Быть с тобой — быть собой

      Чонгук интересный человек. Я заметил это с первой секунды нашего знакомства. В его глазах нельзя было распознать неприязнь или вожделение, с какими я часто сталкивался, выходя за пределы гримёрной комнаты, в которой моё лицо делали кукольным.       Я не был «кукольным», но во мне видели хрупкую красоту, искусственно подчёркнутую стильной одеждой для концертов и аккуратным мейкапом. То, что мне в себе не нравилось — смазливость и худоба — выставлялось, как преимущество. Я не знал, как принять эту сторону себя и не разрушить образ невинного одуванчика на экране.       Ведь до одуванчика мне было далеко. Многие фанаты сотню раз могли бы отменить меня за то, что я курю электронные сигареты, за то, что не сплю в милой пижамке, а делаю это лишь для реалити-шоу, за то, что не соблюдаю диету, ненавижу танцы, не пишу свои песни. За то, что я просто человек.       Ясное дело, что публичная личность имеет некую ответственность за то, какой пример подаёт другим. И я, конечно, не собираюсь показывать худшие свои стороны. Но и лучших во мне нет. В этом вся проблема.       Я искусственный.       К сожалению, работая в музыкальной индустрии как соло исполнитель, за моей спиной не было тех, кто мог бы меня понять или в случае непредвиденных обстоятельств помочь и дать своё «крепкое» плечо.       Важная ремарка: я не слабый и не феминный нежный цветок, каким меня любят позиционировать, но, как и обычный человек, нуждаюсь в поддержке. Потому что сальные взгляды, вежливые улыбки, за которыми скрывается похоть, грязные прикосновения и противные шуточки ниже пояса порядком утомляют и нервируют и без того нестабильного меня.       Я не был популярным исполнителем. И даже вполовину не был талантливым. Всё, что у меня имелось — голос и владение телом для заучивания хореографии. Остальное лежало на плечах музыкальных продюсеров, менеджеров, директоров, гримёров, тренеров и прочих-прочих. Совмещая учёбу с карьерой мне хотелось лечь однажды где-нибудь под кустик и умереть от холода, голода или переработок.       Но почему-то лечь под кустик всё никак не получалось, и я просыпался каждое утро после двухчасового сна, заранее утомлённый мыслями о съёмках, фотосессиях и своём внешнем виде. Портить имидж я не хотел, но периодами заявлялся в университет в мятой одежде и без макияжа. Мои неудачные фото часто сливали в сеть, и я старался не читать того негатива, который сыпался на меня из каждой интернет-дырки.       Казалось, только австралопитек не знал, что я строю карьеру музыкального артиста, но, к счастью, это было заблуждением, и в моём окружении всё же присутствовали люди, которые были обо мне ни сном, ни духом. Правда, если они находились в моём обществе какое-то время, то окружающие заостряли на них свой взор, начиная чесать языками о том, какой из меня получится прекрасный и популярный певец.       Чонгук был другим. Это до ужаса банально, но меня зацепило за живое отсутствие ярого интереса ко мне. Не в плохом смысле. Он не спрашивал, какой концепт будет у будущей фотосессии, не интересовался, какой альбом планируется, не задавал вопросов в духе «сложно ли быть артистом» и не донимал просьбами подружиться или рассказать о том, как я встал на этот тернистый путь айдола.       Он просто жил, дышал, ходил, погружённый в мысли о себе, и бросал время от времени на меня те взгляды, какие бросают на простых прохожих, с которыми нет совершенно никакой связи. Это грело меня. С Чонгуком мы жили в одной комнате, и его равнодушность всё шевелила и шевелила во мне желание сблизиться с ним.       