Поводок для борцовской собаки

Медкабинет пах спиртом и кофе — тот самый коктейль, который отличает бойцовские штабы от больниц. Белый свет лампы резал глаза, и Марсель щурился, будто его сюда притащили под прицелом. Хотя это и было близко к правде: Кацу надавил, Габриэлла подтвердила, Локи отобрал кроссовку — все, кроме него самого, считали, что синяки нужно проверять. Он сидел на кушетке, с футболкой, закинутой через плечо, обнажив ребра, ключицы, весь этот исписанный ударами ландшафт его тела. Хулия, склонившись, что-то мурлыкала себе под нос на испанском. Иногда вслух. Иногда — с явным укором. — Гематома уходит, но ты снова лез в правый клинч, — произнесла она, щёлкнув пальцами у уха Марселя. — Я же тебе говорила: береги это ребро. Оно не из титана, в отличие от твоей самоуверенности. — Я берегу, — буркнул он. — Просто плохо следят за дистанцией. — Это ты плохо следишь за мозгом. Или за мужчиной, которого поставили тебя охранять. Эйсон стоял у стены, облокотившись плечом. Молча. Наблюдал. В спортивной футболке, волосы чуть влажные — он только что пришёл с пробежки, но, как всегда, без суеты. И снова — в тени. Хулия заметила его взгляд. — Он хоть знает, как часто ты приходишь сюда с дурацкими травмами? — А он что, моя мать? — ухмыльнулся Марсель, бросив косой взгляд на Эйсона. — Нет, — спокойно отозвался Эйсон. — Но если бы был, ты бы уже был под домашним арестом. Марсель прищурился. На лице — полуулыбка, но глаза не смеялись. Хулия вздохнула и хлопнула его по бедру. — Всё. Свободен. Только попробуй снова прийти с выбитым плечом — я тебя прибью, Брут. Она выскользнула из кабинета, оставив их вдвоём в слишком яркой тишине. Эйсон не шевельнулся. Просто смотрел. Марсель потянулся за футболкой, медленно, будто зная, что его наблюдают. И правда знал. — Ты всегда так пялишься на синяки? — Только на те, что сам не ставил, — ответил Эйсон. Секунда тишины. — Скучаешь по ним? — спросил Марсель, натягивая ткань через голову. — По синякам. По боли. Эйсон пожал плечами. — Ты скучаешь по оправданиям. А я просто привыкаю к виду. — И какой я на вид? — Уставший. Но всё ещё не развалился. — Похвала от телохранителя, — фыркнул Марсель. — Прямо греет душу. Он прошёл мимо, близко, так что Эйсон почувствовал запах мыла, пота и какого-то дешёвого дезодоранта, который отчего-то работал на нём, как дорогой парфюм. Марсель остановился на секунду рядом, чуть склонил голову — и вот уже почти дыхание на щеке. — Не расслабляйся, Контос. Это только начало. — Я и не собирался, — ответил тот тихо. Марсель ушёл, оставив за собой тепло и напряжение, которое не уходило даже после того, как дверь мягко захлопнулась.

