Сердечные раны

— Да вы сядьте, сядьте. Ещё немного поупрямившись, Браницкий сел за стол. — Нам с вами некуда торопиться, правда ведь? — Вообще-то у меня... — Значит, правда. — Картмазов уселся напротив и разгладил свой светло-серый фрак, который едва сходился на его туловище, зато был пошит по последней моде. — Федор, принеси вина. Морщинистый мужчина, которого Николай видел ранее, кивнул и ушëл в другую комнату. Он вернулся со стройной бутылкой французского вина в руках. — Как поживают ваши родители? — Эрнест поднëс бокал к губам и сделал небольшой глоток. — С чего бы вам этим интересоваться? Молодой помещик с усмешкой качнул головой. Он поправил небрежно повязанный галстук и подтянул воротник рубахи. — Вы правы, мне нет дела до того, чем занимаются ваши родственнички-скупердяи, но ведь по-другому вас не разговоришь. Выпить не желаете? — Нет уж спасибо. — Зря вы отказываетесь, Vin Mariani, между прочим! Где ещё вам такое вино за просто так предложат? Скоро вы лишитесь возможности когда-либо попробовать столь дорогое спиртное. Опустите брови, выпученные глаза не красят вашу физиономию. Видите ли, дорогой мой друг, люди, у которых хорошо идут дела, не просят денег взаймы третий раз за месяц. Так что же случилось? Неужто ваш отец стал игроком? А может ваша дорогая мамаша стала тратить огромные деньжища на свои ежедневные маскарады и старомодные платья с перьями? Ничего пошлее в жизни не видал. У неë совершенно нет вкуса! — Вам ли говорить о матерях? Всем известно, что вашей родительнице давно выписан жëлтый билет. — Это всë ложь! — вскричал Картмазов, ударив кулаком по столу. – Ложь и клевета! Древесина затрещала под тяжëлой рукой, но Николай не двинулся: лишь продолжал смотреть на Эрнеста с немым осуждением. Тот пыхтел, раздувая ноздри, стараясь выплеснуть всю злость в драматичном изгибе бровей. Через пару секунд он выдохнул, поправил волосы и облокотился на спинку стула. — Так вот о чëм это я... Я с вашим отцом имею договор. А тут вдруг займ за займом! Я не могу иметь дела с теми, кто теряет деньги, понимаете, о чëм я? И благотворительностью заниматься я не собираюсь. Так что передайте-ка вашему папане вот что: если он не решит проблему с финансами, то ему придëтся распрощаться с чиновничьей деятельностью! Пусть не забывает, что ваша еврейская семейка находится сейчас здесь исключительно благодаря мне! Браницкий нахмурился. Его семья старается скрывать своë еврейское происхождение, иначе им придëтся столкнуться с огромным количеством предрассудков. Это было привычным для них делом с тех пор, как они перебрались в Петербург с Белорусской земли. Однако недавно это стало не просто рутиной, а необходимостью. В начале прошлого года император велел евреям прекратить свои промыслы и переселиться в мелкие города. Тогда-то отец Николая и обратился за помощью, подумать только, к Эрнесту! Но он знал к нему подход, а потому сразу предложил сделку, вместо того, чтобы молить о помощи. Тот согласился, и они заключили договор; Картмазов возводит его в высокий чин и скрывает любые сведения о религии и национальности его семьи, а Браницкий в свою очередь осуществляет свою деятельность так, как будет удобно Эрнесту. Получается, что нынешнее положение их семьи, по сути, полностью зависит от Картмазова. Поэтому, стиснув зубы, Николаю оставалось лишь коротко кивнуть. — Передам. — он встал со своего места. — Я должен идти. Уже у двери помещик бросил ему вдогонку, ухмыляясь: — Зря вы всë-таки отказались, вино исключительного качества! — До свидания. — отрезал Браницкий, захлопнув за собой дверь. Как только тот исчез за порогом, улыбка сползла с лица Эрнеста. Хитрое выражение лица сменилось сильным раздражением. — Рыжий подонок... — прошипел он себе под нос, отпивая последние капли из бокала.

