Мои стоны, твои правила

Как стыдно. До ужаса, до жадного кома в горле стыдно, когда ты позволяешь своему другу в открытую снова и снова лапать себя, становясь всё беспрекословнее раннего. Хочется убежать от этого унижения, никогда не возращаться вновь и одновременно вжаться в его тело, нет, слиться воедино, чтобы доказать максимальную близость и покорность. Всё доходит до того, что становится на душе тоскливо, когда чужие руки покидают твоё тело, а желание отдаться именно тому, кто затеял эту кашу, возрастает с каждым мгновением ока.  И ведь это то, что ощущал Линч в последнее время. Это то, от чего ему уже никогда не скрыться и он не уверен, сможет ли игнорировать гнетущие чувства ещё дольше. Он снова вжимается в чужие, массивные руки, которые лёгкими мазками по длине могут заставить его выкрикнуть имя напарника так громко, что он больше не будет уверен в правильности происходящего. Но журналист никогда ещё и не запнулся об этой теме – и его дружок, Джон, походу не имеет особого желания на то. Они оба повязли в этой дыре, из которой никто не может выбраться, а возможно просто не хочет. Вечером Линч, полностью бессильный в ситуации, вновь не имеющий контроля, полностью голый сидит посреди собственной постели с раздвинутыми, согнутыми в коленях, ногами и прижимается к чужому телу напротив, чувствуя, как напряжение затягивается узлом в животе, оказываясь всё ниже. В его это репертуаре – всегда иметь на голове тёмно-синие очки, даже когда они спадают от бешеной дрожи. В роли человека напротив фигурирует Джон – его, по большей части, наставник в постели, имеющий роль доминанта. Сейчас он с интересом обхватывает чужой, обнажённый орган, двигаясь вверх-вниз, выбивая стоны, пока сидит в позе лотоса. — Джон, ах- это слишком… – успевает прошипеть брюнет прямо в ухо напарнику, затем же крепко обнимает его спину обеими руками, вжимая в неё ногти на пальцах, оставляя кровавые следы. В ответ лишь громкий шлепок, послуживший уроком. Хватка на чужой спине ослабевает. Срывается сначала первый – длительный стон, после – три коротких, как какой то знак или язык, похожий на азбуку морзе. Эти телесные сближения у них никогда не остаются неразбавленными какими то мимолётными горячими фразами прямо на ухо, похожие на молитву или заклинание. Глаза Линча закатываются за чёрные реснички с каждым разом, как Джон давит на уздечку напористее, заставляет прогнуться и играть по своим правилам – журналист даже не против, иначе бы уже давно произнёс стоп-слово.  Каждый толчок в чужую ладонь отдаётся неимоверным приливом эйфории, ласки хочется всё больше. Бледное тело обмякает прямо в руках писателя, ведь дотронься он до бусинок на груди – Линч успевает только прохрипеть и вжаться в длань сильнее, хоть и сильнее некуда. Подобные ритуалы происходили редко, но довольно метко, когда оба нуждались в таковом. Грубый, местами диктаторский голос Егора сейчас извращён и использован Джоном для своих целей. Были и моменты, когда они менялись ролями, но тех звонких стонов и запретных словечек от Линча даже Джон исполнить не мог, пусть и тембр голоса у него в разы ярче. Но в чём он был лучше – так это в доминировании и установлении контроля над своим другом, в особенности, когда тот так жадно стонет в запертой комнате, справляясь с напряжением в одиночку – Джон всё равно всегда находил способ войти к нему.  Неразборчивые бормотания вперемешку с сиплым, осевшим голосом создавали коктейль непонятных звуков, но по ним было чётко ясно, какой уровень наслаждения испытывает Линч. Эти игры, хотя и поверхностно казались просто развлечением без особых мотивов, но несли в себе подтекст – а именно попытки скрепить свою дружбу иным способом, раскрыть собственную благодарность за каждое спасение в опасных ситуациях и самое главное – показать доверие. И ни с кем такого ещё не было, это их первый опыт дружить таким образом. Сбитое дыхание отчётливо слышно в союзе с хлюпающими звуками. Джон прокручивает твёрдый сосок журналиста, играясь, а затем оттягивает, посылая дрожь по всему телу, за ней и всхлип. Ему нравится такая реакция, так что он повторно делает эти движения на груди, провоцируя стоны Линча и он замечает, что чужая смазка стала выделяться активнее после проделанных им махинаций, как только он большим пальцем другой руки распределяет её по головке, ласково двигая подушечкой, Егор готов уже разрыдаться от переполняющих внутри себя эмоций. Писатель позволяет себе слабо улыбнуться картине перед собой. — П-пожалуйста, ещё, – он поджимает пухлые губки и протяжно скулит, краснея, действия на повторе исполняются после просьбы. Кровь по сумасшедшему кипит в районе паха и самого Джона, но он дотерпит, пока не доставит удовольствие своему приятелю.  Само осознание того факта, что он первый, перед кем мог предстать Линч в таком виде, заставляет его прикусить губу, стараясь всё ещё трезво думать и довести до финала неспеша.  Но когда худые фаланги тянутся к своему члену, желая дойти до разрядки как можно скорее, Джон реагирует быстрее, чем Линч успевает понять. Смугловатая ладонь, только-что лежавшая на груди, грубо схватила обе журналиста и вдавила в матрас, писатель расположил бледное тело под себя, на что получил сдавленное мычание и явно недовольный взгляд. — Понимаю, тебе не терпится почувствовать оргазм, – на последнем слове он легко, как прикосновение воздуха едва касается головки подушечками пальцев, якобы массируя и успокаивая, но в душе же понимает, что это только разжигает огонь внутри журналиста, что мотивирует продолжать дальше. — но, чёрт, видел бы ты, как охрененно выглядишь сейчас  – мурлычет Джон хриплым голосом, вглядываясь прямо в изумрудные глаза под собой. Линч отворачивается, явно стесняясь. Далее он без слов продолжает, всё также удерживая чужие руки, ведь те время от времени брыкаются, стоило Джону замедлить прикосновения.  И всё же такими темпами Егору удаётся почувствовать кульминацию, от которой так дразняще оттягивал его партнёр в постели. На это он и намекает – начинает елозить в такт ладони, которая уже полноценно двигается на основании, едва задевая головку. В ответ его намёки принимают и вот уже плоскость руки начинает стимулировать больше мест, оба парня начинают забывать о том, происходит ли это в самом деле. Пелена в глазах, Линч уже не может сдерживаться, всё вокруг расплывчатое, он не видит даже деталей силуэта перед собой, словно слепой котёнок. Откровенные стоны и ярые, почти агрессивные липкие звуки прикосновений гармонично сочетаются друг с другом, в этот момент звёзды в глазах полностью затуманили зрение журналиста. Он чувствует, как что-то смешивается внутри него, до боли хорошо, озвученный прямо в уши полу-шёпот: «Кончи для меня, Линч» доводит до пика и Егор испытывает яркий оргазм, вскрикивая и выстреливая себе на живот. Голос полностью сорвался, он не знает, как выйдет на завтрашнее задание – тело болит неимоверно, руки затекли. Джон же совершенно доволен своим результатом, прекращает прикосновения, лишь слабо обнимает. Какое то время они лежат в гробовой тишине, которая нарушается восстанавливающимся дыханием Линча и тихим «Спасибо». Сейчас Джон отправится в другую комнату справляться со своим мучительным напряжением, а Егор погрузится в царство Морфея, они оба прекрасно знают, что Линч ещё не раз поблагодарит Джона подобным образом.