Эхо разрушенной петли

Дождь шёл третий день. Сначала он просто моросил, щекоча кожу ледяными каплями. Потом превратился в непрекращающийся ливень, как будто само небо плакало — за тех, кто погиб, за тех, кто остался, и за неё. Эмилия стояла на краю обрыва. Внизу бушевало море, пенясь и вздыхая, словно живое. Позади — выжженные руины петли. Когда-то здесь был уютный дом, яркий сад, смех детей и чай с вареньем по вечерам. Теперь — только обугленные балки и воняющее гарью прошлое. Она не плакала. Слёзы закончились ещё в ту ночь, когда пустоты разорвали их круг. Когда мисс Каллисто, её имбрина, раненная и задыхающаяся, прошептала последнее: — Найди Перегрин. Она — последняя, кому я доверяю. И исчезла. Не телом — телом она умерла. Но исчезло то, что делало Эмилию девочкой с домом. Теперь она была лишь девочка с болью. Она не помнила, как дошла до этой петли. Кажется, это была последняя по списку, данному Каллисто. Остальные оказались разрушены или пустыми. Эта — ещё жива. Петля замыкалась каждый день в 3 сентября 1940 года. День, когда над островом впервые прогремели взрывы, но ещё не упала последняя бомба. День, который мисс Перегрин заперла в вечности. Эмилия сделала шаг вперёд. Ветер трепал её пальто, тяжёлое от воды. Пальцы — синие от холода. В глазах — ни надежды, ни страха. Лишь усталость. Бесконечная, вязкая, как болотная жижа. — Ты не одна, — сказала она себе вслух. Голос прозвучал слишком глухо. Но рядом никого не было, чтобы услышать. Она сделала ещё шаг — и петля открылась.

***

Воздух резко сменился. Вместо морского ветра — тёплый аромат яблок и сырости. Снова 1940 год. Небо — серое, но не грозовое. Трава — зелёная, мокрая от росы. И где-то вдалеке — детский смех. Дом был цел. Белый, с чёрной крышей, высокими окнами и вьющимся плющом по стенам. Из трубы шёл дым. Дверь — приоткрыта. Эмилия застыла. Каждый инстинкт кричал: Не заходи! Не верь! Снова потеряешь! Но ноги сами двинулись вперёд. Она постучала. — Кто там? — голос был старший, женский, строгий. — Мисс Перегрин? — осторожно спросила Эмилия. — Меня зовут Эмилия О’Брайн. Мисс Каллисто… Она… Она погибла. Она сказала… она велела мне прийти к вам. Тишина. Потом дверь открылась. Перед ней стояла женщина в сером костюме и с холодными, цепкими глазами. Птица — сапсан — будто выглядывала из её взгляда. — Войди, — сказала она. Эмилия вошла. Сзади — дверь закрылась. Слишком резко.

***

С гостиной доносились голоса. Детские. Весёлые. Кто-то спорил. Кто-то смеялся. Но когда она прошла дальше, всё стихло. — Кто это? — спросила девочка с короткими светлыми волосами и ботинками на толстой подошве. — Новенькая? — Наверное, — буркнул кто-то с каменным лицом и чёрными глазами. Его взгляд упал на Эмилию — и замер. Недоверие в каждом движении. Он напоминал гробовщика. Это, должно быть, Енох, догадалась она. — Её зовут Эмилия, — сообщила мисс Перегрин. — Она пережила разрушение своей петли. Мисс Каллисто была её имбриной. Тишина. — Ты странная? — спросил Миллард, появляясь, словно из воздуха. Только его очки парили в воздухе. — Или просто хорошо притворяешься? Эмилия открыла ладонь. Свет — тёплый, золотой, мягкий — вспыхнул, наполняя комнату сиянием. Несколько детей ахнули. Она сжала кулак — и свет исчез. Открыла вторую ладонь — и в ней появился туман, тёмный и вязкий, будто сама ночь пробралась в дом. — Я умею лечить. И уничтожать, — сказала она спокойно. — Я никому не враг. — Пока, — пробормотал Енох и ушёл в тень. — Ну и денёк, — вздохнула девочка с огненными глазами, будто привыкшая к странному. — Я Оливия. — А я — Эмма, — сказала светловолосая. — Добро пожаловать, Эмилия. Добро пожаловать? Звучало почти искренне. Но внутри — всё ещё было холодно. Она смотрела на них, как на картины: живые, но не свои. Сколько уйдёт времени, чтобы снова чувствовать себя дома? Ответа не было.