The Nobodies

      Небо было тёмным, и на нём так чётко виднелись звёзды, будто кто-то рассыпал по нему золотые блёстки. Я часто смотрю на небо. Не потому что я какой-то романтик или мечтатель. Всё гораздо приземлённее. После избиений, когда я прихожу в сознание, я чаще всего нахожу себя именно лежащим на земле, и когда открываю глаза — передо мной раскинуто небо.       Иногда я думаю, что было бы неплохо умереть вот так — глядя вверх, в пустоту. Красиво. Почти поэтично. Только умирать мне пока не дают. Они слишком жадные. Им нужно, чтобы я жил. Чтобы я продолжал быть их развлечением.       Я не спрашиваю, почему. Ответы давно уже не важны. В городе вроде нашего не нужно повода, чтобы стать чужим. Достаточно одного пятна на фамилии, и оно разрастается, как плесень.       Моя мать — их любимая тема. Иногда я думаю, что она им даже дороже, чем я. Её имя произносят чаще, чем моё. Они даже забывают, что я живой человек, у которого есть своё лицо, голос, мысли. Для них я просто «сын проститутки». Я пытался доказывать, что не такой, как она. Когда-то. Давно. Пытался быть лучше, умнее, тише. А потом понял: чем меньше я говорю, тем реже у них возникает желание бить в лицо. Потому что молчание их раздражает меньше, чем слова.       Я всегда думал, когда им наскучит эта тема с моей матерью, а потом понял – никогда. В этом маленьком городке молодёжи совсем нечего делать, и раз уж они нашли себе развлечение, то вряд ли так легко о нем забудут. Мне "посчастливилось" играть роль жертвы. Когда я был помладше я постоянно плакал и обвинял мать, ведь это ее вина, ее ноша, почему же за неё оплачиваю я? А потом, после бесконечных издевательств, я потерял интерес её обвинять. Я потерял интерес ко всему.       Иногда мне кажется, что звёзды тоже наблюдают за мной. Не сочувствуют — просто смотрят. Бездушные точки света, которым всё равно, сколько раз меня сегодня ударили. Наверное, это и правильно. Если бы я жил, надеясь на чьё-то сочувствие, я бы давно сошёл с ума.       Холод от земли просачивается сквозь одежду, но я не двигался. Пусть. Так даже лучше — легче забыться, стать чем-то неживым. Я часто представляю себя камнем. Камни не чувствуют. Их никто не винит и не упрекает. У них нет имён, и у них нет матерей.       Я не ненавижу свою мать. Уже нет. Ненависть — это роскошь. Её нужно постоянно подпитывать, беречь, поливать как растение. А у меня просто не осталось сил. Всё, что у меня есть — это небо над головой и боль, которая снова расплывается по телу.       Я медленно приподнялся, сел. Тело ломило, а правой рукой было невозможно двигать из-за адской боли. Интересно, они хотят, чтобы я сам умер? Доведение до самоубийства – такое громкое словосочетание. Особенно, если ты решаешь покончить с собой в учебный день, стоя у края крыши на глазах у всей школы, где учителя кричат и бегают в панике, а психолог пытается уговорить тебя отойти от края, пока тебя снимают на камеру для сенсации в новостном канале. Такое клише для слезливых дорам. Только правда в том, что в этом городе, из моей смерти точно не слепят контент. Это ведь так предсказуемо. Да и кому есть дело до разбившегося всмятку первокурсника.       Я усмехнулся, хотя губы едва шевелились. Больно. Даже смеяться — больно. Ирония в том, что я всё ещё жив. Сижу здесь, на холодной земле, как очередной мусорный мешок, выброшенный за городскую черту. Не решаюсь ни уйти, ни исчезнуть. Если бы я действительно хотел умереть — я бы сделал это давно. Но дело в том, что я не хочу умереть. Я просто не хочу жить так. Большая разница, правда?       