Поводок для борцовской собаки

Кухня в доме Марселя была пугающе аккуратной. Холодная, как гостиничный номер, в котором никто не жил, только спал. Эйсон стоял у раковины, наливал воду в кофеварку. Кофе помогал держать руки занятыми. Помогал не думать. После тренировки они почти не говорили. После душа — вообще молчали. Марсель зашёл, босой, в чёрных спортивных штанах и полотенцем на плечах. Волосы были ещё влажные, спутанные. На теле — свежие синяки от спарринга. Один — под рёбрами, тёмный, почти лиловый. Эйсон знал: это его работа. — Тебе вообще нормально молчать? — вдруг бросил Марсель. Голос у него был низкий, как хриплый аккорд на старой гитаре. — Ты работаешь со мной уже неделю, а мы общаемся, как два манекена. Только в зале ты оживаешь. — Не знал, что ты нанял меня для светской беседы, — сухо ответил Эйсон. Марсель облокотился о стол. Смотрел на него в упор. Те самые глаза — серо-голубые, хищные, будто проверяли, где у тебя тонко. — Я не люблю молчаливых. Они, как правило, что-то скрывают. — А я не люблю крикливых. От них пахнет отчаянием. Марсель хмыкнул. Улыбка была безрадостной, почти звериной. — Думаешь, ты меня видишь насквозь, да? — Я тебя даже не пытаюсь видеть. Я работаю. Тишина. Кофе закипал. Электрический щелчок — и всё снова стихло. — Ты меня охраняешь, Эйс. Не притворяйся, что не судишь. — Я тебя не сужу. Я… — Эйсон выдохнул и отвернулся, — …пытаюсь не вовлекаться. — Тогда не смотри на меня, будто я что-то значу. — А ты боишься, что я увижу настоящего тебя? Хлопок. Тарелка на столе. Слишком резкий. Громкий. — Не играй со мной, Контос. — Я и не играю. Но, может, кто-то из нас всё-таки привык к вниманию. И бесится, когда оно… не тёплое. Марсель подошёл ближе. Кофе всё ещё капал в кружку, но воздух между ними уже был напряженнее, чем бой в зале. Он встал вплотную. Эйсон не отступил. — Я не твой пёс, — выдохнул Эйсон. — А ты — не мой охранник, — прошипел Марсель. Молчание. Жгучее. На миллиметре от взрыва. Они стояли — грудь к груди, дышали неровно. Эйсон чувствовал тепло чужой кожи, чуть солёный запах пота и ментола. Влажные волосы Марселя блестели в тусклом свете кухни. И что-то в нём — в этой близости, в этом почти-столкновении — ломалось. Или готовилось сломаться. Марсель моргнул, резко отстранился. — Ты не знаешь, каково это — всё время быть в роли. И когда кто-то… Он замолчал, махнул рукой. — Забей. Эйсон смотрел ему вслед, пока тот не скрылся в коридоре. Кофе наконец замолчал. Он сделал глоток — обжёгся. Не выругался. Он чувствовал: что-то между ними треснуло. И это уже не исправить обычной тренировкой. Запах еды появился раньше Марселя. Что-то жарилось — неуклюже, с переизбытком масла, словно человек, стоящий у плиты, не был уверен в том, что делает, но не мог остановиться. Эйсон вышел из своей комнаты в домашней футболке и трениках, босиком, немного настороженный, как будто снова на пороге ринга. Кухня была полутёмной. Вентилятор жужжал устало. У стола сидел Локи, внимательно глядя в сторону плиты. Хвост подрагивал. Марсель стоял спиной, готовил — если можно было так назвать гремящую сковородку, гору макарон и несколько нарезанных слишком толсто помидоров. — Ты убил итальянскую кухню, — хрипло сказал Эйсон, опираясь плечом о косяк. — Она первой начала, — буркнул Марсель, не оборачиваясь. Пауза. Локи встал, подошёл к Эйсону и ткнулся носом в его ногу. Потом устроился рядом, положив морду на лапы. Марсель это заметил. Не повернулся, но напрягся — видно было по плечам. Движения стали резче. — Локи обычно так не делает, — сказал он. — Значит, ему надоело