***

В нос ударил сильный запах дëгтя. В углу на подгнившем кое-где деревянном столе горела лучина, слабо освещая избу. Вокруг суета, шуршание юбок и тихие причитания. Жгучая боль резко пронзила спину. Кузьма выгнулся и зашипел, на глаза навернулись слëзы. Он вновь уткнулся лицом в сено и тихо заскулил. — Терпи, казак, атаманом будешь. — приговаривал кто-то стоящий над ним. Он чувствовал, как вода стекала по бокам и мочила подстеленные под него простыни. Кузьма лежал на животе, разведя руки в стороны. Вокруг собралось порядка восьми человек. По голосу он смог опознать только четырëх из них: соседа Василия, его жену Прасковью, друга Жорку и свою мать. Остальныe ходили молча. Немного повернув голову в бок, он увидел, как Прасковья что-то мешала в маленькой миске. Рядом с ней, прямо под иконостасом, сидела его родная мать и шептала себе под нос невнятные фразы. Наверное, молилась. С другого боку раздался слабый женский голос: — Что ж ты, Кузька, делаешь... Зачем крадëшь?.. Миску с дурнопахнущим содержимым передали той женщине. Она подошла к лежащему на полу парню и села рядом. Зачерпнув пальцами немного вязкой массы, она стала наносить еë на глубокие раны потерпевшего, только что омытые водой. Кузьма дëрнулся и со всей силы закусил язык, чтоб не закричать. Мазь была липкой и растекалась медленно — должно быть это мëд с дëгтем. Он ëрзал и кряхтел, мычал и стонал, пока его мать продолжала нашëптывать молитву. — Зачем теперь-то воровать пошëл? Знал же, что пороть будут, зачем пошëл? — бурчал Василий. — За мешок картошки столько натерпелся! — вздохнула Прасковья. — Ну пришëл бы к нам, или вон к Нюрке, ну дали б мы тебе зерна, молока б отлили, а теперь вишь матери опять отмаливать тебя грешного перед Господом Богом за то, что на руку не чист! — А что мне к вам идти, — хрипло отвечал парень, — вы и сами последний хрен с солью доедаете, зачем мне вас обдирать? — И поэтому своровать решил? Кузьма утих, потом снова зашипел от боли и тихо промолвил: — Я сестру накормить хотел. – выдержав паузу, он продолжил. — Что ещё мне оставалось делать? Батëк хозяйство всë пропил: ни коров, ни свиней, даже кур нет. А Катя голодная, так что ж, умирать еë оставить? Да мне, если хотите знать, совсем и не совестно у этого пéнтюха красть, он относится к нам как к скоту, а значит заслуживает того же. Женщина тяжело вздохнула. Что ж поделать, голодают бедные. Надо бы упрекнуть, да жалко юнца. «А Катюшка то у него и впрямь совсем исхудала — смотреть страшно!» — думала Прасковья. Закончив наносить мазь, Нюра взяла с печки чистую ткань. Вместе с Василием они помогли Кузьме сесть и обмотать его вокруг туловища. Накормили его мëдом, напоили водой и велели отдыхать. Изба опустела. Вокруг тишина, все ушли, лишь лики святых наблюдают из угла. Кузьме стало не по себе. Он слегка вздрогнул, вспоминая удары кнута, затем потëр глаза. Вот ведь зараза, ну зачем этой кухарке понадобилось тогда в сарай заходить? Она конечно сразу раскричалась: "Караул!" — тут-то его и поймали. Бежать было бестолку, может даже сильнее влетело бы, потому пришлось сдаться. Потом его повязали, и давай что есть мочи лупить. Ясно дело, мешок у него отобрали сразу. «Да пусть хоть подавится этой картошкой!» — подумал Кузьма. Воровать у помещика ему пришлось не в первый раз, просто до этого не ловили. Он таскал у него овощи и крупы, а однажды даже кусок мяса получилось цепануть. Он тогда принëс его домой и сказал сестре, что это медвежье – она так пищала! Спрашивала: «А медведь большой был?» — а он отвечал: «А то! Жирный такой, в сюртуке с галстуком!». Катя так и покатилась со смеху. «Эх Катька, я б тебе даже жар-птицу поймал, если б ты только попросила!» – пронеслось тогда у него в голове. Кузьма прислонился плечом к тëплой печке. Раны болели, голова трещала, хотелось забыться, но из напитков была лишь вода в тазу.Он вытянул руку и нащупал наверху подушку, набитую соломой. Подложил еë под щëку и благополучно уснул.