Я осторожно встал. Нога предательски подогнулась, но я, цепляясь за ствол дерева выпрямился. Улица впереди пуста, будто вымерла. Никто не ждёт меня дома. Никто не ждёт вообще.       Придя домой, я завалился на кровать не в силах на что-то большее. Помыться бы не помешало, вся моя форма была в пыли и в крови. Но как только моё тело оказалось на кровати, которую я не заправлял, может быть, месяц, а то и два, мне стало все равно и на свою грязность.       Завтра, кажется, четыре пары. Я не подготовил доклад для семинара по философии. А ещё я не постирал свою общепитовскую форму, ведь после пар, завтра, меня ожидала смена в местной забегаловке. Иногда туда заходят мои драгоценные одногруппники, которые являются причиной моих постоянных побоев. И так как я работаю на кухне, а не в зале, я без зазрения совести плюю им в бургеры. Вроде такая мелочь, а приятно.       Иногда я думаю, что вся моя жизнь — это череда просроченных дедлайнов и недостижимых норм. Все чего-то от меня хотят. Очередной доклад, смена, отчёт. Невыносимо смешно, что никто не задумывается, почему я всё время такой уставший. От подушки пахло несвежей головой. Простыня сбилась в комок где-то у ног. Комната — как помойка. Но эта помойка — единственное место, где меня никто не трогает.       Я проснулся от боли. Не от звука будильника — тот давно перестал меня будить. А именно от боли. Глухой, тупой, расползающейся волной по всей правой руке. Сначала я даже не понял, что происходит. Просто попытался повернуться на другой бок, но тело резко дёрнулось — и я застонал сквозь стиснутые зубы. Рука пульсировала, как будто внутри забилось второе сердце. Ладонь налилась тяжестью, как свинцом, а пальцы почти не двигались. Я попытался согнуть локоть — и всё внутри будто взорвалось. Я резко сел. Пот прошиб лоб, будто я пробежал марафон. Я посмотрел на руку. Она уже начинала опухать. Синяк расползался от запястья к локтю, под кожей сине-лиловыми пятнами выступала кровь. Это уже не просто ушиб. Я чувствовал, что внутри что-то не так. Как будто кости больше не лежат, как должны.       Дрожащей левой рукой я попытался поднять телефон. Девять утра. Я проспал первую пару. Рука снова дёрнулась, и я зашипел. Мысли путались. Встать, умыться, добраться до больницы? Я сел на край кровати, сгорбившись, прижимая руку к себе. Она словно жила своей жизнью — злая, чужая, бьющая болью с каждым вдохом.       Мир казался туманным, но в этом тумане я видел ясно: сегодня мне будет особенно тяжело делать вид, что всё в порядке.       Я еле доплёлся до ванной, рука пульсировала, будто в ней жил бешеный зверь. Хотелось просто смыть с себя всю эту грязь, пыль и кровь — хоть как-то почувствовать, что я ещё человек, а не ходячая рана.       Вода была холодной, сначала резанула кожу, а потом медленно согревала, разбивая жестокий клубок боли внутри. Я оперся спиной о кафельную стену и медленно сполз вниз, пока не сел, позволяя струям омывать меня. Вода стекала по волосам, по лицу, и, казалось, забирала с собой хотя бы часть боли, которая всё равно полностью не уходила.       Но даже здесь, в безопасности ванной, было тяжело. Каждое движение давалось с усилием. Когда я попытался поднять руку, острый колющий удар пронзил локоть, заставив выдавить сквозь зубы приглушённый стон. Я опустил руку, позволяя ей болеть дальше в тишине.       Одеваться было настоящим испытанием. Натянуть рубашку на распухшую руку — это пытка. Я попытался просунуть руку в рукав, но боль была такой сильной. Снова и снова пытался. Каждый раз — резкий спазм, холодный пот, тёмные пятна перед глазами. В конце концов я просто натянул рубашку, чуть не крича от боли, но стиснул зубы.       