Я хотел подружиться с человеком, который за тонной грима всё равно различал меня настоящего. Который не видел ничего необычного в отсутствии макияжа на моём лице. Который не опошлял моё существование сальными шутками и многозначительными взглядами. Который спокойно смотрел на меня без футболки, потому что я такой же парень, как и он.       Который не проявлял ко мне того интереса, который проявляют к айдолам.       Я чувствовал, что в нём нет высокомерия и корысти, а потому ценил его по-особенному. Мне приятно было думать, что после тяжёлого дня я вернусь в комнату, и там не будет назойливого внимания. Будет просто обычный Чонгук, с которым мы заварим дешёвый рамён, и я не буду думать, как выгляжу со стороны, когда ем.       Даже почавкаю без зазрения совести, нарушив приятную тишину между нами.       Такая рутина мне нравилась. И нравился Чонгук. Но я банально не успевал достаточно хорошо задуматься над своими чувствами и их природой, поскольку до ночи торчал в тренажёрном зале, а в общежитие приходил под ночь, думая о том, как бы доползти до душа и не сдохнуть.       Я держал в комнате беспорядок, скидывая на пол свои потные шмотки. Я спал в трусах, ленясь натягивать пижаму из-за боли в мышцах. Я плохо питался, нарушая дурацкие диеты, и хватал всё новые и новые штрафы за своеволие. Но мне было всё равно.       Как и Чонгуку, который отпихивал мои грязные вещи ногами в угол комнаты, фыркал от того, насколько сильно я воняю потом после танцев, смеялся, когда я клевал носом, пока пытаюсь съесть очередную порцию рамёна и похлопывал по плечу, когда случался нервный срыв.       Нервный срыв — это что-то привычное для меня. Живя в вечной суете, бесконечном стрессе и нескончаемой работе, я понял, что значит чувствовать себя так, будто тебя зажали в тиски. Благо, Чонгук давал мне немного кислорода.       И речь не о проветривании комнаты после того, как я в неё зашёл.       Я был искренне благодарен. И, конечно, по-настоящему ценил Чонгука, как друга. Или хорошего знакомого — не определился и сам, пожалуй.

* * * * * *

      — Тэхён.       Я слышу чужой голос отдалённо, не совсем понимая, почему мне кажется, будто он доносится сверху. Внезапно ко мне возвращаются чувства, и я ощущаю затылком твёрдость поверхности и холод, обдувающий снизу. Я на полу?       В себя меня приводит грубое похлопывание ладонью по щеке. Я приоткрываю глаза, щурясь от света. По запаху сырой земли с обуви и мокрой тряпки со входа приходит осознание, что я действительно лежу на полу в коридоре. Свисающий сверху Чонгук хмурит брови, продолжая похлопывать меня по щеке, заставляя ту покалывать в неприятном обжигающем чувстве.       Мои глаза болят, но я разлепляю веки, начиная лениво блуждать зрачками по чужому лицу. То по контуру обводит свет лампы, из-за чего кажется, будто происходящее — сцена из русалочки, где Ариэль нависает над Эриком. Жаль, правда, не ощущается никакой романтики от происходящего, ведь у меня нещадно болит голова.       — Ты упал в обморок? — задаёт Чонгук вопрос, обхватив рукой меня за подбородок. Он стискивает в том числе и мои щёки, но сил сопротивляться нет, потому я продолжаю лежать, закрывая глаза обратно. Полюбовался чужим лицом и хватит — а то покажется, будто коньки отбросил. Вон, уже увидел едва ли не светящийся ореол вокруг чужой головы.       — Не знаю, — бормочу я, удивляясь, что звучу так устало. Свет продолжает бить в глаза, и у меня появляется желание перевернуться набок, но Чонгук всё ещё держит меня за лицо. И даже слегка потрясывает.       — Эй, не отключайся опять.       Только сейчас обработав чужой вопрос, до меня доходит, что я просто уснул в коридоре, когда снимал с себя обувь. От усталости пришлось сесть на пол, но после лечь показалось таким соблазнительным, что я не сдержался и, видать, уснул.       — Я не… отключаюсь. Просто усыпаю… — у меня путались мысли, поэтому я даже не заметил, как соединил «уснуть» и «засыпаю». По вздоху Чонгука под веками мне сразу представилось, как он хмурится.       Внезапно сильный импульс вырывает меня из вновь накатившей дрёмы, и я оказываюсь в сидячем положении. Чонгук держит меня за ворот футболки, выглядя немного быдловато, пока сидит на корточках. Словно хочет меня избить, хотя я понимаю, что у него нет таких намерений.       — Вставай, ты от недосыпа уже в коридоре спишь. Я подумал, что ты тут коньки отбросить собрался. Вышел попить ночью, блин, — ворчит, встряхивая за футболку, но боле никак не помогает встать на ноги, продолжая наблюдать за тем, как я сонно клюю носом.       — Может, на ручках донесёшь? — умудряюсь пошутить я, но даже не могу улыбнуться, только хмыкаю.       — Ещё чего желаете, принцесса? Раздеть вас?       Я усмехаюсь, потому что на полноценный смех сил не хватает. Чонгук вздыхает вновь, вставая с корточек на ноги. Хватает меня внезапно за ногу и тянет по полу до комнаты, бросая у кровати.       — Укладывать не буду.       — Даже поцелуй на ночь не оставишь? — моргаю сонно глазами, закидывая руки на мягкую кровать. Туда же умещаю щёку, жопой по прежнему оставаясь на полу.       — Ой, нахер иди, — отмахивается Чонгук, хотя в последний момент я замечаю его слабую улыбку. А потому расплываясь в улыбке сам, так и засыпая в одежде в полусидячем состоянии.       На утро моя спина адски ныла, и, кажется, я защемил какой-то из шейных позвонков. Несмотря на это, мне показалось, что я чувствую себя бодрее обычного. Ведь поспал четыре с половиной часа, пропустив первую пару в университете. Чонгука, конечно же, в нашей комнате не было. А вот желание поблагодарить за беспокойство или за него же извиниться перед ним — было.       Всё же, будь Чонгук таким, как другие — видео со спящим мной в коридоре уже давно бы просочилось в сеть. Но, к счастью, Чонгук не такой.       Он обычный. Не возьмёт на руки, не перенесёт на кровать, потому что никакой не джентльмен, особенно по отношению к парням, не проявит чрезмерного милосердия, но и совсем в беде не бросит. Потому что простой. И искренний.       И я рядом с ним могу быть собой. Тоже обычным. Не айдолом. Не красавчиком. Не певцом. Собой.       Только за одно лишь это можно просить у Чонгука поцелуя на ночь шутки ради, чтобы услышать: «Ой, да иди нахер».

* * * * * *

      — Ты в душ?       Чонгук, уже было взявшийся за ручку двери, что ведёт в ванную, остановился, выгнув бровь.       Я, будучи снова вонючим после тренировки, молча кивнул, и что-то Чонгука немного тормозило к тому, чтобы пропустить меня внутрь. Он очевидно замялся, и я интуитивно понял, что он хотел предложить, а потому без задней мысли сказал:       — Можем принять душ вместе.       Чонгук не рискнул шутить на эту тему, чтобы не быть неправильно понятым, а потому так же молча кивнул, зайдя внутрь и пропустив туда меня. Дверь закрылась, и что-то на подсознании тревожно звякнуло, но я не обратил внимания из-за усталости, а потому сразу скинул с себя футболку, и та приземлилась на стиралку.       Чонгук побродил по мне взглядом, внезапно остановившись на одной конкретной точке.       — Это типа засосы?       — Очень прямолинейный вопрос, — хмыкнул я, даже не задумавшись. Через секунду обработал, удивлённо обернувшись. — Что?       — Прости-прости, просто удивился. У тебя все плечи в…       — А, — коротко выдал я, взъерошив волосы. — Из-за некоторого типа тренировок у меня появляются синяки на плечах и шее. Даже не спрашивай, — отмахиваюсь, рефлекторно размяв шею, о которой шла речь.       — Ты же в курсе, что это как бы… не очень? Тебе нужно больше витаминов.       