молчание. Марсель поставил две тарелки на стол. Всё выглядело неуклюже, по-домашнему уродливо. Макароны слиплись, соус расслоился. Но пахло… терпимо. Даже тепло. — Не умею, — пробормотал он, не глядя. — Готовить? — Извиняться. Эйсон сел. Не спеша. Взял вилку. — Начни с «я не хотел». Марсель сел напротив. Руки — на столе, крепкие, разбитые костяшки. Его взгляд всё ещё был упрямо отведён. — Я не хотел… давить. — Давишь по привычке? — Давлю, когда чувствую, что кто-то близко. — Потому что боишься? — Потому что не знаю, что делать с этим. Локи перевёл взгляд с одного на другого, вздохнул. Марсель нагнулся, провёл рукой по его шерсти. Пёс заурчал. — Зато он знает, — сказал Эйсон тихо. — Он не спрашивает, кто я. Просто рядом. — Мне казалось, ты хочешь быть рядом с кем-то, кто всё же понимает. Марсель посмотрел на него впервые за вечер. Взгляд был уставшим. Неприкрытым. — Я не знаю, чего я хочу. Эйсон кивнул. Положил вилку. Не доел. Но остался сидеть. Рядом. — Это тоже ответ. Марсель снова опустил глаза. Но плечи — расслабились. Лёгкое касание — Локи уложился лапами на ногу Эйсона, небрежно, как свой. И между мужчинами, за этим неумелым ужином, повисла та странная, почти нежная тишина. В которой было чуть меньше ярости. И чуть больше — дыхания. Дом уже спал. Локи тяжело дышал у двери спальни, скрученный калачиком, будто охранял не порог, а то хрупкое, что сегодня удалось не разрушить. Эйсон не мог уснуть. Его комната казалась тесной, простыни — жёсткими, а мысли — излишне громкими. Он переворачивался с боку на бок, считал вдохи, вспоминал, как именно Марсель поставил вилку в раковину, как будто сдался. Как дрожала рука, когда тот погладил Локи. Мелочи. Чёрт побери, он начал замечать мелочи в Марселе. Стук. Лёгкий. Пауза. Потом — снова. Он встал босиком, открыл дверь. В коридоре — полумрак. Марсель стоял у стены, футболка натянута через плечи, глаза полузакрыты, в руке — стакан воды. — Не спится? — спросил Эйсон, тише, чем обычно. — Нет. Ты слишком громко думаешь, — голос Марселя был хриплым, сонным. Эйсон усмехнулся, отошёл в сторону. — Заходи, если хочешь. Марсель прошёл внутрь. Неспешно. Как будто не хотел принимать приглашение за что-то большее, чем оно есть. Просто жест. Просто ночь. Просто… рядом. Он сел на кровать. Выдохнул. — Сегодня я чуть не сказал лишнее, — сказал он. — Я заметил, — ответил Эйсон, садясь рядом. Кровать слегка скрипнула. Тела — напряжённые, плечи почти соприкасаются. Почти. — Ты не ушёл, — заметил Марсель. — Я хотел. — Почему остался? — Потому что твоя собака легла мне на ноги. А потом ты сварил макароны. Марсель усмехнулся — глухо, почти по-настоящему. Он снова сделал глоток воды, поставил стакан на пол. — Это ненадолго. Я снова сорвусь. — Я тоже. И в этой честности — что-то щелкнуло. Как будто они оба нашли щель, в которой можно было дышать, даже если вокруг стены. Эйсон повернулся. Плечо коснулось плеча. Намеренно? Может быть. Может — просто не уклонился. Марсель не отстранился. Тишина расплылась между ними. Воздух был тёплым. Почти липким. Глаза в пол, в стену, куда угодно, только не друг на друга. А потом — касание. Почти незаметное. Тыльной стороной руки Марсель провёл по бедру Эйсона. Неуверенно. Как будто проверяя: можно? Эйсон не двинулся. Он тоже не ответил. Просто остался. Просто позволил. Рука Марселя осталась на его колене — тяжёлая, тёплая. Без движения. Без вопроса. Так и сидели. Не вглядываясь. Не дыша слишком громко. Не обсуждая. Как будто между «случайно» и «намеренно» была тонкая трещина. И они оба решили не смотреть в неё слишком глубоко.