Сидя на краю кровати, держа руку на коленях, я пытался заглушить жгучую боль, которая с каждой минутой становилась всё невыносимей. Деньги. Оставшиеся последние сбережения в потёртом кошельке, которые я копил на мелкие нужды, — на проезд, на еду, на что угодно, кроме врачей.       Но теперь выбора не было.       Дрожащими пальцами я пересчитал купюры. Недостаточно, чтобы решить все проблемы, но хватит, чтобы доехать до больницы и заплатить за прием. В глубине души я знал — если промедлю, станет только хуже. И эта мысль жгла сильнее, чем сама боль.       Я вышел из дома, хлопнув дверью так, будто пытаясь оттолкнуть от себя всё это дерьмо. На улице город казался таким же безжизненным, как и я. Пустые тротуары, редкие прохожие, которые даже не взглянут в мою сторону.       Больница была старой и шумной, пахла лекарствами и страхом. Я стоял в очереди, прижимая руку к телу, стараясь не показывать, как сильно она пульсирует. Когда наконец меня вызвали, врач взглянул на руку и сразу понял — здесь не просто ушиб. Я услышал слово «перелом». И вдруг внутри что-то сломалось не хуже моей кости.       Вышел из больницы уже с гипсом на правой руке. Он был тяжёлым и громоздким, словно дополнительная ноша, которую я теперь должен нести. Стоял на крыльце, как вкопанный, и никак не мог сдвинуться с места.       Все деньги — последние, что у меня были — ушли на приём, на рентгеновский снимок и на гипс. Зарплата в забегаловке — ещё не скоро, а работать с такой рукой теперь невозможно. Я больше не смогу даже толком подать заказ, не говоря уже о том, чтобы резать, мыть посуду или делать что-то ещё.       В голове роились мысли — злые, безысходные. Лучше бы я сломал ногу, ногами работать не надо.       Домой я шёл медленно, думая о том, как жить без денег. Помощи просить не у кого. Так бы и закопался в своих мыслях, если бы не ударивший меня по лбу красивый витиеватый серебряный крестик, висящий на ветке дерева.       Крест? Я не смог не усмехнуться и снял крестик с ветки, внимательно разглядывая его. Откуда он здесь взялся. Я сжал его в ладони, ощутив прохладу металла. Осмотрелся зачем-то, будто ворую у кого-то. Сначала хотел забрать его с собой, но потом всё же повесил обратно на ветку — туда, где он и висел.       Я уже собирался идти дальше, как вдруг сзади раздался всплеск воды. Я вздрогнул и обернулся. Недалеко начиналась тропинка, ведущая к старому пруду — место, про которое почти никто не вспоминал. Оно было скрыто за деревьями, заросшее и забытое. Говорили, когда-то там водились карпы.       Я осторожно подошёл ближе. Трава у берега была примята, а рядом на земле лежала аккуратно сложенная одежда — тёмная рубашка и брюки. Всё выглядело сухим и чистым, будто оставлено кем-то не случайно. Потом снова — всплеск. И из воды, медленно, без суеты, словно ему не холодно, не тяжело, не страшно, вынырнул человек. Капли скатывались по его коже, по ключицам, по рёбрам. Волосы, светные и гладкие, липли ко лбу и шее. Он не плыл к берегу, не отряхивался, не прикрывался — просто стоял, по пояс в воде, и смотрел на меня. Его взгляд был странным — не настороженным, не враждебным, но и не пустым. Скорее… спокойным. Почти равнодушным. Как будто это я оказался в неожиданном месте, а он — здесь был всегда.       Парень вышел из воды молча. Он не обернулся на меня, не прикрылся, будто моего присутствия попросту не существовало. Капли стекали по его телу, по ногам, по рукам — и он двигался с какой-то почти надменной медлительностью, словно знал, что всё вокруг принадлежит ему. Даже эта тишина.       