Сердечные раны

— Отчего не появлялись вы на балах на прошлой неделе? И вчерашним вечером, однако, я вас тоже не видела. Шуршали подолы, скрипели сапоги, оркестр играл вальс. — С каких пор вы за мною следите? Пурпурные, зелëные и розовые платья мелькали тут и там. — Много чести! Я слежу не за вами, а за вашей репутацией, голубчик. — Хотите сказать, обо мне говорят? Баттман тандю, релевé, разворот и па дэ вальс. — Ещë нет, но очень скоро будут, если вы сию же минуту не утолите моë любопытство. — Ставицкая хитро улыбнулась. Вот ведь плутовка. Ей ничего не стоило пустить о нëм какой-нибудь грязный слушок, и потому Токарев охотно вëлся на еë манипуляции. — Наносил визиты, проводил время с приятелями. Вчера ездил к Картмазову, но не застал его в усадьбе. Константин ненавязчиво хвастал тем, что побывал в резиденции тирана, несмотря на то, что он с ним даже словом не обмолвился. Картмазов собрал вокруг себя столько устрашающих разговоров, что побывать у него, заговорить с ним — все равно что зайти в берлогу разъярённого медведя и выбраться оттуда живым. — Неужели? А видели вы там его сад? Не снëс ли он статуй? — Вы были там? — Было время, он ухаживал за мной, — Варвара уложила руку на плечо партнëра, тот в свою очередь подхватил еë под лопатки. — Задаривал, говорил много приятностей, обещал даже карету свою подарить, с золотой отделкой. И мне конечно, пару раз приходилось бывать в его усадьбе. — И каков он, по любовной части? — Весьма неплох, умеет обольстить! Однако мне наскучили его лесть и обожание, вы ведь знаете, мне не свойственно долго играть. Я известила его о рамках, за которые он не смеет заступить — он был так зол! Какое-то время он слал мне злобные письма, однако вскоре прекратил. Ах, верно. Ставицкая — не просто красавица: одна из самых известных кокеток Петербурга, законодательница моды! Мужчин она никогда не жалела. Те так наивно влюблялись, были готовы на всë ради неë, да что там, на дуэлях за неë стрелялись! Она заставляла каждого из них поверить, что у них есть шанс, когда на самом деле, у них его никогда не было. Она любезничала, но никогда не переходила черту, не смела подать никакого намëка на то, что один из ухажёров нравится ей больше других, все были наравне. Все получали лишь томные взгляды, не дольше пяти секунд, все могли поцеловать еë птичью рученьку, но никогда не обнять, все писали ей письма — никто не получал ответ. Она пыталась поиграть и с Константином, и он даже повëлся, однако поняв, что на ряду с ним за ней бегают еще десять таких юнцов, быстро отстранился — он не любил конкуренцию. — А правду ли говорят о том, что Картмазов прибирает к рукам молодых крестьянок? Вам наверняка известно. — Вы знаете, а я ведь и впрямь видела в его поместье около пяти девочек, эти замарашки бегали тут и там! Ах, он точно их не просто так держит! Жестокий человек! Знаете ли вы что он сделал со своим отцом? Говорят, он убил его на дуэли! — Дуэль с отцом? Что за вздор? — Вот и я говорю, что не дуэль это была, он верно просто застрелил его! Наверняка хотел поскорее избавиться от старика и забрать его состояние. А вы думаете почему он такой богатый? Ставицкая любила сплетни, это была еë стезя. Все слухи исходили от неë, все они соскакивали с еë языка, и не важно наскольно нелепыми они порой были. Она вытянула ножку; баттман тандю, и раз, и два... — Да, отец его имел большие деньги, к тому же иностранцем был. Что вы так смотрите? Неужели не знали? Да-да, иностранцем! Не зря ведь у Картмазова имя не русское! — Позвольте, но ведь отчество-то у него — Михайлович. — Токарев поднял еë руку, она прокрутилась вокруг себя. — Ну и что, думаете не мог он быть каким-нибудь французом? У них популярно нынче русское звучание, à la russe! В документах Мишель, в обществе — Михаил. Константин пожал плечами. Остаток бала он провëл в компании Донаурова, который был на удивление бодр после вчерашнего вечера. Он не ныл и не жаловался на головную боль, а напротив, улыбался и громко шутил. Хотя он, должно быть, просто тряс перьями перед Ставицкой, желая выглядеть как можно лучше в еë глазах. Донауров долго за ней бегает, и конечно же безрезультатно. Константин хотел бы сказать другу о его безнадёжном положении, но тот бы наверняка страшно на него обиделся. К тому же наблюдать за сим представлением доставляло ему некое удовольствие. Собираясь уходить, Токарев подумал, что неплохо было бы заглянуть к Эдуарду, рассказать ему о своей