Почему-то этот непрошеный совет внезапно вызывает во мне агрессию, а потому я, не подумав, отвечаю в довольно грубом тоне:       — А ты подумай, как мне получать какие-то витамины, когда моя диета — это коктейль с фруктовыми кубиками льда. Конечно, я жру что-то ещё, пока за мной не бдят, но моё питание оставляет желать лучшего.       Чонгук хмыкает, отвечая так же грубо:       — Твои проблемы — тебе и решать.       Даже этим Чонгук мне нравился. Не то чтобы он не был эмпатичным: его забота всегда была в действиях, а не словах; просто такое обывательское отношение ко мне, не как к какой-то нюне, радовало.       — Но, ладно, да, я не должен был лезть с советами, — совесть берёт над Чонгуком верх, а потому он звучит достаточно раскаянно. Я слабо улыбаюсь.       — И ты прости. Просто устал, вот и вспылил.       На том и сошлись, зайдя в душевую кабинку. Она не была очень просторной, но в ней хватало места на двоих. Стоя под струями воды я ушёл в свои мысли, и Чонгук хлопнул меня по плечу, приводя в чувство.       — Ты и тут спать собрался?       На вопрос мотаю отрицательно головой. Хотелось ответить, что если я моюсь, то не так устал, хотя почему-то по ощущениям в теле казалось обратное. Наверное, я просто научился себя заставлять пахать на последнем издыхании.       И в эту секунду происходит что-то странное. Чонгук мягко поворачивает меня лицом к стене, и я чувствую на лопатках что-то холодное. По запаху становится очевидно, что это гель для душа.       И, в абсолютном безмолвии, Чонгук мягко взмылил его своими ладонями, параллельно массируя уставшие мышцы. Мне стало так хорошо, что я простонал, уткнувшись лбом в стену. Руки на коже на секунду замерли, но тут же продолжили.       С моих волос капала вода. И это всё, о чём я думал в данную секунду. Мне не хотелось придавать подобной рутине много значения, хотя в глубине души я чувствовал нечто необычное. Как в момент, когда дверь в ванную закрылась.       Это чувство похоже на тревогу, но имеет более приятный оттенок. Будто тревожишься не от того, что произойдёт плохое, а от того, что может произойти хорошее. Но что хорошего в обычном душе?       Вот и я не понимал до момента, пока не получил шлепок по заднице.       — Жопку-то думаю сам намылишь позже. Повернись.       Чонгук не выглядел смущённым, но что-то с его выражением лица было не так. Я не мог понять что, поэтому просто закрыл глаза: предпочёл подремать, пока ко мне проявляют невероятное милосердие.       Мягкие тёплые руки намылили мою грудь и плечи, а после перешли на волосы. Массирующие движения на макушке совсем меня расквасили, а потому я откровенно сказал:       — Как же охеренно.       Чонгук хмыкнул:       — Я смотрю, ты наслаждаешься.       — Да. Спасибо, — устало благодарю, и внезапно на макушку обрушивают шквал воды. Я случайно заглатываю её вместе с шампунем, и начинаю кашлять. Чонгук надо мной смеётся, и я отбираю у него насадку для душа.       — Дальше сам? — как будто игриво спрашивает он, и я отвечаю скомканное «угу», снова уткнувшись лбом в стенку.       Чонгук же из кабинки выходит, видимо, успев помыться ещё тогда, когда я ушёл в прострацию.       Почему-то запоздало я начинаю краснеть, вспомнив фантомные ощущения покалывания на своей заднице. И сильно же надо было ладонью приложиться об неё…       Странные мысли быстро уходят, и я тоже выхожу из душа. Натягиваю трусы и плетусь в кровать. Перед сном меня нежат мысли о мягких руках Чонгука на своей коже, и я утыкаюсь носом в подушку, стараясь не заострять внимания на подобной мелочи.       Наверное, я просто рад, что со мной так милы и добры. Верно же?       Возможно, Чонгук, погладивший меня во сне по влажным волосам, считал иначе.