Он прошёл к берегу, где лежала его аккуратно сложенная одежда, и начал одеваться прямо на мокрое тело. Движения были механичными, чёткими, словно он делал это сотни раз.       Я стоял как вкопанный. Ничего не говорил. Даже дышать будто забыл. Когда он прошёл мимо, то на секунду остановился у дерева, снял крестик с ветки и повесил его себе на шею. Металл сверкнул в свете солнца.       Только тогда он наконец-то взглянул на меня. Словно только сейчас заметил. Хотя мы оба знали — он видел меня с самого начала. Его взгляд был… ленивым. Скользким. Как у человека, которому даже неинтересно, кто перед ним.       Он чуть склонил голову набок и сказал: — Жалкий вид. Даже дохлая собака вызывала бы больше уважения.       Он не стал ждать реакции — просто развернулся и пошёл прочь, оставляя за собой мокрые следы на тропинке.       И я рассмеялся. Сначала коротко, глухо — почти сдавленно. А потом всё громче, хрипло, до боли в животе и прострелов в сломанной руке. Я не знал, как остановиться. Смех вырывался сам, как судорога, как рвота. Мне не было смешно. Из-за того, что не мог прийти в себя, мне даже пришла в голову пугающе спокойная мысль: я, наверное, сошёл с ума.       Когда смех, наконец, прекратился, я осел на землю, облокотившись спиной о ствол дерева. Сил больше не было. Ни физических, ни моральных. Меня как будто вынули из самого себя, оставив только оболочку, и даже она трещала по швам.       А хорошо это он придумал с дохлой собакой. Так меня ещё не оскорбляли — хоть какое-то новшество. Не то чтобы я коллекционировал обидные прозвища, но эта фраза достойна уважения.       Но кто это вообще был?       Когда я наконец добрался до дома, не было ни капли сил. Дверь как будто стала тяжелее обычного — я толкнул её плечом и прошёл внутрь. В квартире пахло пылью, сыростью и застоявшейся тишиной.       Свалив рюкзак на пол, я машинально огляделся. В углу всё ещё лежали пустые коробки от лапши, пара грязных тарелок с запёкшимися остатками еды стояли на подоконнике. Какое-то гнилое яблоко, похоже, начало свой путь в вечность прямо на моём письменном столе.       Я попробовал поднять пару грязных чашек левой рукой, но резкая боль в сломанной правой тут же напомнила, что геройствовать не получится. Я стиснул зубы. – Да пошло оно всё к чёрту, – выдохнул я, даже не пытаясь навести порядок.       Я не раздевался. Просто рухнул на кровать лицом вверх. Подушка казалась слишком жёсткой, гипс неудобно давил, но мне было всё равно. Я просто хотел провалиться сквозь матрас, пол, фундамент — и исчезнуть.       Проснулся я оттого, что в комнату лез яркий оранжевый свет — вечернее солнце било прямо в глаза, будто специально пыталось выжечь мне сетчатку даже сквозь закрытые веки. Было уже около шести. Я проспал почти весь день, в том числе свою смену.       Справка! Я схватил измятый листок с подписью врача и печатью и кое-как напялил худи. С гипсом всё было ужасно неудобно, рукав пришлось надеть поверх. Я спешил как мог — по узким улочкам Алника, мимо туристов, местных старушек с собаками, студентов с кофе в руках, пока не свернул на Нарроугейт и не добежал до вывески «Grill Boss» — небольшого местного заведеньица с жирным, вечно мигающим неоном.       Я вошёл, и воздух, пропитанный маслом и приправами, ударил в лицо. За стойкой стоял менеджер — мистер Кейн. Лет сорока, с лысеющей головой и постоянным выражением брезгливости. – Ты опоздал на два часа, – сказал он, даже не глядя на меня. – У меня перелом. Я принёс справку, вот... – я протянул бумагу, чувствуя, как ладонь взмокла. Он взял справку, мельком глянул и хмыкнул. – Нам не нужны инвалиды, Тео. Ты ж не фронтовик. Уволен. Верни форму, и чтоб я тебя больше тут не видел. – Что?.. – я даже не сразу понял. – Но это временно. Мне просто нужно… – Сказал же, всё. Не порть аппетит посетителям своим убитым видом, – он повернулся к кому-то в зале и подмигнул, как будто отпустил какую-то гениальную шутку.       