Первый день зимы

      Город двигался, но до конца ещё не проснулся. И редкие, промёрзшие за ночь машины с сонными водителями катились как-то вполсилы, и светофор всё никак не переключался.       «Ну ещё бы, — думала Оля, поглядывая на свою бледную заспанную физиономию в зеркальце заднего вида. — В выходной утром все нормальные люди спят. И только у них поезд в такую рань».       Даже на вокзале люди вроде и спешили, и торопились куда-то, но бежали вяло, вразвалочку и будто бы не всерьёз. Поезд, который ждала Оля, лениво дополз до платформы, и так же лениво из него выкатилась толпа, и когда первая волна людей с чемоданами и баулами немного схлынула, в толпе замаячила лохматая Мишина макушка.       Миша просиял, тоже её заметив, и быстро клюнул её куда-то между щекой и носом, кольнув отросшей щетиной, — она так и не поняла, куда он целился, — но приветствие целиком растворилось в его зычном и протяжном зевке. Оле казалось, что две чашки кофе, горячий душ и промозглый утренний воздух сумели её растормошить, но вот отчаянная Мишина зевота была заразительна, и вместе нормального «привет» она тоже со вкусом зевнула в ответ.       От Миши пахло пыльными подушками, и вид у него был слегка помятый: небритый, коротко стриженные волосы смешно примялись во сне. «Я упала с самосвала, тормозила головой» — Настю угораздило научиться где-то этой фразе, и после того, как Миша подстригся, она с удовольствием его дразнила.       Он весь сжался на ветру и поспешил нырнуть в греющуюся машину, по дороге лавируя между спящими на ходу пассажирами и что-то бурча о том, что в поезде было то душно, то сквозняк. Только в тепле машины, кое-как утрамбовавшись на переднем сидении и подпирая коленями бардачок, он немного оживился и повеселел. Согревшись, приоткрыл окно, закурил, затараторил, как будто усталость и сонливость остались позади, на вокзале. Сразу и на бездомного кота стал не так похож.       Настя на все выходные была у Олиных родителей, поэтому Миша церемониться не стал: кинул сумку в угол, наспех снял с себя ботинки и сбросил штаны. Потом вышла заминка — запутавшись в свитере, Миша неуклюже задел плечом дверь.       — В гостинице авария была, ты прикинь? — орал он на ходу, — Встаём, а воды нет. Идём вниз — говорят, всё, пиздец, труба лопнула. Как хотите, так и мойтесь…       Миша умел, когда ему было нужно, быть тихим и незаметным: он мастерски избегал соседей и как-то так всегда угадывал время покурить, чтобы ни с кем из них не столкнуться. Если вдруг просыпался раньше или вставал среди ночи, то ходил по квартире тихо, как привидение, почти всегда умудряясь её не разбудить. А иногда — как сейчас — он за считанные секунды заполнял собой всё: задевал все углы и все ножки стульев, что были в доме, бился лбом о шкафчики на кухне и придавливал пальцы раскладным диваном. Оля не уставала поражаться тому, как это уживалось в одном человеке.       В ванной зашумела обжигающе горячая вода, и тут же вспотело огромное, ярко освещённое зеркало в ванной — Олина гордость, совсем недавно купленная. Загремели банки с гелями и шампунями, стукнули двери шкафчика, а Миша зашлёпал босыми ногами, отчего-то заметавшись туда-сюда.       — Слушай, Оль, а посиди со мной, а?..       Оля захихикала:       — Ты утонуть боишься, что ли? Давай ты лучше приводи себя в порядок, а я нам поесть сделаю.       В квартире сделалось шумно и будто бы даже потеплело. Как будто Миша и не уезжал.       Через добрых полчаса он вошёл в кухню, весь отмытый до блеска и гладко выбритый, в горячем парном облаке. По всему было видно, что он приводил себя в порядок долго и подробно. И когда он сел за стол, пахло от него уже не поездом, а мылом и свежей прохладой геля для бритья. Только весёлая искра в глазах потухла, и вид у Миши был какой-то понурый.       — Мишут, ты чего такой? — Оля легонько коснулась его босой ступни своей под столом, — Спишь?       После такой дороги — в общем-то, неудивительно. Наверное, он сам ещё не понимал, как он соскучился по нормальной кровати и как ему хочется поспать, вытянувшись во весь рост, а не согнувшись в три погибели на верхней полке.       Миша повёл плечами, толком ничего не ответив, только поковырялся в поджаренной докторской колбасе и погремел ложкой в кружке с чаем. Вид у него был мрачноватый и задумчивый, а переносицу прорезала хмурая складка.       Пока Оля насыпала сахар в чай и размышляла, спросить ещё раз или оставить его в покое, он вдруг выпалил:       — Старый я уже.       Ну, приехали.       — Да ну ладно. В каком месте?       Миша как-то странно дёрнулся и опустил глаза от этого вопроса, будто бы смутившись, но, поколебавшись, выдал:       — Да во всех! Вон, посмотри, я седой уже. Стал бриться — и в зеркале увидел.        Как раз взошло солнце, целясь из окна своим острым лучом прямо Мише в глаз, — очень яркое, но уже по-зимнему холодное, не греющее. Оля пригляделась и увидела в этом ярком свете, что Мишины виски, и правда, чуть тронуло сединой.       — И не только на голове, — Миша подытожил, делаясь совсем грустным, — Буквально до седых мудей дожил, понимаешь.       