Дорога мертвеца

Уинстон дожидается Мишель в тамбуре, подальше от лишних глаз, — она часто выкуривает там сигарету-две, и Уинстон ещё в первый день подметил, что эта рослая девица никогда не надевает свою старую лиловую кофту, если выходит покурить днём, когда мимо нет-нет, да и пройдёт из вагона в вагон кто-нибудь. Никого не красит, когда носишь на плечах печать былой бедности. Мишель затягивается, выдыхает, приобняв себя за локоть, смотрит на Уинстона сверху вниз с высоты своего роста, снисходительно щуря глаза. Мишель самоуверенна, красива и явно знает об этом, и Уинстон злится на себя, замечая её снисходительность: будь она явнее уязвима и не очень-то хороша собой, и всё было бы иначе. Наверное. — Принёс, красавчик? Уинстон щурится в похожей манере, показательным жестом фокусника вынув из-за пазухи сложенные вдвое облигации, и сжимает их меж фаланг среднего и указательного пальцев так крепко, чтобы невозможно было выхватить. День ещё не клонится к закату; Мишель оставила кофту и перчатки в чемодане, и её предплечья покрылись гусиной кожей на сквозняке. — Допустим. — А ты славный, — улыбается Мишель, зажав сигарету во рту. — Принёс обе, как ты и просила. — Ох, уже на «ты»? Чудесно. — Чтоб ты понимала, чёрт возьми, Прибула-младший теперь на меня косится. — Ох, бедняжка. А Станиш? — Ему это лишь в облегчение. Ну, по крайней мере, помирились и в вагоне-столовой здороваются. — Вот видишь! Я же говорила, что эта наша маленькая авантюра их примирит. — Забирай уже, мне твои бумажки без надобности, лишняя головная боль только. Своих выше головы хватает. Мишель неторопливо докуривает, тушит окурок об каблук туфли и выбрасывает в окно, а Уинстон демонстративно цепляется взглядом то за дверь, то за лицо Мишель и её светлые волосы, предпочитая не смотреть на то, как женщина, склонившись для тушения сигареты, являет миру застёжку чулка в разрезе платья. Только хуже становится: глаза у Мишель зеленоватые. Правда, у Пэне они были тёмные, серьёзные, цвета жабьей кожи, а у Мишель — как синева солёной воды, омывающей ноги и промачивающей ботинки насквозь. Давным-давно, когда ещё были живы родители, дядя Амос и сестра Сусанна, Уинстону тогда-ещё-никакому-не-Смиту довелось побывать у моря, — у волн, набухших нанесёнными приливом водорослями, был именно такой цвет. Мишель сжимает облигации двумя пальцами, но Уинстон даже не думает отдавать их сразу: если Мишель решила играть с ним — тогда и он чуть-чуть поиграет. По крайней мере, попытается, ибо пока что обвинять её не в чем: Мишель скрытна, осмотрительна, не везёт ничего запрещённого, не читает книг Пола Уильямса, — только газеты с новостями, — и даже не курит в купе, что не запрещено, но, по крайней мере, за это её можно было бы упрекнуть. А остальное — ерунда: какой полоумный обвинил бы молодуху в том, что она — о ужас! — строит глазки работникам поезда и смеётся над шутками повара Тома в столовой? — Ты поёшь. — Разве это запрещено? — Будет запрещено, — отвечает Уинстон ещё тише прежнего. — Ты пела балладу старого Сизета. За неё людей уже брали, забыла? Тебе ещё неделю ехать, веди себя осторожнее. — Siset, que no veus l'estaca, on estem tots lligats, — ровно настолько же тихо заводит Мишель по-вальвердиански. — Чш-ш-ш! Дура! Уинстон тут же прячет руку с бумагами в карман, порывисто зажимает рот пассажирки ладонью, — Мишель, не растерявшись, ловко кусает его пальцы сквозь ткань перчатки, и секундой позже Уинстон клянёт себя за торопливость: мимо по тамбуру, ссутулившись из-за роста и широких плеч, проходит один из охранников и, заметив, как кондуктор трогает лицо Мишель, одобрительно свистит. — Ты это специально сделала, — шикает Уинстон, уже безо всякого сопротивления позволяя ей забрать облигации. — Сработало же, — фыркает Мишель, — пускай думают, что ты со мной заигрываешь. Дело обычное, в поездах с молодыми женщинами такое случается. — Дрянная девка. — Брось, тебе же нравится! Если бы в мире не было дрянных девок, вы бы со скуки взвыли. Пальцы Мишель на пару секунд задерживаются на его, умело огладив вместо того, чтобы просто взять краденое, и рука Уинстона вздрагивает, словно по запястью пустили разряд тока, — а ведь он по-прежнему в плотных форменных перчатках. Нет, пожалуй, тут достаточно просто-напросто того, что Мишель Шиманская — женщина. У Мишель коротко обрезанные округлые ногти, мозоль на большом пальце и морщинки у глаз, — не те, которые пролегают оттиском по коже, когда часто смеёшься. — Будь осторожна. — Segur que tomba, tomba, tomba, ben corcada deu ser ja, — хрипло поёт Мишель, небрежно складывая облигацию вчетверо и суя в декольте. — Послушай, красавчик, это и правда твоя фамилия? — Моя, — отвечает Уинстон. — Врёшь. Она удобная.