Я стоял молча. Меня будто опрокинули внутрь самого себя. Он вернул справку, сложив её вчетверо, и сунул мне. Я не стал спорить. Не потому, что не было сил, — потому что это было бессмысленно.       Выйдя на улицу, я машинально натянув капюшон. Дверь «Grill Boss» захлопнулась у меня за спиной с мерзким щелчком, как будто выплюнула меня. Узкая улочка Нарроугейт была почти пуста — пара туристов с картой, идущие куда-то в сторону замка, и мальчишка, пинающий пластиковую бутылку.       Свернув за угол, мои ноги сами понесли меня по знакомому маршруту — вниз, к Баилифгейт. Здесь дома были старые, с облупившейся штукатуркой и заросшими плющом стенами.       Я просто шел бесцельно. Мимо старой библиотеки с выбитым стеклом, мимо паба «The Dirty Bottles», где, как всегда, кто-то пьяно спорил, мимо кирпичных домов, где окна светились тёплым светом, чужим уютом.       Я остановился у кованого забора возле кладбища при церкви Святой Марии. Сюда редко кто заходил в это время. Небо начинало темнеть, в окнах церкви уже горел мягкий свет, и сквозь витражи он лился наружу, окрашивая камни в тускло-жёлтые оттенки.       Меня уволили. Официально. Теперь у меня нет работы, и единственное, что я имею –– только гипс, затхлая квартира и пустой кошелёк. Чувство, будто меня снова выбросили наружу, как мусор.       Было тихо. Даже слишком. Только вдалеке кто-то хлопнул дверью машины и крикнул: «Чтоб ты сдох!». Я бы не возражал.       Я толкнул калитку и вошёл на кладбище. Дорожка была выложена неровным камнем, местами заросшим мхом. Воздух пах увядшими цветами, сырой землёй и чем-то пыльным, старым — будто сама смерть здесь уже давно поселилась и чувствует себя как дома. Я шёл медленно, читая надписи на могилах: «Мэри Элдвуд, мать троих… 1892—1951» «Арчибальд Фостер, любимый дед» «Люси — так рано ушедшая»       И что-то в этом было успокаивающим. Они больше не чувствуют боли. Их никто не увольняет, не ломает руки, не плюёт в спину, не смеётся вслед. Они просто... лежат. Спокойно. Навсегда.       Я свернул с тропинки и прошёл между двумя чёрными плитами, остановившись у могилы с крестом, на которой не было никаких опознавательных знаков. Безымянная. Наверное, никто уже не помнит, кто здесь лежит. Впрочем, это же идеальное место для меня, верно?       Я медленно опустился на колени, потом лёг прямо на землю, раскинув руки. Холод прошёл сквозь одежду мгновенно, земля была сырая и жесткая, но мне было всё равно. Я закрыл глаза, и представил, что я один из них. Что моё имя — уже где-то в архивах, что кто-то когда-то поплакал, а потом забыл. Что моя боль — наконец-то закончилась. Никаких мыслей, никаких звонков, никаких голосов, шепчущих за спиной. Только тишина. Только земля.       На секунду мне действительно показалось, что я растворился. Что всё — сон, что жизнь, или я сам — не имеют значения. Было так легко, что я даже не сразу понял, что по щекам текут слёзы. Наверное, впервые за всё это время.       Ветер усилился, и крест над моей головой заскрипел, будто жаловался на собственное существование. Я всё ещё лежал на сырой земле, глядя вверх, когда вдруг что-то чёрное и тяжёлое опустилось на левый луч ажурного креста.       Ворон.       