До рассвета

      Тишина. Густая, липкая, тяжёлая настолько, что она ощущалась жёстким покрывалом на плечах. Та, от которой хочется спрятаться, хочется укрыться, отгородиться, такая, что одно неверное движение — и она разобьётся на тысячи мелких осколков, засыпая пол, отрубая все возможности уйти. Та самая тишина, под которой стеклянные стены оранжереи словно сжимались, сужая пространство вокруг.       Винный бокал стоит пустым на подлокотнике дивана уже несколько минут, но его пальцы продолжают сжимать тонкую ножку до побеления костяшек. Несколько засыхающих капель на его дне тёмные, как остывающая кровь на стекле, точь-в-точь пролившаяся, как в тот ужасный день, оставшийся открытой раной в глубине его сознания.       Голова гудела от нескончаемых мыслей, но в то же время ощущалась пустой и неприятно потяжелевшей, будто все эти мысли не имели логики, не складывались в какой-то определённый смысл, будто он смотрел на них сквозь стены оранжереи: видел, но не мог ничего с ними сделать. Плечи затекли от не пропадающего напряжения, ощущаясь так, словно они приросли к ключицам — тяжёлые и неподвижные. Ни терпкий вкус вина на кончике языка, ни привычная обстановка, которая должна была успокаивать, не помогали избавиться от противного, липкого чувства отвращения. На переносицу давили ранее почти невесомые очки. Так же противно ощущалась стягивающая волосы в тугой хвост резинка.       За стеклом на ночном небе не видно ничего — ни луны, ни звёзд, ни даже небольшого облачка. Только темнота, которую разбавляли зелёные пятна растений в отражении стен оранжереи. В этой темноте то и дело чудились обрывки кошмаров, что часто посещают его сны. В ней мерещились знакомые тени, которые в свете большой люстры казались одновременно чужими и до боли знакомыми. Это был тот самый день, когда его мир перевернулся. День, когда он последний раз видел свою маму живой. Ноги, голые и холодные, заныли, как напоминание про всепоглощающую боль от утраты. Как напоминание обо всём самом ужасном, таким же беспросветным, как и эта ночь за окном. Как и все те другие ночи, которые он пережил, просыпаясь от этих кошмаров.       Он не мог не смотреть в отражение больших стёкол. Эти мрачные картины, которые формировало его воображение, пока он разглядывал тени, будто бы кричали ему о внутренней слабости. Руки сжимались в кулаки, когда в бесформенных силуэтах он различал детали того дня: салон машины, фигуру матери, себя прошлого. Но стоит отвести взгляд — как тени сразу исчезали. Стёкла оранжереи вновь становились простым ограждением, без страшных картинок. В них отражалось немногое — его бледное, уставшее лицо, стоящие вблизи растения. И пятно. Красное пятно — как-то, что было на лобовом стекле в тот день. Но теперь реальное, не игра его больного сознания — на холодном стекле помимо зелёных переливов появилось небольшое, тусклое красное пятно.       Тишина — хрупкая и тяжёлая — треснула. Сквозь треск ломающегося льда были слышны лёгкие, но громкие и чёткие шаги, которые прорывались даже через ноющий гул мыслей. Владелец этих шагов будто нарочно ступал громче обычного, давая шанс себя опознать, без слов говоря: «Свои — не пугайся.» Но он не обернулся. Только один человек будет тревожить его в такой час.       Рядом с диваном скрипнула половица.       — Не спите, Золотейшество?       Вадим говорит негромко, в голосе слышится тепло, хрипотца от недавнего пробуждения. Без вопроса. Он и так знал ответ.       Вместо слов Алтан подносит бокал ко рту, и лишь мгновение спустя осознаёт — вина нет, бокал пуст. С громким стуком ставит его на стол. Реальность больно ударила под рёбра, словно прилив.       — Выглядите…       — Не надо.       Рука впивается в волосы на голове, мучительно проводит от лица к затылку. Аккуратные подпиленные ногти привычно больно цепляют пару мелких прядок, пока резинка сама не соскальзывает вниз. Голова продолжает ныть и высокий хвост делает ситуацию только хуже.       Дракон молча опускается рядом. Красный халат пахнет дешёвым стиральным порошком с едкими примесями и чем-то особым — тем, что нельзя описать, но тем, что Алтан узнает из тысячи.       Вадим тянет руку — не к Алтану, к бокалу. Молча отодвигает в сторону, подальше от них двоих.       — Который час? — голос наёмника лёгкий, словно вдох.       — Четыре. Двадцать девять.       За толстым слоем стекла послышался звук сверчка. Невыносимый гул в висках постепенно исчезает. Отчётливо слышится ровное дыхание Вадима, под которое Алтан неосознанно подстраивает свой ритм. Через тонкую ткань дорогого шёлка между ними он чувствует тепло его плеча.       Расстояние небольшое, всего в половину пальца.       — Расскажи. — хрипотца исчезла, а в голосе отчётливо слышны требовательные ноты.       Но нежелание Алтана делиться с кем-то этим берёт верх.       — Не о чем. Ты и так знаешь.       Со стороны слышится глубокий вздох — такой, которым дышат перед прыжком в ледяную воду.       — Ты гробишь себя своим молчанием.       Руки снова болезненно сжались в кулаки. Шаткое равновесие рушится — ужасно отыгранные безразличие трещит по швам, как тонкий лёд. В усталых глаза снова виден яркий огонь, что не гаснет годами.       — Он жив. Дышит. Смеётся! А её! Её… — голос сорвался, челюсть свело судорогой. Он резко прижал ладонь к глазам, как ребёнок, пытающийся закрыться от страшного сна. Только вот он не плачет, а стирает вновь всплывшую перед ним картину. Очки сильнее впились в переносицу. Вадим не проронил ни слова. Также молча потянулся к бокалу. Он не рассматривал этикетку стоящей на этом столике бутылки вина. Лёгким движением налил половину в хрусталь. Протянул Алтану — тот взял и машинально поднёс бокал к губам, но не пил — просто чувствовал отрезвляющий холод стекла. Сам же Дракон сделал глоток прямо из горлышка.       Сверчки за окном стихли.       — Ты уверен, что месть — именно то, что ты ищешь?       Осторожно начинает Вадим, делая ещё один глоток. Боковым зрением он наблюдает за скривившимися губами на чужом лице.       — Убийство не вернёт всех тех лет. — очевидная, но горькая истина.       Бутылка с тихим стуком ставится на пол. Вадим поворачивается к нему полностью — Алтан всё ещё не сидит, замерев с бокалом в руках. Но развернуть себя, как тряпичню куклу, спиной к наёмнику разрешает.       — Тебе не понять. — он шипит, чувствуя чужие руки на своих плечах.       Пальцы Дракона впиваются в затёкшие мышцы больно, но по-своему приятно. На некоторое время воцаряется тишина.       — Это… — Алтан пытается подобрать слова, но сразу же замолкает.       Что это? Что значит его месть? Что будет, если он её совершит? И самое главное — что будет после? Вопросы крутятся в голове, и Алтан хмурится, пытаясь найти ответы, которых у него нет. Пока чужие пальцы разминают его плечи, мир на какое-то время сужается лишь до этих прикосновений — ни мыслей, ни слов, только необходимое облегчение.       — Послушай, золотце. — начал Вадим. — Знаешь ли ты легенду о князя Варейском?       Его голос звучал спокойно, но в нём отчётливо чувствовалось беспокойство.       — Что?       Неожиданная смена темы заставила Алтана приподнять бровь.       — У князя была жена. Неписанная красавица. — увлечённо начал Дракон. — И это её и сгубило, однажды её траванули.       Он чуть крепче сжал чужие плечи.       — В общем, князь этот искал убийцу своей жены долго-долго, нашёл, и отсёк ему бошку. А через год и сам помер. Да только, говорят, что после долгожданной мести о любимой он не вспоминал совершенно.       Молчание перебивалось звуками сверчков.       — И к чему это?.. — искренне не понял Алтан.       Послышался ещё один вздох.       — Такой самоуверенный князь верил, что месть вернёт ему душевный покой. Но он сгорел, одержимый её пламенем. Готов ли ты тоже?       Алтан отпивает вино из бокала, прикрывая глаза. Привычной горечи на языке нет, будто оно было совсем безвкусным. Впервые за эти часы вместо гнетущего напряжения он почувствовал огромную усталость. Он медленно откидывается назад, устраивая голову на плече Вадима. Чувствует лёгкие объятия поперёк живота.       Голова для размышлений слишком тяжёлая, хотя теперь кроме умиротворённой тишины в ней ничего нет.       — Поспите, ваше Золотейшество. — шепчет Дракон, запуская свою руку в спутанные волосы. В его голосе мелькнуло что-то среднее между насмешкой и нежностью.       За окном, сковзь стёкла оранжереи, восходили первые лучи солнца, сопровождаемые щебетом утренних птиц.