вчерашней поездке, поделиться впечатлениями. С этими мыслями он направился к его поместью. На часах половина десятого, небо стремительно темнело. Было немного прохладно, но в воздухе уже чувствовалось подступающее апрельское тепло. Наконец он разглядел знакомую бордовую черепицу. Какое-то утробное чувство заставило его остановиться, не дойдя до двери. Было слишком тихо. Он оглядел здание. Ему казалось, что дом тоже осматривает его, изучает, вглядывается. Непонятная тревога кольнула где-то под боком. Чувствовалось что вся округа, сад и дом, находились в тяжёлом напряжении. Константин помотал головой — ему всё это чудится! В сумраке всë что угодно покажется жутким, не стоит драматизировать. Он шагнул к двери и постучал. Тишина. Вдруг в глубине дома послышались шаги. Дверь отворилась. Перед собой он увидел Эдуарда. Он был в полубессознательном состоянии, смотрел покрасневшими глазами куда-то сквозь стоящего у порога и медленно моргал. Он выглядел таким же помятым, как цветок, который только что растоптали. Наконец встретившись глазами с гостем, он нахмурил брови, будто пытаясь понять кто перед ним. Затем, не сказав ни слова, Эдуард развернулся и поплëлся в гостиную, его слегка шатало. Константин стоял, не в силах вымолвить и слова. Татищев выглядел даже хуже, чем в их первую встречу, гораздо хуже. Это пугало. Пройдя в прихожую и закрыв за собой распахнутую дверь, он направился вслед за хозяином дома. Все комнаты были погружены в темноту, лишь в гостиной горела одна небольшая свеча. Эдуард рухнул на тахту и закрыл лицо руками. Он издал глухой протяжный стон, в котором слышалось отчаяние. Токарев осторожно присел на стоящее рядом кресло. Какое-то время они молчали, слышалось лишь тяжелое дыхание блондина и тикание настенных часов. На столике стояли графин, бутылки и пара рюмок. В темноте было сложно понять написанное на бутылях, но тусклый свет свечи помог различить слово «абсентъ». Рядом стояли два бутылька с надписью «лауданумъ». На маленьком пуфике рядом с тахтой, на которой лежал Татищев, были разложенны какие-то незнакомые Константину предметы. — Зачем вы пришли? — Сиплый голос разрезал тишину. Константин перевел взгляд на Эдуарда: тот всë также сидел, закрыв лицо руками. Он помедлил с ответом. — Хотел проведать вас. — Он сам испугался того, как хрипло и неуверенно прозвучали его слова. Татищев убрал руки с лица и взглянул на собеседника своими тусклыми зрачками. — Вы совершенно не вовремя. — Вам хотелось бы, чтоб я ушëл? — Нет, — его плечи дëрнулись, — останьтесь. Снова повисла тишина. Татищев неуклюже потянулся за рюмкой. Абсент блеснул ядовито-зелëным. На металлической ложечке лежал кубик сахара. Эдуард взял графин с водой и подлил в рюмку. Кубик растаял. — Вам налить? — Он кивнул на полупустые бутылки. Константин помотал головой. Эдуард поднëс рюмку ко рту и разом выпил содержимое. Он вздохнул. — Вам, наверное, противно на меня смотреть. — Константин не ответил. — Я понимаю, мне тоже неприятно... Быть таким. — Что с вами случилось? Татищев снова дёрнулся. Он посмотрел на Токарева и моргнул. Затем прикусил щëку изнутри и потупил взгляд в пол. Он стал часто-часто моргать, а губы его задрожали. Всë его лицо сжалось в гримасу боли, покрывшись тысячей морщинок. Он страдальчески застонал. — Я безнадëжен! — крупная слезинка скатилась по его щеке. — Я не знаю, что мне делать... Он горько плакал. Слëзы скатывались по шеë, приземлялись на ладони и пальцы, падали на мятую рубашку, покрытую жирными разводами и пятнами от алкоголя. Константин не знал, как его утешить, он ведь в усмерть пьян! Должен ли он его успокаивать? Должен ли вообще что-то говорить? Токарев достал из внутреннего кармана платок и протянул Эдуарду. Тот принял его и стал беспорядочно тереть им глаза, щëки, нос, размазывая слëзы по лицу. Его плач перешëл на лихорадочные всхлипы и вздохи. Он вернул платок владельцу и растрепал свои волосы. — Простите что вам приходится это наблюдать... — он провел по глазам тыльной стороной ладони — ах... Я такой идиот! — Бросьте, со всеми случается. — Вы бы знали, мне такое... Такое приходится терпеть! Я долго не продержусь, я сломаюсь, как сучок под сапогом... Татищев всхлипнул и лëг на спину. Он молчал около пяти минут, прислушиваясь к тишине, а после снова заговорил: — Вы знаете, а ведь от меня все бегут, — пламя свечи качнулось, тени на стене дрогнули. — Все бегут, а вы остались. Почему? Константин задумался. — Не знаю...

