее принесла, — швыряет ей кофту. — Прибудем на полустанок через минуту. Сегодня ветрено. Замёрзнете. — Ты нас сдашь, — отвечает одними губами Луиза, совершенно не покрасневшая, с сухими глазами: кажется, слёзы у неё закончились. — Живо!!! Уинстон пугается собственного окрика, — слишком уж он похож на лай цепной собаки, — и смотрит на беглецов, больше не сказав ни слова, всю ту минуту, пока «Поставщик решимости» стоит посреди ржаного поля, — чёрный, надменный, словно вспахавший металлическим следом землю. У Якова соскальзывает нога на нижней ступеньке, и он чуть не роняет чемодан, но Луиза помогает его подхватить и вовремя подставляет локоть, и они бегут через поле, срезая путь дугой. «Ты хороший человек, Уинстон Смит. Они ведь и впрямь уйдут», — скребётся в голове то ли упрёк, то ли сочувствие. Уинстон достаёт пистолет, сжимает, взводит курок, целится с правой руки, закрыв правый же глаз и отведя прицел подальше от Якова Манишека, — он в чёрной рубашке, и его голова светлее, чем у жены: лёгкая мишень, особенно посреди колосьев, — и нажимает на спусковой крючок, как только поезд начинает движение. Пуля срезает несколько колосьев, намертво перебив стебли, в пяти-шести метрах от Якова; Луиза впервые кричит во весь голос, Яков обнимает её, закрывая собой, и, обернувшись, выкрикивает через плечо грязное площадное оскорбление: — Ты, …! Уинстон смотрит ему вслед, суёт пистолет под китель, привычно застёгивает воротник по горло и, вернувшись в складской вагон, запирает на поворот ключа дверь, а затем выдвигает для себя стул и садится, улёгшись локтями на спинку, — надо дождаться, пока охрана проснётся: у младшего надзирателя, веснушчатого, спящего неестественно-мёртвым сном, нехорошо подвёрнута рука, и, наверное, ему придётся разминать затёкшие пальцы. Уинстон Смит лжёт себе, что он пытался.