Доковыряв свою яичницу, он поднялся с табурета, положил тарелку в раковину и грустно поплёлся в спальню. Оля думала, что он решит поспать с дороги, но спать ему явно не хотелось: он долго ворочался и пристраивался поудобнее, пока, наконец, не сел и не потянулся за книжкой, которая ждала его у кровати несколько недель — Оля не стала её убирать. Чтения, впрочем, тоже не получилось: Миша спрятался за книгой, но глаза его уткнулись в одну точку, совсем не двигаясь.       Оля легла рядом: от Мишиных плеч, розовых и распаренных, дышало влажным теплом, жизнью и упрямством, которое не вязалось с его словами и кислым выражением лица. Она аккуратно погладила его висок и коснулась свежей ранки на щеке — видимо, не слишком аккуратно брился.       — Расстроился?..       Миша помолчал. Потеребил ухо, потёр нос, весь насупившись и как бы подбирая слова.       — Да где я, и где седина, понимаешь? Это же бред какой-то.       Оля положила голову ему на плечо, щекой почувствовав приятное тепло его кожи.       — А вдруг тебе пойдёт? Будешь такой импозантный седой мужчина.       Миша даже хрюкнул от смеха.       — Точно. И буду каждый день на канале «Культура» выступать.       — Слушай, у меня была однокурсница — ей только двадцать исполнилось, а она уже начала седеть. Говорила, у неё и мама такая, в тридцать лет была уже совсем седая. Ну, стала волосы красить, подумаешь. Хочешь, мы тебя покрасим?       — Да ну, это вон Андрюхе не лень на это время тратить, а я один раз пробовал — и через месяц надоело. Подкрашиваться ещё потом, не…       Миша снова замолчал, но как будто немного успокоился и повеселел.       Оля вдруг вспомнила, что он сказал на кухне, и едва подавила смешок. Подцепив пальцем резинку его трусов, она легонько ей щёлкнула.       — Дай хоть посмотрю.       — Чего?       — Дай посмотрю седину эту твою ужасную.       Миша прыснул, но всё же отложил книжку и приспустил трусы в молчаливом жесте: «На, любуйся!».       Оля проследовала взглядом вниз по тёмной дорожке от Мишиного пупка к подстриженным волосам у него на лобке — видимо, именно за стрижкой, при ярком свете в ванной, он и сделал своё ужасное открытие. Несколько волосков и правда были светлые, седые, и все они почему-то были только с правой стороны — Олю это позабавило. Она мягко прошлась по его лобку рукой, и короткие жёсткие волосы приятно щекотнули её пальцы.       — А что, это тоже импозантно.       Миша покосился на неё с недоверием, но, когда она нежно поцеловала его в живот, его губы тронула улыбка. Оля почувствовала, как его бёдра мягко, в предвкушении, дрогнули под её руками, когда она спустила резинку его трусов ещё пониже. Он фыркнул, еле сдерживая смех:       — Только с этим на «Культуру» уже не сходишь…       Он шумно вздохнул, когда Оля накрыла его своей ладонью — неспешно и почти не двигая ей, а только чуть качнувшись ему навстречу, пока не почувствовала, как участилось его дыхание. Его горячая рука убрала ей волосы за ухо и легла ей на плечо.       Ей было жаль, что она не видит его лица, но она и так легко могла себе его представить — ей нравилось смотреть на него в такие моменты, и она уже точно знала, как дрогнули его тёмные ресницы, как он прикрыл глаза и приоткрыл рот, а между бровями легла складка, — но не сердитая, не хмурая, а совершенно особая…       К прохладному запаху геля для душа примешался Мишин собственный запах тела, терпкий и горячий, от которого приятно потеплело в животе. Она оторвалась от него с каким-то совершенно неприличным влажным звуком, чтобы отдохнуть, и, пользуясь, этой передышкой, снова прильнула губами к его лобку.       — Какой ты у меня красивый, — она шепнула, почти не отрываясь губами от его разгорячённой кожи и помогая себе рукой, — самый-самый…       Миша неожиданно вздрогнул, сдавленно вскрикнул, напрягся всем телом — его рука сжалась у неё на плече, а по бёдрам под её ладонями как будто прокатилась мелкая, едва ощутимая волна — и тут же устало обмяк.       — Блин…       Подняв взгляд, Оля увидела, как Миша сидит, привалившись к спинке кровати, сердито поджав губы. Чуть отдышавшись, он полез в ящик прикроватной тумбы за пачкой салфеток, и, повозившись, протянул ей несколько, чтобы она вытерла руки и щёку.       — Извини, — он пробормотал, виновато насупившись, — я даже перед поездом не подрочил, всё как-то некогда было.       — Да не переживай так. Выспишься — наверстаем.       Оля снова поцеловала его в живот и игриво ткнулась в него носом, чтобы приободрить. Немного обидно было за такой неожиданный финиш, но после такой долгой поездки странно было ждать чего-то другого. Миша чуть дёрнулся от щекотки, но улыбка теперь уже казалась не вымученной, а искренней. Он снова провёл рукой по её волосам, убирая чёлку у неё с глаз, и потянул её к себе, чтобы она легла рядом.       — Я тебе свитер чёрный куплю, вот, — Оля устроилась к нему под бок, уже не пытаясь бороться с очередным приступом зевоты, — будешь весь такой солидный. Тебе пойдёт, точно говорю.