***

Браницкий поправил воротник, нацепил шляпу и вышел из дома. Он жил вместе со своей семьëй в просторной квартире на Малой Морской, снимал небольшую квартирку на Невском для учëбы и публицистической деятельности, и в целом жил достойной жизнью молодого студента. Сегодня он решил снова съездить к Картмазову, в надежде что застанет его в усадьбе. Пару дней назад отец сунул ему свëрток бумаг, не желалая слышать никаких возражений. Николая раздражало то, что ему приходится отдавать деньги, которые занимал не он, однако отец уверял, что это научит его ответственности и поможет их семье установить хорошие отношения с Эрнестом Михайловичем. Вот только Николай был категорически против последнего пункта. Он считал, что общество Картмазова вредит ему, и совсем не желал с ним сближаться. Их мнения и взгляды были совершенно полярными, из-за чего, если им приходилось видеться, они вечно спорили и громко ругались. А ведь Браницкому нельзя много кричать: кровь приливает к лицу и у него начинает гудеть голова. Но перечить отцу он не смел, и потому, скрипя зубами, выполнял поручение. До усадьбы он добрался быстро. Подскочив к порогу, юноша отбил быструю дробь по резной двери. Ему открыл слуга средних лет, с выраженными морщинами на лице. — Здравствуйте, могу я увидеть господина Картмазова? — Боюсь, он только что вышел, но должен скоро вернуться. Желаете подождать его здесь? — мужчина указал пригласительным жестом внутрь дома. Николай едва не выругался. — Нет, спасибо. Скажите лучше, далеко ли он ушëл? — Вовсе нет, пошëл проверять владения, там, за двором. Молодой человек кивнул и направился туда, куда указал слуга. Минув сад и двор, он оказался на широком поле. Недалеко от себя он заметил Картмазова, вальяжно шагающего по скошенной траве, переставляя свою лакированную трость с одного места на другое. Браницкий пошëл к нему. Услышав шаги, Эрнест обернулся. На его лице расползлась довольная улыбка, одна из самых раздражительных. — Надо же, Николай Евгеньевич! — воскликнул он. — Я пошëл встречать скотину, а Господь мне вас послал! Николай закатил глаза. — И вам доброе утро. — И с чем же вы, мой рыжий друг, ко мне пожаловали? — Картмазов перебросил трость в другую руку, с интересом поглядывая на юношу. Тот достал из внутреннего кармана своего фрака свëрток бумаг, и протянул их стоящему напротив. — Ах, как это мило! — он повертел их в руках, проверяя подписи и печати. — Передайте вашему отцу мой пламенный привет. Эрнест сунул свëрток подмышку и направился обратно к усадьбе. Браницкий последовал за ним. — Как же все-таки прелестно что вы снова приехали меня навестить! — с напускной радостью сказал помещик. — Как давно я вас не видел! — Я приехал отдать долг отца, не более. — Раздраженно отрезал Николай. Картмазов остановился и, похолодев в лице, посмотрел на собеседника. Во взгляде ничего не читалось. — Разумеется. — Он продолжил идти.