Он сел плавно, точно, будто заранее знал, куда хочет приземлиться. Его перья были блестящими, почти маслянисто-чёрными, а глаза — бездонные, как тьма без света. Он посмотрел прямо на меня, наклонив голову немного вбок, будто изучал.       Мы смотрели друг на друга. Я — снизу вверх, он — сверху вниз. И вдруг я почувствовал, как по коже поползли мурашки. Не от страха. От... чувства, что я больше не один. – Что, тоже пришёл посмеяться? — прошептал я, и горло сжалось.       Ворон не каркнул. Не вспорхнул. Только продолжал смотреть. Я не знал, как долго длилась эта странная тишина — секунда или целая вечность — но в какой-то момент он раскрыл крылья и, не издав ни звука, слетел вниз. Я дёрнулся, инстинктивно прикрыв лицо рукой, но он не коснулся меня. Только прошёл впритык, коснувшись моего плеча кончиком крыла, и направился куда-то между могил.       Я медленно сел, провожая его взглядом. Воздух как будто стал гуще, тише. Как перед бурей. – Он часто прилетает, – раздался голос у меня за спиной.       Я вздрогнул и резко обернулся, сердце застучало сильнее — не от страха, а от внезапного чувства, будто меня поймали за каким-то сокровенным занятием. Передо мной стоял высокий молодой парень. Вечернее небо за его спиной делало его почти силуэтом, словно фигуру на старой фотографии. Лицо я узнал сразу.       Тот самый. Из воды. С крестом. С унижением на губах и голой спиной, блестящей от капель. Только теперь в его глазах не было насмешки — лишь холодное спокойствие, словно он знает то, что другим недоступно. – Ты кто? – спросил я. Он легко улыбнулся, но улыбка была с оттенком чего-то скользкого. – Я младший служитель церкви Святой Марии. Зовут меня Джулиан. – Джулиан… – я повторил имя, чувствуя, как оно звучит слишком официально для такого маленького городка. – Знаешь, Тео… – Джулиан сделал шаг вперёд, и теперь между нами было всего несколько шагов. – Ты выглядишь здесь, на кладбище, куда живее, чем в городе. Его светлые кудрявые волосы слегка развевались на вечернем ветру, создавая странный контраст с глубокими чёрными глазами — словно две бездонные дыры, в которых тонул весь свет вокруг.       Он был одет в строгий тёмный костюм, белую рубашку и аккуратно завязанный галстук. На шее блестел серебряный крестик, который мне уже довелось видеть сегодня днем. – Эта могила… говорят, здесь похоронен человек, который был проклят. Я напрягся. Атмосфера вокруг будто похолодела. – Говорят, его дух до сих пор блуждает здесь ночью, и если ты слишком долго смотришь на этот крест, можешь услышать его шёпот. Шёпот, который сводит с ума.       Джулиан на секунду замолчал, и я уже приготовился к продолжению, но вдруг он рассмеялся — звонко и неожиданно. – Шучу! – сказал он, улыбаясь с лёгкой насмешкой. – Хотел проверить, насколько ты впечатлительный.       Он снова посмотрел на меня с этим своим высокомерным выражением. – В любом случае, не стоит слишком долго зависать на кладбище в одиночестве, Тео. Тут даже мёртвые иногда жалуются на скуку.       Я не выдержал и спросил: – Что ты сегодня днем делал в пруду? И… откуда ты вообще знаешь моё имя? Джулиан улыбнулся — холодной, почти издевательской улыбкой. Его чёрные глаза сузились, словно подглядывали сквозь меня. – Пруд — не просто место для умывания, – сказал он тихо, почти шёпотом, – там вещи происходят, о которых лучше молчать. Он сделал паузу, его взгляд пронзал меня насквозь: – А твоё имя? Ха. Слухи в нашем городке распространяются быстрее, чем ветер. Особенно, когда речь идет о таких как ты.       Я почувствовал, как в груди всё сжалось. Его слова резали, как лезвие. Он повернулся и, не дожидаясь ответа, сделал несколько шагов в сторону кладбища, оставляя меня с холодом и тяжестью в душе.