***

— Самбо? — Марсель поднял бровь. — Ты серьёзно? Эйсон не ответил. Просто снял худи и встал на татами, потянув запястья. Белая майка прилипала к спине, дыхание уже было чуть сбивчивым — он разминался до этого. В зале было влажно, пахло резиной, потом и терпким запахом лосьона, которым Кацу натирал свои колени. Утро было пасмурное, дождь хлестал по стеклу, и внутри зала казалось теплее, чем хотелось бы. — Ты же боец, — произнёс Эйсон. — Научи меня. — Самбо — это не твоя греческая борьба, малыш. — Да, в греческой нет таких, кто кидает тебя через бедро и улыбается при этом. Марсель фыркнул и сделал шаг вперёд. — Хорошо. Покажу. Только не ной потом, если уйдёшь с синяком на бедре. Или эго. — Синяки я уже считал на тебе. Теперь твоя очередь. Они начали с простого: захват, шаг, выведение из равновесия. Марсель двигался, как танцор, если танцор весит 112 кг и умеет ломать рёбра. Но был лёгок на ногах, сбивал ритм специально, будто поддразнивая. Эйсон, несмотря на разницу в массе, не отставал. Он не стремился победить. Он пробовал. Вжимался корпусом, проверял сцепление, щупал границы дозволенного и злился, когда Марсель отпускал его с лёгкой усмешкой. — Ближе, — рыкнул Марсель. — Ты не в банке, Контос. Тут не переговоры. Тут тело. — А ты не на ринге. Тут не судья. Тут я. Марсель хмыкнул. И сделал приём — резко, быстро, как хищник. Эйсон оказался на спине, с тяжестью чужого тела на груди, горячим дыханием на шее и пальцами, вцепившимися в его запястье. — Ошибся, — сказал Марсель. — Оставил бок открыт. — Ты каждый раз говоришь это, — выдохнул Эйсон. — А я каждый раз думаю: ты специально? — Конечно, — прошептал Марсель. — Всё, что я делаю, — намеренно. Молчание. Только дыхание. И тела, слишком близко. Эйсон мог бы повернуть голову. Его губы были в паре сантиметров от щеки Марселя. Тепло исходило от него волнами — физическое, ощутимое. Он ощущал, как гудит под ним спина, как пальцы у него на запястье пульсируют. — Слезь, — сказал он тихо. Марсель посмотрел ему в глаза. Несколько секунд. Ни злости. Ни веселья. Только... напряжение. Он отпустил. Встал. Протянул руку, чтобы помочь подняться. Эйсон не взял. Поднялся сам. — Сорри, — сказал Марсель. — Я забываю, что ты из тех, кто не любит терять равновесие. Даже на полу. — А ты из тех, кто находит равновесие, когда сверху. Марсель рассмеялся. Громко. По-настоящему. — Ты опасный, Контос. — Ты не первый, кто говорит мне это. Они снова встали в стойки. Спарринг продолжился. Но теперь каждый захват тянул за собой ток. Каждый скользящий по боку локоть отзывался в животе. Кожа пылала. Воздух между ними становился гуще с каждым касанием. Они боролись. Но не за победу. Душевая гудела приглушённо — будто мир за бетонной стеной остался в другой жизни. Эйсон прислонился лбом к холодной плитке, струи обжигали спину. Тело гудело: не от боли — от усталости, от касаний, что не кончились в зале. Руки дрожали, но не от физики. От того, как Марсель дышал, когда лежал сверху. Он не привык к такому. Не к близости — к её невысказанности. К тому, как мышцы откликаются на присутствие, как жар чужого тела впечатывается под кожу, остаётся там, будто татуировка. Он знал, что тот спарринг не был обычным. Ни секунды. Ни касания. Хлопнула дверь. Кто-то вошёл. Он не обернулся. Уже знал, кто это. — Ты долго, — сказал Марсель. — Я в отличие от тебя не поддаюсь нарциссизму. — А я, в отличие от тебя, не обдумываю каждый вдох, прежде чем его сделать. Тишина. Только вода. И шум дождя за окном. Марсель зашёл под соседний душ, не глядя на Эйсона. Или наоборот — специально не глядя. — Ты сегодня был хорош, — бросил он. — Я всегда хороший. Просто не всегда показываю. Марсель фыркнул. — Нет. Сегодня ты был… на пределе. Это другое. Эйсон молчал. Вода текла по его груди, по животу, по бедру — обводила рёбра, сползала по ногам. Он чувствовал себя раздетым не от одежды, а от… защиты. Как будто бой — это не физика. Это способ обнажиться, но не кожей. Спарринг — интимнее постели, если ты борешься с тем, кого хочешь. — Ты всегда так дышишь, когда прикасаешься к кому-то? — спросил Эйсон. Голос вышел хриплым. — Только когда не должен. Пауза. Неловкая. Честная. Их разделяло два метра. И пар. И всё то, что они не сказали. — Что это было сегодня? — спросил Эйсон. — Это была тренировка. — Марсель повернулся, проводя рукой по мокрым волосам. Его глаза были резкими даже сквозь пар. — И провокация. — Чья? — Не знаю. Кажется, уже неважно. Эйсон закрыл воду. Взял полотенце, не оборачиваясь. Плечи у него были напряжены, губы сжаты. В груди щемило. Он знал: шаг — и всё может случиться. Но не сделал. Потому что не время. Не здесь. Не так. Марсель не пошевелился. — Эйсон. — Что? — Ты не мой враг. — Но и не друг, верно? Марсель ничего не ответил. Их дыхание висело в воздухе, словно незаконченная фраза. Эйсон ушёл первым. Оставив за собой пар, парфюм, и в груди — ощущение чьих-то пальцев на запястьях.